Бесплатный фрагмент - Феномен «Маугли»: Истории детей, выросших среди животных

от автора

Истории о детях, выросших среди животных или в полной изоляции от общества, будоражат воображение людей и вызывают острый интерес. За последние четыреста лет было официально зарегистрировано около шестидесяти подобных трагических случаев. Отношение к таким детям менялось со временем, отражая эволюцию общественных и научных взглядов.

В Средневековье их судьба была печальна: одних считали одержимыми злыми силами, других — божьими посланниками, но учать и тех и других была далеко не завидной.

В эпоху Просвещения, напротив, феральные дети стали объектом пристального внимания, призванным подтвердить теорию Руссо о "благородном дикаре". Однако реальность оказалась далека от идеализированных представлений. Вместо мудрости природы – когнитивные нарушения, вместо благородства – борьба за выживание, вместо гармонии – неспособность адаптироваться. Феральные дети стали живым доказательством того, что вне общества человек не обретает себя, а теряет.

В XIX–XX веках "маугли" перестали быть предметом философских споров и превратились в уникальные объекты клинических исследований, позволяющие изучать механизмы речи, сознания и социализации. И только сегодня, освобождаясь от предрассудков, мы начинаем видеть в них то, чем они всегда были: жертвами жестокости, социального неравенства и преступного равнодушия.

В этой книге собраны как громкие, официально задокументированные случаи, так и легенды, пересказанные из уст в уста. Важно понимать: это не вымышленные истории, а подлинные свидетельства о судьбах, разрываемых между миром людей и природой.

Вы узнаете о Джоне Ссебунье из Уганды, вскормленном обезьянами, который нашел себя в пении, превратив травму в искусство. Об Оксане Малой с Украины, лишенной родительской заботы и нашедшей утешение в общении с животными. О Джинни, семья которой стала для нее тюрьмой, обрекшей на долгие годы молчания и изоляции. Мы проследим их путь от полного отчуждения до мучительных попыток возвращения в человеческий мир. Эти истории – не просто хроника выживания, это свидетельства о пределах человеческой психики, о силе духа и о цене, которую приходится платить за возвращение к себе.

Легенда о Ромуле и Реме

Рассвет окрасил воды Тибра в багровые тона. Река, бесстрастная свидетельница человеческих судеб, вынесла на илистый берег хлипкую плетёную корзину, из которой доносился слабый плач двух младенцев.

К берегу, привлеченная звуком, вышла волчица. Склонив морду над корзиной, она уловила не запах добычи, а жалкий трепет угасающей жизни. Что-то, глубже звериного инстинкта, шевельнулось в её свирепой душе — быть может, отголосок недавней потери. Осторожно, чтобы не повредить, она подхватила корзину и понесла в своё логово — в пещеру Луперкал у подножия Палатинского холма. Это путешествие от реки к пещере стало символическим переходом из мира человеческой жестокости в мир инстинктивной, но спасительной заботы. В сыром полумраке она стала для них матерью. Её молоко, густое и живое, дало им не просто жизнь, а начало истории о двух братьях-близнецах, основателях Рима.

Легенда о Ромуле и Реме – один из ключевых мифов основания Рима. В различных источниках она излагается с небольшими вариациями, но основные элементы остаются неизменными.

Согласно легенде, Ромул и Рем были братьями-близнецами, рождёнными от весталки Реи Сильвии и бога Марса. Рея Сильвия была дочерью Нумитора, царя Альба-Лонги, свергнутого с престола своим братом Амулием. Желая устранить любую угрозу своей власти, Амулий заставил племянницу стать весталкой, жрицей богини Весты, давшей обет безбрачия. Однако Марс, бог войны, соблазнил её, и она родила близнецов.

Узнав о рождении близнецов, Амулий приказал утопить их в Тибре. Слуга, не решившийся на убийство, оставил младенцев в корзине на берегу. Течение прибило её к подножию Палатинского холма. Там детей нашла волчица (по другой версии – жена пастуха Акка Ларентия, которую в народе прозвали lupa, то есть «волчица» или «блудница»), выкормившая их своим молоком. Впоследствии братьев подобрали и воспитали пастух Фаустул и его жена Акка Ларентия.

