Бесплатный фрагмент - Шепот страсти в лунном свете

Глава первая: Симфония осеннего листопада

Осень в старом парке имени Горького была не временем года, а состоянием души. Она входила неслышно, крадучись, как застенчивая художница, и начинала свою работу с легких, почти незаметных мазков. Сначала позолотила кончики кленовых листьев, потом подкрасила рябины в багрянец, а уж после принялась за березы, одевая их в хрупкое, сияющее на солнце платье. Воздух, еще хранящий остатки летнего тепла, становился прозрачным и звонким, как хрусталь, и в нем каждое движение, каждый звук обретал особую, почти магическую четкость. Именно в таком воздухе, пахнущем прелой листвой, влажной землей и сладковатым дымком далеких костров, легче всего было заблудиться в собственных мыслях.

Эмилия шла по аллее, застеленной шуршащим ковром из листьев, и старалась ни о чем не думать. Это было ее любимое правило — приходить в парк после работы и на часок отключать беспокойный внутренний монолог. В руках она сжимала стопку книг, прижатых к груди, как щит. Толстый том русской классики, сборник французской поэзии в потрепанном переплете и новенький, еще пахнущий типографской краской детектив — сегодняшние возвраты в библиотеке. Она должна была отнести их на склад, но вместо этого ноги сами понесли ее сюда, в осеннюю прохладу, под сень огненных крон.

Она была библиотекарем. Не просто работником абонемента, а хранителем. Эмилия чувствовала себя стражем целых вселенных, заключенных в картонных переплетах. В ее мире царил строгий порядок: каталоги, шифры, полки, расставленные с геометрической точностью. Тишина читальных залов была ее стихией, шелест страниц — привычной музыкой. В двадцать шесть лет она знала о страстях Дездемоны и ревности Отелло больше, чем о собственных чувствах, о бурях, описанных Жюлем Верном, больше, чем о жизненных потрясениях. Ее жизнь была похожа на аккуратно составленный библиографический список: предсказуемая, правильная, безопасная.

И потому этот внезапный, острый приступ тоски, нахлынувший на нее сегодня посреди белого дня, был ей непонятен и пугал. Возможно, виной тому была осень — вечная спутница меланхолии. А возможно, письмо от матери, в котором та в очередной раз намекала на засидевшихся в девках дочерях и расспрашивала о «серьезных намерениях» мифического кавалера. Эмилия вздохнула, и ее теплое дыхание превратилось в маленькое облачко в прохладном воздухе.

Она свернула с центральной аллеи на узкую тропинку, ведущую к самому сердцу парка — к маленькому, почти забытому пруду с полуразрушенной белоснежной ротондой на берегу. Это было ее место. Место, где она могла по-настоящему побыть одна.

Но сегодня ее одиночеству пришел конец.

Едва она вышла на поляну перед прудом, как воздух разрезала нота. Одна-единственная, чистая, высокая, словно сделанная из самого лунного света. Она повисла в тишине, замерла, заставив Эмилию остановиться как вкопанной. Потом к ней присоединилась вторая, третья… и полилась мелодия.

Это была скрипка.

Эмилия замерла, не в силах пошевелиться. Она не видела музыканта — его скрывала ротонда. Но звук, который он извлекал из инструмента, был осязаем. Он был похож на шепот, на стон, на мольбу. В нем была такая глубокая, пронзительная грусть, что у Эмилии к горлу подкатил комок. Она слышала классическую музыку и в записях, и даже на концертах в филармонии, но это было иное. Это была не просто музыка. Это была исповедь.

Мелодия то взмывала вверх, словно пытаясь достать до свинцовых осенних туч, то падала вниз, в самые потаенные уголки души. Она рассказывала историю о потере, о томлении по чему-то недостижимому, о боли, которая стала настолько привычной, что превратилась в часть самого существа. Эмилия слушала, затаив дыхание, и ей казалось, что невидимая рука сжимает ее сердце, выжимая из него все накопленные за годы тишины невысказанные слова, все спрятанные страхи и несбывшиеся мечты.

Она не знала, сколько прошло времени — минута или час. Книги в ее руках стали невыносимо тяжелыми. Она медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, сделала шаг, потом другой, обходя ротонду. Она должна была увидеть того, кто способен так говорить без слов.

И она увидела его.

Он стоял спиной к ней, на краю каменных ступеней, ведущих к воде. Высокий, чуть сутулый, в длинном темном пальто, которое развевалось на порывистом ветру. Порывисто, как и его музыка. Темные волосы ниспадали ему на лоб. Скрипка, изящная и глянцевая, лежала у него на плече, а смычок в его руке был не просто куском дерева и конского волоса — это был магический жезл, послушный воле волшебника.

Эмилия застыла в тени старого вяза, боясь выдать свое присутствие. Она наблюдала, как его тело живет в такт музыке. Он не просто играл — он отдавал себя звуку целиком, каждой клеткой. Легкий наклон головы, напряжение спины, плавное движение руки — все было частью этого странного, завораживающего ритуала.

И в этот момент она совершила роковую ошибку.

Нога нечаянно наступила на сухую ветку. Треск прозвучал, как выстрел, нарушив святотатственно-торжественную тишину, в которой царила одна лишь скрипка.