Возмужав, Ромул и Рем узнали тайну своего рождения и отомстили Амулию, убив узурпатора и вернув трон деду Нумитору. Не желая оставаться в Альба-Лонге, братья решили основать собственный город там, где были спасены волчицей.

Между ними разгорелся спор о месте для города и о том, кто будет править. Для разрешения спора они прибегли к ауспициям – гаданию по полёту птиц. Рем первым увидел шесть коршунов, Ромул же позднее – двенадцать. Каждый счёл это своей победой: Рем – потому что был первым, Ромул – потому что увидел больше птиц. Ссора переросла в конфликт, в ходе которого Ромул убил Рема. Согласно альтернативной версии, Рем был убит за то, что в насмешку перепрыгнул через священную городскую черту, только что проведённую Ромулом.

Это событие легенда датирует 21 апреля 753 года до н. э. Основав город, Ромул дал ему своё имя – Рим (Roma) – и стал его первым царём, заложив основы государственного устройства.

Но если история о братьях, вскормленных волчицей, — всего лишь прекрасный вымысел, то последующие повествования в большинстве своём — суровая реальность. Они лишены героического пафоса и божественного вмешательства, их страницы не украшены лавровыми венцами побед. Это трагические, а порой шокирующие свидетельства того, что происходит с человеком, выпавшим из лона общества.

Дикие дети Гессенских лесов: Между легендой и реальностью

Лето постепенно уступало место осени, золотя кроны деревьев. Именно в этот переходный период, когда мир словно замирал в преддверии зимней спячки, лес явил миру свою тайну. Ганс, сын лесника, человек угрюмый и немногословный, чья жизнь, как и жизнь его отца и деда, проходила в лесу, отправился проверить ловушки на куниц. Он знал каждый ручей, каждую поваленную сосну, каждого угрюмого филина, ухающего по ночам. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле причудливые узоры.

Внезапно краем глаза он заметил мелькнувшее движение в густом кустарнике. Сначала подумал, что это лиса, но что-то в этом движении было неправильным, неестественным. Ганс медленно приблизился, держа наготове свой охотничий нож. В кустах, свернувшись калачиком у корней огромного бука, сидело существо, лишь отдалённо напоминавшее ребёнка. Его кожа была покрыта грязью и ссадинами, волосы спутаны в колтун, больше похожий на гнездо птицы. Ребёнок был гол, лишь жалкие клочья грязной ткани обвивали его бёдра. Самое ужасное было в его поведении: он не плакал, не звал на помощь, а сидел неподвижно, смотря на Ганса звериным, немигающим взглядом. Его скрюченные пальцы сжимали горсть земли. Он не испугался, лишь настороженно наблюдал, оценивая возможную угрозу.

Ганс опустился на колени. Никогда в жизни он не видел ничего подобного. Это был ребёнок, но ребёнок, лишённый всего человеческого, дикий, словно рождённый и воспитанный самим лесом. «Эй… ты… ты кто?» — прохрипел Ганс, протягивая руку. В ответ ребёнок зарычал, как дикая кошка, и отполз дальше в кусты. Ганс замер, не зная, что делать. Он медленно отступил, достал из сумки кусок хлеба и положил его на землю. Ребёнок, выждав, пока Ганс не отошёл достаточно далеко, молниеносно схватил хлеб и жадно принялся его есть, глотая куски целиком.

Эта тревожная находка лесника — лишь один из отголосков, пролог к целому пласту преданий, укоренившихся в этом краю. Она перекликается с другими историями, со временем ставшими частью средневековых легенд о так называемых «детях-волках» из гессенских лесов. Наиболее раннее упоминание, зафиксированное в записях бенедиктинских монахов, относится к 1304 году. Монахи утверждали, что обнаружили восьмилетнего мальчика, который провёл среди волков около пяти лет, и хищники, словно заботливые родители, «окружали его в холодную погоду и кормили лучшим мясом с охоты». Ещё один случай, якобы произошедший в 1344 году в регионе Веттерау, рассказывал о мальчике, прожившем с волками целых двенадцать лет и, по счастливой случайности, дожившем после пленения до глубокой старости.

Все эти описания поразительно схожи: передвижение на четвереньках, неразборчивые звуки вместо речи, отвращение к варёной пище. Однако современные исследователи видят в этих общих чертах не столько доказательство правдивости, сколько отражение устойчивого фольклорного мотива «дикого ребенка», широко распространённого в средневековой Европе. Эти детали скорее выдают общность мифологического мышления, чем документируют реальные события. Основная проблема изучения заключается в отсутствии современных тем событиям документов. Например, описание случая 1341 года, которое мы находим в «Гессенских хрониках» Вильгельма Дилиха, было составлено лишь в 1608 году — спустя 267 лет. Скорее всего, хронист записал не документальный отчёт, а устоявшееся местное предание, придав ему характерные, узнаваемые черты.

Истории о «мальчиках из гессенского леса» следует рассматривать сквозь призму их эпохи. Частые голодные годы и эпидемии XIII—XIV веков заставляли крестьян бежать в леса, а высокая детская смертность и отсутствие системы опеки означали, что брошенные дети могли пытаться выжить в диких условиях. Вера в «диких людей», обитающих на окраинах цивилизации, была повсеместной. Эти легенды служили инструментом для осмысления социальных явлений: бродяжничества, психических отклонений, жестокости. Дикий ребёнок становился символическим отражением страха перед потерей человеческого облика и возвращением к дикости.

Предположить, что происходило с такими найденными детьми, задача сложная, но, исходя из нравов эпохи, можно реконструировать наиболее вероятные сценарии. Средневековое общество, глубоко религиозное, воспринимало «иное» с подозрением и страхом. Дикий ребёнок автоматически становился «другим». Религиозные верования могли как побудить к милосердию, так и заставить видеть в нём «подменыша» или дьявольское порождение. Практическая жизнь была суровой: прокормить лишний рот было непросто. Ребёнка могли принять из сострадания в общине, но он становился обузой; в монастыре или богатом доме у него было больше шансов, но его судьбой чаще всего становился тяжкий труд. Попытки социализации, скорее всего, предпринимались, но методы были грубыми и неэффективными. Полная интеграция в общество была маловероятна — необычное происхождение и отсутствие навыков обрекали его на положение изгоя, слуги или нищего. И, независимо от отношения, его шансы на выживание оставались невелики из-за болезней, трудностей с адаптацией и общего уровня медицины. Судьба такого ребёнка была непредсказуемой, но в большинстве случаев — трудной и недолгой.

Если сравнивать гессенские истории с более поздними, документально подтверждёнными случаями «феральных детей», вроде Виктора из Аверона (1797 год), то первые выделяются своим ранним происхождением и почти полным отсутствием доказательств. Их близость к фольклору не позволяет считать их строгими документами, однако они представляют огромную ценность как историко-антропологический феномен. Они прекрасно иллюстрируют средневековые представления о границе между человеческим и животным миром.

Таким образом, история гессенского «волчьего ребёнка», даже будучи, возможно, лишь легендой, остаётся ценным источником. Но источником информации не о реальных событиях, а о средневековом мировоззрении. Она показывает, как устное предание, обрастая деталями, закрепляется в традиции, имитируя достоверное свидетельство. Это зеркало средневекового сознания, где страх перед дикой природой и неведомым находил отражение в образах детей, ставших частью звериного мира. Главное в этих историях — не факт существования «диких детей», а то, что они существовали в сознании людей, выполняя определённую функцию, размывая в нём грань между чудом и вымыслом, хроникой и притчей.

История Джона из Льежа

Воздух пах гарью. Гремели выстрелы. Пятилетний Жан вырвался из толпы и побежал, почти не глядя. Он бежал прочь от дыма и криков, но он не знал этот лес и быстро заблудился.

Теперь всё вокруг было чужим и бесформенным. Шорохи пугали. Вслепую он наткнулся на дуб и увидел расщелину под вывернутым корнем. Он втиснулся внутрь, в тесное, сырое пространство.

Пахло глиной и старым деревом. Зато не было слышно выстрелов. Паника отпустила, сменившись усталостью. Он прижался щекой к земле и провалился в сон. Он не знал, что это укрытие станет его домом на долгие годы, что этот страх окажется сильнее голода и тоски. На рассвете он выйдет искать дорогу назад, но найдёт только незнакомый, молчащий лес.