Музыка оборвалась на полуслове. Резко, болезненно.

Он обернулся.

И мир Эмилии перевернулся.

Она ожидала увидеть лицо, соответствующее той грустной музыке — изможденное, бледное, с глазами, полными страдания. Но реальность превзошла все ее ожидания.

Ему было на вид лет тридцать. Лицо с резкими, словно высеченными из камня чертами: высокие скулы, твердый подбородок, прямой нос. Но главное — глаза. Темные, почти черные, глубоко посаженные. В них не было той тоски, что звучала в музыке. В них был огонь. Неяркий, тлеющий, но от этого еще более опасный. В них читалась сила, напряженность и какая-то дикая, первобытная энергия, которую он лишь с большим трудом сдерживал. Этот взгляд был подобен удару тока. Он пронзил Эмилию насквозь, лишив ее дара речи, способности мыслить и дышать.

— Вы надолго собираетесь за мной подглядывать? — произнес он.

Его голос был низким, немного хриплым, с легкой, едва уловимой горчинкой. В нем не было ни злости, ни раздражения. Скорее, усталое любопытство.

Эмилия почувствовала, как по ее щекам разливается густой, пунцовый румянец. Она была готова провалиться сквозь землю.

— Я… я прошу прощения, — выдавила она, и ее собственный голос показался ей писком испуганной мышки. — Я не хотела… Музыка… она такая красивая. Я не смогла уйти.

Он не ответил. Его темные глаза изучали ее с ног до головы, медленно, неспешно. Он видел скромное пальто серого цвета, шарф, повязанный практичным, неброским узлом, некрашеные волосы, собранные в простой хвост, и очки в тонкой металлической оправе, съехавшие на кончик носа. Он видел стопку книг, которые она инстинктивно сжала еще крепче, как будто они могли ее защитить.

— Вы библиотекарь, — констатировал он. Это не был вопрос.

Эмилия кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Как он догадался? По книгам? По ее виду? По ауре застенчивости, которая, как ей всегда казалось, окружала ее видимым полем?

— А вы… музыкант? — робко спросила она, чувствуя, что обязана что-то сказать.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Она была невеселой, почти горькой.

— Иногда, — ответил он уклончиво. Он опустил скрипку, держа ее теперь в расслабленной руке. — Эта музыка… она вам понравилась?

— Она… она ранила, — честно выдохнула Эмилия, сама удивляясь своему признанию. Она никогда не говорила с незнакомцами, а уж тем более не делилась с ними такими интимными впечатлениями.

Его брови чуть приподнялись. В тлеющих угольках его глаз мелькнула искра интереса.

— Ранила? — переспросил он. — Интересный выбор слова.

— Она была полна такой тоски… такой незаживающей боли, — продолжала Эмилия, обретая внезапную смелость. Говорила в ней не застенчивая девушка, а тот самый хранитель душ, запечатленных в книгах. Тот, кто привык разгадывать характеры по строчкам. — Как будто вы играли о ком-то, кого потеряли навсегда.

Он смотрел на нее долгим, пристальным взглядом. Ветер шевелил его темные волосы.

— Может быть, — сказал он наконец. — А может, я играл о той, кого еще не нашел.

От этих слов у Эмилии перехватило дыхание. В его голосе прозвучала та самая нота, что была в музыке — нота щемящей, неутоленной жажды.

Он повернулся, положил скрипку в футляр, стоявший на ступеньках. Движения его были плавными, отточенными. Казалось, даже самые простые жесты подчинялись какому-то внутреннему, неведомому ей ритму.

— Меня зовут Артем, — сказал он, закрывая замки на футляре.

— Эмилия, — прошептала она.

— Эмилия, — повторил он ее имя, и на его языке оно зазвучало как незнакомая, прекрасная мелодия. — Это имя подходит вам. Оно такое же тихое и старое.

Он взвалил футляр на плечо.

— Я, наверное, пойду, — сказала Эмилия, чувствуя, что ее присутствие больше нежелательно. Вечерело, воздух стремительно холодал.

— Не спешите, — остановил он ее. — Осенний парк особенно прекрасен в сумерках. В нем просыпаются тайны. А вам, хранительнице книг, должно быть интересно все таинственное.

Он сделал шаг к ней. Он был гораздо выше, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. От него пахло холодным воздухом, кожей футляра и чем-то еще… терпким, мужским, как аромат дорогого дерева и дыма. Это был запах, абсолютно чуждый ее миру, пахнущему пылью и бумагой.

— Вы часто здесь бываете? — спросил он.

— Почти каждый день. После работы.

— А я — почти каждый вечер. Когда людей становится меньше и можно остаться наедине с музыкой. Или с самим собой. Что, впрочем, одно и то же.

Он снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было меньше горечи, а больше задумчивости.

— Значит, мы можем столкнуться снова, Эмилия-библиотекарь.

— Возможно, — с трудом выдавила она.

Он кивнул, проходя мимо нее. Его плечо едва не коснулось ее плеча, и от этого мимолетного, почти призрачного касания по ее телу пробежала дрожь.

— До свидания, — сказал он, уже удаляясь по тропинке. — Спасибо, что послушали.

— До свидания, — прошептала она ему вслед.