Случай, известный как история Джона из Льежа, считается одним из первых в Европе документально зафиксированных свидетельств о так называемом «феральном ребёнке» — человеке, выросшем в полной изоляции от социума. В отличие от более поздних, широко известных историй о детях, воспитанных животными, Джон, согласно записям, выжил в абсолютном одиночестве. Уникальность его истории заключается в относительно успешном возвращении к человеческой жизни.

История была зафиксирована английским учёным сэром Кенелмом Дигби в 1644 году. Он описал мальчика, который пропал в лесах близ Льежа  (Бельгия) в начале XVII века, когда ему было около пяти лет. Исчезновение не было преднамеренным; оно стало следствием трагических обстоятельств религиозных войн того времени. Спасаясь от солдат, местные жители укрылись в лесу, а когда опасность миновала, «очень робкий от природы» ребёнок, слишком испуганный, чтобы выйти, остался в чащобе.

В полной изоляции Джон провёл шестнадцать лет. Его существование зависело от скудных даров леса: кореньев и диких ягод. За эти годы его тело и чувства претерпели удивительные адаптации. Густые волосы покрыли кожу, а обоняние обострилось до невероятной, «собачьей» степени, что, по записи Дигби, позволяло ему находить пищу на большом расстоянии. Зимой 1621 года, уже взрослый мужчина, он был пойман местными крестьянами при попытке украсть еду или найти убежище на ферме. Джон был гол, зарос шерстью и полностью утратил способность говорить.

Однако, в отличие от мрачных исходов других подобных случаев, история Джона завершилась относительно благополучно. Проявившая жалость женщина взяла его под свою опеку. Джон к ней сильно привязался и, как отмечал Дигби, даже мог находить её по запаху среди толпы. Под её заботой он постепенно заново освоил речь и социализировался, «став таким же, как другие обычные люди». Примечательно, что его сверхъестественное обоняние по мере возвращения в цивилизацию притупилось до обычного уровня.

История Джона из Льежа представляет особый интерес для понимания феномена одичания и реабилитации. Это не легенда, а запись учёного XVII века о событиях, произошедших за несколько десятилетий до этого, что придаёт ей значительную достоверность. Случай описывает биологически вероятное выживание за счёт собирательства.

История наглядно демонстрирует как утрату речи и навыков в изоляции, так и возможность их практически полного восстановления при возвращении в социум в молодом возрасте. Успех реабилитации Джона контрастирует с судьбами  других феральных детей того времени.

Таким образом, случай Джона из Льежа служит важным историческим мостом между фольклорными «детьми-волками» и более поздними, тщательно исследуемыми случаями, подобными Виктору из Аверона. Он показывает, как научная мысль Нового времени начала рационально осмыслять феномен одичания, приближаясь к пониманию фундаментальной роли социума в формировании человека.

Питер из Хамельна: Загадка «дикого человека» эпохи Просвещения

XVIII век, эпоха Просвещения, ознаменовал собой революционный сдвиг в человеческом мышлении. Мир перестал быть лишь данностью, которую следует принять, он стал объектом пристального изучения, измерения и классификации. Разум и эмпирические данные стали главными инструментами познания, а самой захватывающей темой для философов и учёных превратилась фигура «естественного человека» — существа, не тронутого оковами цивилизации.

Именно в этом интеллектуальном порыве, в 1725 году, на сцене истории появился мальчик, найденный в лесах близ немецкого города Хамельна. Его судьба, словно зеркало, отразила столкновение между первобытным состоянием и социальным порядком. Если Средневековье видело в подобных находках либо происки дьявола, либо божественное чудо, то век Просвещения увидел в мальчике ключ к разгадке самой человеческой природы.

История находки мальчика, который впоследствии получил имя Питер, обросла множеством легенд. Однако исторические документы позволяют нам нарисовать более точную картину. Он был обнаружен не просто случайными местными жителями, а во время охотничьей экспедиции. Важно отметить, что, согласно приходским записям церкви Святой Марии в Нортчерче, в этой экспедиции принимал участие сам король Великобритании и курфюрст Ганновера Георг I, находящийся с визитом на своей родине.

Обнаруженный не был обычным заблудившимся ребёнком. По оценкам, ему было от 10 до 14 лет. Он был абсолютно одичавшим, передвигался исключительно на четвереньках и не владел речью, издавая лишь нечленораздельные звуки. Однако одна деталь опровергала версию о его жизни с рождения в лесу: на шее мальчика сохранились остатки воротника от рубашки, что указывало на возможность его оставления родителями.

Первоначально судьба Питера была незавидной. Его поместили в работный дом, а затем в приют при тюрьме в Целле. Там его прожорливость стала настоящей обузой для заведения. Но слух о «диком человеке» дошёл до ушей короля. Согласно наиболее авторитетным источникам, именно принцесса Уэльская Каролина Бранденбург‑Ансбахская, известная своим глубоким интересом к философии и науке, убедила Георга I привезти мальчика в Англию в 1726 году. Целью было его изучение и «облагораживание».

Прибытие Питера в Лондон мгновенно превратило его в сенсацию. Общественность и высший свет были одновременно очарованы и шокированы невиданным зрелищем. Его выставляли напоказ, над ним размышляли философы. Даже Джонатан Свифт, великий сатирик, в своём памфлете с едкой иронией описывал поведение Питера: он «облизывал руки людям, а затем поворачивался к ним задом, запускал руку во все карманы», похищал шляпы и даже умудрился схватить церемониальный жезл лорда‑камергера.

При самом дворе предприняли попытки его цивилизовать. Питеру назначили опекуна и учителя — выдающегося врача и писателя Джона Арбетнота. Ежедневно его облачали в дорогостоящий зелёный бархатный костюм. Однако все попытки научить его говорить, читать или привить ему светские манеры оказались тщетными. За всю свою долгую жизнь он смог освоить лишь два‑три слова — «Питер» и «король Георг», — а также научился напевать простые мелодии.

Его привычки остались неизменными. Он так и не полюбил спать в кровати, предпочитая сворачиваться калачиком на полу. Снятие чулок в первый раз повергло его в настоящий ужас — он, по всей видимости, решил, что с него сдирают кожу.

Когда первоначальный интерес двора начал угасать, для Питера нашли более спокойное пристанище. По протекции миссис Тичборн, фрейлины королевы, его передали на ферму в Хартфордшире. Сначала он жил у Джеймса Фенна, а после его смерти — у его брата Томаса. Корона назначила на его содержание щедрую по тем временам пенсию в 35 фунтов стерлингов в год.

Здесь, в сельской тиши, жизнь Питера обрела некий покой. Современники отмечали его добродушный нрав, любовь к музыке и физическую силу, которую он с готовностью применял в работе на ферме. Однако его внутреннее стремление к странствиям так и не исчезло. В 1751 году он сбежал и был случайно обнаружен в Норидже. Его вид — немой, волосатый — настолько поразил местных жителей, что его приняли за «орангутана» или испанского шпиона, и его заключили в тюрьму.

После этого инцидента для него изготовили кожаный ошейник с гравировкой: «Питер, дикий человек из Ганновера. Тот, кто доставит его к мистеру Фенну в Беркхамстед, получит вознаграждение за труды». Это трогательное, но в то же время красноречивое свидетельство его пограничного статуса — между человеком и существом, нуждающимся в постоянном надзоре.

Главная загадка Питера — причина его состояния — получила возможное научное объяснение лишь спустя столетия. Его первоначально считали классическим «феральным ребёнком», чьё развитие было искажено жестокой изоляцией. Однако современный анализ, проведённый в 2011 году историком Люси Уорсли и генетиком профессором Филиппом Билсом, указывает на иную, куда более сложную картину.

Изучив прижизненный портрет Питера, написанный Уильямом Кентом, который и по сей день украшает Королевскую лестницу в Кенсингтонском дворце, исследователи обратили внимание на ряд специфических черт:

короткий рост: Питер был ниже своих сверстников;

густые кудрявые волосы: его волосы отличались особой пышностью и структурой;

опущенные веки: эта черта придавала его взгляду особую выразительность;

характерная изогнутая форма губ («лук Купидона»): форма его губ имела отличительную дугообразную линию;

возможно, сросшиеся пальцы: некоторые наблюдения намекали на такую особенность.

Этот комплекс признаков, сопоставленный с описанием его поведения (тяжёлая задержка речевого и умственного развития при сохранении способности к эмоциональному контакту и весёлому нраву), привёл исследователей к гипотезе о наличии у Питера синдрома Питта‑Хоокинса.