Она стояла и смотрела, как его высокая, одинокая фигура растворяется в сгущающихся сумерках. Он шел, не оборачиваясь, и вскоре его поглотила тень вековых деревьев.

Он исчез, но ощущение его присутствия осталось. Оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом осени. И в ушах у Эмилии все еще звучала та пронзительная мелодия, а перед глазами стоял его горящий, неукротимый взгляд.

Она медленно, как во сне, пошла по направлению к выходу из парка. Книги в ее руках казались теперь невесомыми. Весь ее упорядоченный, предсказуемый мир дал трещину. Всего за несколько минут, всего от одной встречи, одного взгляда, одной фразы: «А может, я играл о той, кого еще не нашел».

Вернувшись домой, в свою маленькую однокомнатную квартиру, заставленную книжными стеллажами, Эмилия не могла успокоиться. Она приготовила себе чай, села в свое любимое кресло у окна, за которым уже вовсю пылали огни вечернего города, но не могла ни читать, ни думать о чем-то постороннем.

Она закрыла глаза — и он возникал перед ней. Слышала его голос. Чувствовала на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Кто он? Почему его музыка, такая грустная, исходила от человека, в глазах которого пылал такой огонь? Почему он играл в заброшенном парке, а не на сцене филармонии?

Вопросов было больше, чем ответов. И это беспокоило ее больше всего. Ее логичный, выстроенный по полочкам ум отчаянно пытался классифицировать его, разложить по полочкам: «Неизвестный мужчина, музыкант, вероятно, с тяжелым прошлым, склонен к меланхолии». Но ничего не получалось. Он не укладывался ни в одну схему. Он был как та мелодия — непредсказуемый, дикий, полный скрытых страстей.

Она встала и подошла к окну. Луны не было видно, ее скрывали плотные облака. Но Эмилия знала, что она там. Та самая луна, под которой он играл свою грустную музыку. И ей вдруг страстно, до боли в сердце, захотелось увидеть ее свет. Увидеть его снова.

Она легла спать, но сон не шел. Она ворочалась с боку на бок, и в ушах у нее звучала та самая мелодия. Теперь она казалась ей не просто грустной. В ней была надежда. Тонкая, как паутинка, но живая. И эта надежда была связана с ним. С Артемом.

Перед самым рассветом она наконец уснула. И ей приснился сон. Она стояла в ротонде, а он играл на скрипке. Но на этот раз музыка была совсем иной — страстной, неистовой, полной огня и страсти. И луна освещала их своим холодным, таинственным светом.

На следующий день работа в библиотеке шла своим чередом. Эмилия выдавала книги, заполняла формуляры, расставляла новые поступления. Но делала она все это автоматически, ее мысли были далеко. Она ловила себя на том, что постоянно смотрит на большие часы на стене, отсчитывая минуты до конца рабочего дня.

Ее коллега, Валентина Петровна, женщина предпенсионного возраста с вечно недовольным выражением лица и любовью к сплетням, заметила ее странное состояние.

— Эмилия, ты сегодня какая-то не в себе, — сказала она, причмокивая губами. — Все в облаках витаешь. Уж не влюбилась ли наша синица в журавля?

Эмилия покраснела и потупилась.

— Что вы, Валентина Петровна, просто голова болит.

— Голова, говоришь… — старушка многозначительно хмыкнула. — Это у молодых от любви голова болит. А у нас, старух, от давления.

Эмилия промолчала, стараясь сосредоточиться на каталоге. Но буквы расплывались перед глазами, складываясь в одно имя — Артем.

Она пыталась убедить себя, что это просто мимолетное впечатление. Что она, зачитавшись романов, придумала себе историю. Что он был просто странным, возможно, даже не совсем нормальным человеком, и ей стоит держаться от него подальше. Но все эти доводы разбивались о воспоминание о его глазах. В них не было безумия. В них была сила. Сила, которая и пугала, и притягивала одновременно.

И когда прозвенел звонок, оповещающий о закрытии, Эмилия собралась быстрее, чем когда-либо.

Она почти бежала по улице, направляясь к парку. Сердце ее бешено колотилось, в груди было тесно от смеси страха и предвкушения. Что, если его там не будет? Что, если вчерашнее было всего лишь случайностью, сном наяву?

Она зашла в парк и замедлила шаг. Вечер был таким же, как вчера: прохладным, тихим, золотисто-багряным. Она шла по своей привычной тропинке к пруду, и с каждым шагом надежда и страх нарастали.

Она вышла на поляну. Ротонда стояла пустая. На ступенях не было ни его высокой фигуры, ни футляра со скрипкой.

Опустошение, которое она почувствовала, было таким острым и физическим, что у нее перехватило дыхание. Она подошла к самой воде и смотрела на темную, неподвижную гладь пруда, в которой отражалось бледное, вечернее небо. Глупая, думала она. Глупая, наивная девочка, которая приняла вежливость незнакомца за интерес.

Она простояла так несколько минут, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань ее пальто. Пора возвращаться домой. Возвращаться к своей обычной, правильной жизни. К книгам. К тишине. К одиночеству.

Она уже собралась уходить, как вдруг услышала шаги. Тяжелые, мужские, уверенные. Они раздавались сзади, со стороны ротонды.