Это редкое генетическое заболевание, связанное с мутацией в 18‑й хромосоме, было описано лишь в 1978 году. Таким образом, Питер, вероятно, был не «одичавшим» в общепринятом смысле, а с рождения имел тяжёлое неврологическое расстройство. Это могло стать причиной как его изначальной изоляции семьёй, так и невозможности полноценной социализации в дальнейшем.

Питер умер 22 февраля 1785 года, в возрасте около 72 лет. Он был похоронен у входа в церковь Святой Марии в Нортчерче. Его могила с простой надписью «Питер, Дикий Мальчик» сохранилась до наших дней и имеет статус охраняемого памятника.

История Питера, балансирующая на грани научного курьеза, философского парадокса и глубокой человеческой драмы, остаётся уникальным документом эпохи. Она демонстрирует не только ограниченность просвещенческих теорий о «чистом разуме» и «благородном дикаре» перед лицом сложной биологической реальности, но и проливает свет на проблески подлинного человеческого сострадания. Именно это сострадание позволило этому «необучаемому дикарю» прожить долгую, по‑своему счастливую жизнь — в безопасности и заботе.

История Питера — это не просто случай «дикого человека», а отражение интеллектуальных поисков эпохи Просвещения, пытавшейся понять природу человека через призму разума.

Современные исследования предполагают, что Питер, скорее всего, страдал от генетического заболевания (синдрома Питта‑Хоокинса), а не был «одичавшим» в прямом смысле слова, что ставит под сомнение многие просвещенческие теории.

Несмотря на научный интерес и попытки цивилизации, именно человеческое сострадание и забота позволили Питеру прожить долгую и по‑своему благополучную жизнь, демонстрируя важность гуманного отношения к людям с особыми потребностями.

Мари-Анжелик: От Лесной Девы до Звезды Салонов XVIII Века

Рассвет едва тронул позолотой кромку леса, когда королевская охота выстроилась у опушки. Звонкое ржание коней, переливчатые голоса охотничьих рогов, шелест парчи и бархата — весь этот праздничный гул вдруг замер, едва из-за спин придворных выступила она. Мари-Анжелик Ле Блан. Дикарка. На ней не было ни пышного платья, ни кружевных манжет — лишь простая кожаная одежда, подчёркнуто скромная рядом с роскошью королевского выезда. Но в её движениях читалась иная грация: не выученная на уроках танцев, а рождённая лесом, ветром и бесконечными пробежками по бурелому. Герцогиня, покровительница Мари-Анжелик, кивнула в сторону зарослей: «Докажите нам, дитя, что слухи не лгут». Не ответив, девушка скользнула вперёд. Ни лука, ни сети — только руки и знание леса. Придворные перешёптывались, многие улыбались с недоверием: разве может хрупкая девушка поймать зайца голыми руками? Но вот, мелькнул серый комочек, рванул в чащу. Мари-Анжелик бросилась следом с лёгкостью дикой кошки. Мгновение — и она уже держит добычу, а в глазах её горит тот самый огонь, что когда-то помогал ей выживать среди волков и бурь. Тишина. Затем, сдержанные возгласы, шёпот восхищения. Даже сам король приподнял бровь, разглядывая девушку, которая только что доказала: за скромной внешностью скрывается сила, рождённая самой природой.

Так начиналась её история при дворе не как дикарки, а как женщины, сумевшей пройти немыслимый путь. Это было не просто представление, а кульминация долгого, полного опасностей и чудес путешествия, которое началось за океаном, в бескрайних лесах Верхней Луизианы, на землях современного Висконсина. Там, около 1712 года, родилась девочка из народа мескваки, известного французам как «лисы». Её детство, неразрывно связанное с природой, было грубо прервано около 1718 года. В возрасте шести лет она стала жертвой похищения, была выкрашена в чёрный цвет и продана в рабство. Француженка, купившая её, увезла ребёнка с собой на корабль, плывущий в Европу.