Эмилия медленно обернулась.

Он стоял на вершине ступеней, в том же темном пальто, с футляром в руке. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось не удивление, а скорее… удовлетворение. Как будто он ожидал ее здесь увидеть.

— Я думал, вы не придете, — сказал Артем. Его голос был таким же, каким она его запомнила — низким, с хрипотцой.

— Я… я просто гуляла, — соврала Эмилия, чувствуя, как снова краснеет.

— Конечно, — он мягко улыбнулся. — А я просто пришел поиграть. Кажется, у нас совпали маршруты для прогулки.

Он спустился по ступеням и остановился в двух шагах от нее. Он был так близко, что она снова могла ощутить его запах.

— Хотите послушать? — спросил он, указывая на футляр. — Сегодняшняя музыка… она будет другой.

Эмилия кивнула, не в силах произнести ни слова.

Он открыл футляр, достал скрипку, настроил ее несколькими уверенными движениями, прижал к плечу. Его пальцы обхватили гриф с такой нежностью, с какой любовник обнимает свою возлюбленную.

— Это не моя музыка, — сказал он, прежде чем коснуться смычком струн. — Это Шопен. Ноктюрн. Но в моем исполнении.

И он начал играть.

И это была действительно другая музыка. Если вчера она была стоном, то сегодня была шепотом. Нежным, ласковым, полным невыразимой нежности. Она струилась по воздуху, как шелк, обвивая Эмилию, касаясь ее щек, ее волос, ее губ. В этой музыке не было той всепоглощающей грусти. В ней было ожидание. Предвкушение чего-то прекрасного, что вот-вот должно случиться.

Артем играл, глядя на нее. Его темные глаза не отпускали ее ни на секунду. И в этом взгляде не было прежней отстраненности. В нем был вопрос. И приглашение.

Эмилия слушала, и ей казалось, что музыка проникает внутрь нее, наполняя все пустоты, которые она так тщательно игнорировала все эти годы. Она смотрела на него — на его красивую, сосредоточенную голову, на сильные руки, держащие инструмент, на его губы, сжатые в тонкую линию концентрации, — и понимала, что пропала. Она больше не могла убежать. Не хотела.

Он закончил играть. Последняя нота растаяла в воздухе, как дымка. Наступила тишина, но на этот раз она не была пустой. Она была насыщенной, густой, как мед.

Он опустил скрипку.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Это было… прекрасно, — прошептала Эмилия. Ее голос дрожал.

— Это было для вас, — сказал он просто. — Вчера вы сказали, что моя музыка ранила. Я не хотел, чтобы вы ушли с этой раной.

Он снова положил инструмент в футляр. Сумерки сгущались, и первые звезды зажигались на небе.

— Можно я провожу вас до дома? — неожиданно предложил он. — Уже темнеет.

Эмилия хотела отказаться. Сказать, что она сама дойдет. Что ей не по пути. Что это неудобно. Но слова застряли у нее в горле. Она увидела в его глазах не просто галантность. Она увидела искреннее желание.

— Хорошо, — кивнула она. — Только… мне недалеко. Через парк и потом две остановки на автобусе.

— Для меня нет ничего слишком далекого сегодня, — сказал он, и в его словах снова прозвучал тот скрытый смысл, который заставлял ее сердце биться чаще.

Они пошли вместе по аллее. Они шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было наполненным. Оно было общим. Их шаги отбивали ритм, который казался продолжением той музыки, что он только что играл.

Он провожал ее до самого подъезда. Они стояли под светом фонаря, и его лицо было освещено желтым, призрачным светом.

— Спасибо за компанию, Эмилия, — сказал он.

— Спасибо за музыку, Артем.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то такое, от чего у нее подкосились ноги.

— До завтра? — спросил он. — В том же месте? В то же время?

Эмилия знала, что должна сказать «нет». Должна положить конец этому безумию, пока не стало слишком поздно. Но ее губы произнесли совсем другие слова.

— До завтра.

Он кивнул, повернулся и ушел. На этот раз она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

Поднявшись в свою квартиру, она подошла к окну. И на этот раз она увидела луну. Полная, круглая, сияющая холодным серебристым светом, она плыла по ясному ночному небу. Ее свет заливал комнату, и Эмилии показалось, что он шепчет ей что-то. Что-то важное. Что-то о страсти, о тайне, о любви, которая только что вошла в ее жизнь под тихую, грустную музыку скрипки в осеннем парке.

Она прикоснулась пальцами к холодному стеклу, как бы пытаясь дотронуться до лунного света.

«До завтра», — прошептала она.

И впервые за долгие годы ее жизнь не казалась ей такой одинокой и предсказуемой. В ней появилась тайна. Появился он.

Глава вторая: Тень сомнения и отзвуки вальса

На следующий день Эмилия проснулась с ощущением, будто весь мир перевернулся с ног на голову. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался ярче и теплее. Даже привычный утренний кофе обладал каким-то особенным, глубоким ароматом. Она стояла на кухне, обхватив ладонями теплую кружку, и в памяти ее с бесконечным повторением прокручивались вчерашние события: пронзительный ноктюрн, его взгляд, полный немого вопроса, и тихое, но такое весомое «до завтра».

Теперь это «завтра» наступило, и каждая минута рабочего дня тянулась невыносимо медленно. Она механически выполняла свои обязанности, но мысли ее были далеко, в осеннем парке, у полуразрушенной ротонды.

Валентина Петровна, разумеется, не преминула отметить ее состояние.

— Опять задумчивая? — прищурилась она, перебирая карточки в каталоге. — И румянец сегодня какой-то нездоровый. Не иначе как температура. Или, опять-таки, сердечная.

Эмилия лишь отрицательно покачала головой, стараясь не встречаться с коллегой глазами. Она боялась, что та прочтет в них всю правду — эту смесь восторга, страха и сладкого, томительного ожидания.

Она пыталась убедить себя, что все это — лишь мимолетное увлечение, игра воображения, подпитанная осенней романтикой и красотой грустной музыки. Но стоило ей закрыть глаза, как она вновь слышала скрипку и видела его лицо — прекрасное и неуловимое, как сон.

После работы она почти бегом направилась к парку. На этот раз в ее движениях не было нерешительности, лишь жгучее нетерпение. Она боялась опоздать, боялась, что он передумает, что вчерашнее было лишь вежливым жестом, не более того.

Она пришла к пруду первой. Ротонда стояла безмолвная и пустая в лучах заходящего солнца. Эмилия села на холодные каменные ступени, положила сумку с книгами рядом и принялась ждать. Каждая пролетающая мимо птица, каждый шорох в кустах заставлял ее вздрагивать и оборачиваться. Сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь от страха и надежды.

Прошло десять минут, пятнадцать… Он не появлялся. Тревога начала перерастать в панику. Может, он просто подшутил над ней? Или передумал? Может, он смотрел на нее и видел лишь скучную, застенчивую библиотекаршу, с которой не о чем говорить?

Она уже готова была подняться и уйти, сгорая от стыда и разочарования, когда услышала быстрые, уверенные шаги. Не оборачиваясь, она поняла — это он.

Артем подошел и без лишних слов опустился на ступеньку рядом с ней, но на почтительной дистанции. Он был слегка взъерошен, на его щеках играл румянец от быстрой ходьбы или, может быть, от чего-то еще.

— Прости, что задержался, — произнес он, и его голос прозвучал немного сдавленно. — Непредвиденные обстоятельства.

Эмилия рискнула взглянуть на него. Сегодня он был одет проще — в темные джинсы и просторный свитер под расстегнутой курткой. Он выглядел моложе, но от этого не менее загадочно.

— Ничего страшного, — прошептала она. — Я ненадолго.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула знакомая искорка.

— Врешь. Ждала. И боялась, что я не приду.

Эмилия покраснела, пойманная на месте преступления. Он снова читал ее как открытую книгу.

— Я… — она запнулась, не зная, что сказать.

— Не оправдывайся, — мягко остановил он. — Мне приятно. Давно уже никто… меня не ждал.

Он произнес эти слова тихо, почти невзначай, но в них прозвучала такая глубокая, затаенная боль, что Эмилию кольнуло в сердце. Кто этот человек? Кто мог причинить ему такую боль, что ее отголоски звучат даже в самых простых его фразах?

Он повернулся к ней, облокотившись на ступеньку позади. Его лицо было теперь совсем близко.

— Ну что, Эмилия-библиотекарь, о чем мы будем говорить сегодня? Мир литературы, должно быть, полон тем для беседы.

— А вы… вы не любите книги? — робко спросила она.

Он задумался, его взгляд стал пустым.

— Люблю. Но не так, как ты, наверное. Для меня они — как чужие сны. Интересно заглянуть, пожить чужой жизнью, но потом всегда возвращаешься в свою. А моя жизнь… она требует от меня чего-то иного.

— Чего? — не удержалась она от вопроса.

— Музыки, — ответил он просто. — Она единственное, что не лжет. Словами можно солгать, улыбкой можно прикрыть боль. А нота… она всегда чиста. Она — это то, что есть. Без прикрас.

Он говорил, глядя куда-то вдаль, на темнеющую гладь пруда, и Эмилия понимала, что он говорит не просто о музыке. Он говорит о себе.

— А вы не пытались… играть для других? На сцене? — осторожно поинтересовалась она.

Тень пробежала по его лицу. Его губы сжались.

— Пытался. Одно время. Но сцена — это тоже ложь. Это маска, которую ты надеваешь для толпы. Ты должен улыбаться, когда тебе больно, кланяться, когда хочешь убежать. Я не смог. Моя музыка не терпит масок.

Эмилия слушала, затаив дыхание. Она сидела рядом с человеком, который был похож на неприрученного зверя, на птицу, которую пытались посадить в золотую клетку, и она вырвалась, сломав крылья о прутья.

— А здесь, в парке… вы играете для себя? — спросила она.

Он повернул к ней голову, и его взгляд был таким прямым и тяжелым, что ей захотелось отодвинуться.

— Вчера я играл для себя. Сегодня… — он сделал паузу, и в его глазах заплясали чертики. — Сегодня я сыграю для тебя. Но с одним условием.

— С каким?

— Ты должна будешь рассказать мне о себе. Не как библиотекарь, а как Эмилия. Какая ты, когда закрываешь дверь библиотеки и остаешься одна? О чем ты мечтаешь? Чего боишься?