В 1720 году они прибыли в Марсель, город, охваченный чумой. В хаосе умирающего города, среди страха и отчаяния, девочка совершила побег и скрылась в лесах Прованса, начав своё добровольное отшельничество. Следующие десять лет её жизнь была покрыта таинственной завесой. Девочка, а затем подросток, она проделала путь в тысячи километров, добравшись до северной Шампани. Этот долгий путь был не просто физическим перемещением, но и процессом совершенствования искусства выживания. Она питалась сырой дичью, рыбой, пойманной голыми руками, и лягушками. Её оружием были лишь дубинка и заострённая палка. Постоянная жизнь в условиях дикой природы, вдали от цивилизации, оставила неизгладимый отпечаток на её физиологии. У неё развился нистагм — непроизвольные движения глаз, возникшие, вероятно, из-за постоянной бдительности и необходимости следить за каждым движением в окружающей среде. К питьевой воде она привыкла припадать, как зверь, инстинктивно ищущий безопасность и насыщение.

В сентябре 1731 года, когда ей было уже около девятнадцати лет, её, загорелую, покрытую шрамами, с волосами и ногтями, превратившимися в подобие звериных когтей, наконец схватили близ деревни Сонжи. Причиной задержания стала кража яблок — акт отчаяния, вызванный голодом.

Первые месяцы плена в госпитале Шалон-ан-Шампань были ужасны. Она отказывалась от приготовленной пищи, пыталась бежать и не говорила. Однако, к удивлению окружающих, стало ясно, что её разум не повреждён. Она просто забыла язык, усвоенный в раннем детстве, и была полностью лишена навыков социальной коммуникации. 16 июня 1732 года, после долгих усилий и терпения со стороны монахинь, её окрестили, дав ей имя Мари-Анжелика Мемми Ле Блан. В церковном акте первоначальный возраст «девятнадцать лет» был зачёркнут и исправлен на «одиннадцать» — возможно, чтобы доктринально сократить период её «дикости» и представить её более «исправимой» для церкви. Под опекой монахинь она с поразительной скоростью восстановила речь, научилась читать и писать, став уникальным в истории случаем полной ресоциализации после столь долгой и радикальной изоляции.

К середине XVIII века Мари-Анжелик превратилась из объекта жалости в интеллектуальный феномен, идеально вписавшись в споры эпохи Просвещения о природе человека, о том, что делает нас людьми, и о влиянии цивилизации на первобытную сущность. В 1755 году была опубликована её первая биография «Histoire d’une jeune fille sauvage, Trouvée dans les Bois à l’âge de dix ans» («История юной дикой девушки, найденной в лесу в возрасте десяти лет»), написанная Мари-Катрин Омассель Эке, известной как Madame H***. Эта книга, написанная с целью обеспечить финансовую независимость героини, закрепила её романтизированный образ в общественном сознании и легла в основу всех последующих пересказов. С ней лично беседовали и оставили записи самые выдающиеся умы своего времени: герцог де Люин, поэт Луи Расин, натуралист граф де Бюффон и шотландский философ лорд Монбоддо, который назвал её «самой необыкновенной личностью своего времени». Она пользовалась покровительством королевы Марии Лещинской, носила шёлк и бархат, но в её манерах многие отмечали «некую дикость» — неизгладимый отпечаток прошлого, который придавал ей особую ауру.

Однако за блеском этой истории скрывались тёмные пятна и противоречия, заставляющие современных исследователей относиться к ней с известной долей критики. Биография Мари-Анжелик, изданная в 1755 году, содержала явно романтизированные детали, призванные обеспечить коммерческий успех и финансовую независимость героини. Современные исследователи, включая французского врача и писателя Сержа Ароля, автора монументального труда «Marie-Angélique (Haut-Mississippi, 1712 — Paris, 1775). Survie et résurrection d’une enfant perdue dix années en forêt» («Мари-Анжелик (Верхняя Миссисипи, 1712 — Париж, 1775). Выживание и восстановление ребёнка, проведшего десять лет в лесу»), подтвердили подлинность некоторых фактов, опираясь на архивные документы, в том числе материалы Секретного Архива Ватикана. Тем не менее, они отметили многочисленные нестыковки и загадки, которые до сих пор не позволяют полностью разгадать тайну её жизни.