От такой прямолинейности у нее перехватило дыхание. Рассказать о себе? Этому незнакомцу с опаленными душой глазами? Открыть ему ту самую дверь, которую она так тщательно охраняла все эти годы?

— Я… я не знаю, о чем рассказывать, — смущенно пробормотала она. — Моя жизнь не такая интересная.

— Всякая жизнь интересна, — возразил он. — Особенно для того, кто умеет слушать. Или… ты боишься?

И снова этот вызов. Прямой, без обиняков. Он словно проверял ее на прочность, испытывал границы ее смелости.

Эмилия почувствовала, как по ее жилам разливается странное, теплое упрямство. Она не хотела, чтобы он думал о ней как о трусливой мышке.

— Хорошо, — сказала она, и ее голос прозвучал увереннее, чем она ожидала. — Я согласна.

Улыбка тронула его губы — на этот раз настоящая, без горькой складки в уголках.

— Отлично. Тогда начинаем.

Он достал скрипку. Но на этот раз он не встал в свою эффектную, одинокую позу. Он остался сидеть рядом с ней на ступеньках, так близко, что его локоть почти касался ее руки.

И он начал играть.

Это был вальс. Легкий, стремительный, полный неукротимой энергии и какой-то почти дерзкой радости. Он не был похож ни на грустную мелодию первого дня, ни на нежный ноктюрн второго. Это была музыка освобождения, полета. Смычок порхал по струнам, извлекая то ликующие, то нежно-вопрошающие звуки. Эмилия слушала, и ей казалось, что он играет не на скрипке, а на самых потаенных струнах ее души. Он играл о том, чего она сама боялась желать, — о свободе, о страсти, о смелости бросить вызов собственной судьбе.

Она смотрела на его пальцы, ловко бегающие по грифу, на сосредоточенное, одухотворенное лицо, и чувствовала, как тает ледяная скорлупа, многие годы сковывавшая ее сердце. В этот момент она готова была рассказать ему все. Все свои глупые, детские мечты, все страхи, все одинокие вечера с книгой в руках.

Он закончил, и последний аккорд прозвучал как веселое, вызывающее восклицание.

— Ну? — спросил он, опуская скрипку. — О чем это было?

— О… о жизни, — выдохнула Эмилия. — Настоящей жизни. Без масок.

Он смотрел на нее, и в его глазах светилось одобрение.

— Ты понимаешь. Я так и думал. Теперь твоя очередь. Начинай.

И Эмилия начала. Сначала робко, сбивчиво, подбирая слова. Она рассказывала о своем детстве в маленьком провинциальном городке, о родителях-учителях, которые видели ее будущее только в рамках университета и научной карьеры. О том, как она сбежала от этих планов в мир литературы, как выбрала тишину библиотеки вместо шума аудиторий. Она рассказывала о своей маленькой квартирке, заставленной книгами, о том, как по вечерам она заваривает чай и читает, представляя себя на месте героинь — то Элизабет Беннет, то Анны Карениной, то скромной Джейн Эйр.

Он слушал, не перебивая, его темные глаза были прикованы к ее лицу. Он слушал так внимательно, словно в мире не существовало ничего важнее ее слов.

— А о чем ты мечтаешь, Эмилия? — спросил он, когда она замолчала. — Не героини романов, а ты сама.

Она задумалась. Никто никогда не задавал ей такого вопроса.

— Я… не знаю. Наверное, чтобы в моей жизни появилось что-то… настоящее. Что-то важное. Чтобы она перестала быть просто пересказом чужих историй.

— А разве любовь — это не настоящее? — тихо спросил он.

Его вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как лезвие бритвы.

— Я не знаю, — честно призналась она. — Я читала о любви. Но я не знаю, какая она на самом деле.

Он смотрел на нее долгим, пронзительным взглядом, и ей казалось, что он видит ее насквозь, читает все ее тайные, постыдные мысли.

— Любовь… — произнес он медленно, — это как моя музыка. Ей нельзя дать название, ее нельзя описать словами. Ее можно только почувствовать. Это боль и восторг. Это свобода и самое страшное рабство. Это то, без чего нельзя жить, и то, что может убить.

Он говорил с такой страстью, с такой горькой убежденностью, что Эмилия поняла — он говорит не абстрактно. Он говорит о себе. О своей боли.

— Вас… вас ранила любовь? — рискнула она спросить.

Его лицо на мгновение стало каменным, непроницаемым.

— Меня ранила жизнь, Эмилия. А любовь была лишь ее частью.

Он резко встал, отряхивая ладони о брюки. Казалось, он снова отдалился, ушел в себя, захлопнул ту дверь, которую на мгновение приоткрыл.

— Поздно, — сказал он, глядя на темное небо, где уже зажигались первые звезды. — Мне пора.

Эмилия почувствовала ледяной укол разочарования. Она снова сделала что-то не так, снова переступила какую-то невидимую черту.

Он взвалил футляр на плечо и посмотрел на нее сверху вниз. Его лицо было скрыто в тени.

— Идем, провожу.

Они снова шли по темнеющему парку молча, но на этот раз молчание было другим — напряженным, тяжелым. Эмилия чувствовала, что между ними выросла невидимая стена, и не знала, как ее разрушить.

У выхода из парка он остановился.

— До завтра? — спросил он, и в его голосе снова не было той теплоты, что звучала ранее.

Эмилия кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он развернулся и ушел, не оглядываясь, растворившись в вечерней толпе.

На этот раз дорога домой показалась ей бесконечно долгой и одинокой. В голове у нее звучали обрывки их разговора, его слова о любви и боли. Кто была та женщина, что заставила его так страдать? Почему он, такой сильный и независимый, носил в себе эту рану?

Дома ее ждало письмо от матери. Обычное, полное заботы и упреков. «Опять одна, дочка? Пора бы о семье подумать. Тетя Лида говорила, что ее сосед, хороший мужчина, вдовец, без вредных привычек, был бы не прочь познакомиться…»

Эмилия скомкала письмо и швырнула его в корзину. Раньше такие послания вызывали в ней лишь легкую досаду. Теперь же они наполняли ее почти физическим отвращением. «Хороший мужчина, вдовец, без вредных привычек»… Он был полной противоположностью Артема. Артем был бурей, ураганом, лесным пожаром. А этот «хороший мужчина» — тихой, застойной лужей.

Она подошла к окну. Луна снова плыла по небу, холодная и отстраненная. Эмилия смотрела на нее и думала о нем. О его глазах, полных огня и боли. О его музыке, которая говорила то о тоске, то о радости. О его загадочном прошлом.

Она понимала, что вступает на опасную территорию. Этот мужчина был как книга, написанная на незнакомом языке. Она могла разглядеть отдельные красивые буквы, интуитивно угадывать смысл, но полной картины у нее не было. И эта неизвестность и пугала, и манила.

Она легла спать с твердым намерением. Завтра она не пойдет в парк. Она положит конец этому безумию, пока не стало слишком поздно. Она вернется к своей безопасной, предсказуемой жизни. К книгам. К тишине.

Наступил новый день. Эмилия провела его в лихорадочном, почти истерическом состоянии. Она с головой ушла в работу, стараясь не думать ни о чем, кроме каталогов и формуляров. Она даже согласилась помочь Валентине Петровне разбирать старые архивные фонды — дело нудное и пыльное, но как нельзя лучше подходящее для того, чтобы отвлечься.

Но чем ближе был вечер, тем сильнее становилось внутреннее сопротивление. Ее воля слабела с каждой минутой. Мысль о том, что он будет ждать ее там, у ротонды, а она не придет, причиняла ей почти физическую боль.

В пять часов прозвенел звонок. Рабочий день закончился.

Эмилия медленно, как автомат, собрала свои вещи, надела пальто и вышла на улицу. Она стояла на ступенях библиотеки, не зная, куда идти. Направо — к дому, к безопасности, к одиночеству. Налево — к парку, к нему, к неизвестности.

Она сделала шаг направо. Потом остановилась. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Она чувствовала себя на распутье, как герой сказки. Камень налево — вернешься к прежней жизни, но потеряешь что-то очень важное. Камень направо — пойдешь навстречу буре, не зная, что ждет в конце пути.

Она глубоко вздохнула, почувствовав, как холодный осенний воздух обжигает легкие. И затем, решительно развернувшись, она пошла налево. К парку. К нему.

Она почти бежала, боясь опоздать. Она влетела в парк, срезала знакомые дорожки и выскочила на поляну.

Он был там.

Он стоял спиной к ней, у самой воды, и смотрел на свое отражение в темной глади пруда. Его поза была такой же одинокой, как и в первый день, но на этот раз в ней читалось не ожидание, а скорее… обреченность. Как будто он был уверен, что она не придет.

Услышав ее шаги, он медленно обернулся. И на его лице Эмилия увидела то, чего никак не ожидала. Не улыбку, не одобрение, не даже удивление. Она увидела облегчение. Глубокое, бесконечное облегчение, которое на мгновение стерло с его лица все следы привычной суровости.

— Я думал, ты не придешь, — произнес он тихо, и в его голосе не было вчерашней холодности. Была лишь хрупкая, обнаженная искренность.

— Я… я тоже так думала, — призналась Эмилия, останавливаясь в паре шагов от него.

Они смотрели друг на друга, и в воздухе снова повисло то самое напряженное молчание, полное невысказанных вопросов и ответов.

— Вчера я был не прав, — сказал он, нарушая тишину. — Я… у меня бывают такие моменты. Когда я снова оказываюсь там, в прошлом. Прости.

Эмилия лишь покачала головой. Ей не нужно было извинений. Ей нужно было понимание.

— Ты не должен извиняться. У каждого есть свое прошлое.

Он подошел ближе. Теперь они стояли совсем рядом.

— Ты права. Но не каждое прошлое должно влиять на настоящее. Иногда… иногда встречаешь кого-то, и понимаешь, что пора перевернуть страницу. Начать новую главу.

Он смотрел на нее, и в его глазах не было ни тени вчерашней отстраненности. Был лишь вопрос. И надежда.

— А ты… ты готова стать началом новой главы, Эмилия?

От такого прямого вопроса у нее перехватило дыхание. Она искала в его взгляде насмешку, игру, но видела лишь серьезность. Он был абсолютно искренен в этот момент.