Главным вопросом остаётся её истинное происхождение. Была ли она индианкой из племени фоксов, как свидетельствуют канадские реестры, или эскимоской — на что намекают её собственные смутные воспоминания о снежных иглу? Описание жилищ, покрытых снегом, и животных, похожих на тюленей, в её детских воспоминаниях, а также её пищевые пристрастия (сырая рыба и сырое мясо), наталкивают на мысль о северном происхождении. Память мадемуазель Ле Блан сохранила также два различных переезда по морю и пребывание в странах, где есть сахарный тростник и маниок. Ла Кондамин, один из первых исследователей её судьбы, предполагал, что корабль, отплывший из Голландии, Шотландии или какого-то норвежского порта, мог взять рабов в арктических землях или на земле Лабрадора и перевозить их для продажи в европейские колонии на островах Вест-Индии. Там она могла увидеть и попробовать сахарный тростник и маниок. Тот же капитан мог доставить кого-то из этих рабов в Европу, либо не обнаружив выгоды в продаже, либо по прихоти или из любопытства, и юность нашей маленькой дикарки могла заслужить это предпочтение. В этом случае, вполне вероятно, что она будет продана или отдана в качестве подарка по его прибытии в Европу.

Архивы, хранящиеся в Шотландии, предлагают другую версию её происхождения. Философ и лингвист Джеймс Бёрнет, лорд Монбоддо, который интересовался Мари-Анжелик во Франции в 1765 году и записывал слова из её детства, идентифицировал её язык как принадлежащий к огромной группе алгонкинских языков. В согласии с этой версией и со ссылкой на работы Сержа Ароля, предложена такая история её обнаружения на территории метрополии. Мари-Анжелик родилась в 1712 году в индейском племени фоксов, известных также как племя лис, занимавших часть территории Верхней Луизианы во время её управления французской администрацией. В двух крупных сражениях против французов, в 1712 и 1716 годах, это племя потеряло большую часть своих мужчин, в результате чего не могло прокормить детей. Именно в этом положении многие маленькие «лисы» (так они названы в канадских реестрах) в возрасте 5—7 лет были отданы или проданы Французской Канаде в качестве будущей прислуги. Таким образом, в 1718 году Мари-Анжелик попала к богатой канадской француженке, Мари-Шарлотте Шаре, жене Огюстена ле Гардёр де Куртеманш, администратора побережья Лабрадора. В их доме, до лета 1719 года, жили также две эскимосские девушки. После крупного нападения эскимосов в сентябре 1719 года на французскую концессию, а затем повсеместного пожара, мадам Куртеманш 12 сентября 1720 года была вынуждена отправиться во Францию с 3 дочерьми и с маленькой дикаркой.

Ради защиты от пиратов она выбрала вооружённое рыболовное судно Aventurier. Попавший в шторм, преследуемый берберскими пиратами и тяжело нагруженный треской, корабль 20 октября пришвартовался в Марселе, в разгар последней большой эпидемии чумы в истории Запада. Серж Ароль отметил значительное число кораблей, вошедших в порт в течение официального периода эпидемии (1720—1723), среди которых он также обнаружил присутствие судна из Архангельска, что добавляет в качестве гипотезы происхождения Мари-Анжелик из коренных народов севера России. Не имея возможности выбраться из Марселя и потратив все наличные деньги, мадам Куртеманш в период с июля по сентябрь 1721 года отдаёт Мари-Анжелик на работу в шелкопрядильню. В ноябре 1721 года по неясной причине (плохое обращение или изнасилование, ввиду того, что Мари-Анжелик будет всегда бояться прикосновения к ней мужчины) она сбегает вместе с чернокожей девушкой-рабыней. Спасаясь от чумы и перебираясь через обезлюдевший Прованс, они прошли тысячи километров по лесам Франции. В течение десяти лет их совместного выживания две девушки научились защите себя от сильного холода, закапываясь в землю, расширяя норы животных, но так и не смогли найти общий разговорный язык, общаясь только с помощью жестов, криков и свиста. Чернокожая девушка будет найдена мёртвой 7 сентября 1731 года в Шампани. Мари-Анжелик долго будут обвинять в этом преступлении, но виновник её смерти сам признается Джеймсу Бернету в 1765 году в выстреле, испуганный этими двумя дикими существами. А Мари-Анжелик, испытывая голод и жажду, приблизится к небольшому селению Сонжи.