Она не знала, что ответить. Страх и надежда боролись в ней. Но, глядя в его темные, полные мольбы глаза, она понимала, что не может отказать ему. Не может отказать себе.

Она медленно кивнула.

— Я не знаю, что из этого выйдет. Но… я готова попробовать.

Его лицо озарила улыбка — не та, горькая или насмешливая, что она видела раньше, а настоящая, широкая, преображающая все его черты. Он стал моложе, беззаботнее.

— Тогда, — сказал он, протягивая ей руку, — начнем с малого. Пойдем гулять. Без скрипки. Без музыки. Только мы.

Эмилия колебалась лишь мгновение, затем положила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, крепкие, теплые, надежные. Это было простое прикосновение, но оно вызвало в ней целую бурю чувств — от трепета до чувства невероятной защищенности.

Они пошли по аллее, держась за руки, как самые обычные влюбленные. Они говорили о пустяках — о погоде, о книгах, которые она любит, о музыке, которую любит он. Но за этими простыми словами стояло нечто большее — радость от того, что они вместе, что они нашли друг друга в этом огромном, холодном городе.

Он провожал ее до самого дома. На этот раз они стояли под подъездом не так долго.

— Завтра я не смогу прийти в парк, — сказал он неожиданно. — У меня… дело.

Эмилия почувствовала, как ее сердце сжалось от разочарования.

— Но послезавтра, — он посмотрел на нее, и в его глазах снова заплясали чертики, — я буду ждать тебя здесь, у твоего дома. В семь. Если, конечно, ты не против.

Она смотрела на него, на его смеющееся, дерзкое лицо, и понимала, что проиграла. Она была готова пойти за ним куда угодно.

— Я не против, — прошептала она.

Он наклонился и на мгновение прикоснулся губами к ее щеке. Это был не поцелуй, а скорее, легкое, почти невесомое дуновение. Но от этого прикосновения по всему телу Эмилии пробежали мурашки.

— Спокойной ночи, Эмилия, — сказал он тихо. — Спи с мыслями обо мне.

И он ушел, оставив ее стоять одной с горящими щеками и трепещущим сердцем.

Она поднялась к себе, и на этот раз ее комната не казалась такой одинокой. Она была наполнена его присутствием, его запахом, эхом его голоса. Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Та же самая девушка в очках, с неброскими чертами лица. Но в глазах у нее горел новый огонь. Огонь, который зажег он.

Она прикоснулась пальцами к щеке, к тому месту, где коснулись его губы. Это было начало. Начало чего-то нового, страшного и прекрасного. Начало новой главы.

И она, Эмилия, тихая библиотекарша, была готова ее прожить.

Глава третья: Танец с тенью

День без него тянулся мучительно долго. Эмилия пыталась утопиться в рутине, но даже любимые книги не приносили утешения. Строки расплывались перед глазами, а мысли упрямо возвращались к нему. К его улыбке. К его прикосновению. К тому мимолетному поцелую в щеку, что жёг её теперь как клеймо.

Валентина Петровна, разумеется, не оставила это без внимания.

— Совсем от мира отрешилась, — покачала она головой, вручая Эмилии пачку новых поступлений. — Книги в руки берёшь, а глаза-то пустые. Уж не заболела ли? Или, опять-таки, не сердечная ли болезнь?

Эмилия лишь отрицательно мотнула головой, стараясь не встречаться с коллегой взглядом. Она боялась, что та прочтет в её глазах всё — и трепет, и страх, и сладкое, томительное ожидание завтрашнего вечера.

Вернувшись домой, она столкнулась с новым вызовом — что надеть? Её гардероб состоял из скромных, практичных вещей: юбок-карандашей, строгих блузок, простых платьев пастельных тонов. Ничего такого, что могло бы сравниться с ним, с его бунтарской, почти хищной элегантностью. В отчаянии она перерыла все шкафы, пока не нашла на самой дальней полке сложенное платье цвета тёмного сапфира. Она купила его несколько лет назад на распродаже, поддавшись минутному порыву, но так ни разу и не надела. Оно казалось ей слишком смелым, слишком открытым. Теперь же, примерив его перед зеркалом, она с удивлением увидела другую себя. Платье подчёркивало стройность её фигуры, а цвет заставлял глаза казаться более яркими, а кожу — более фарфоровой. Это была она, но не та Эмилия, что пряталась за стопками книг. Это была женщина.

Мысль о встрече у её подъезда заставляла сердце биться чаще. Это было шагом в реальный мир, за пределы их волшебного, отгороженного от всего парка. Он входил в её жизнь, а она — в его.

Ровно в семь, как и было обещано, под окнами остановилась темная машина. Не роскошная, но стильная, с брутальными линиями. Из водительской двери вышел Артем. Он был одет в чёрные узкие джинсы, сапоги и кожаную куртку, расстегнутую нараспашку. В его руке красовался небольшой букет из ирисов — не розы, не гладиолусы, а именно ирисы, строгие и изысканные.

Увидев её в платье, он замер на мгновение, и в его глазах вспыхнул настоящий, неприкрытый восторг.

— Богиня, — прошептал он, протягивая цветы. — Я знал, что синее — твой цвет.