Бесплатный фрагмент - Северный маршрут

Предисловие

Послушайте. Вы слышите этот звук?

Это 1955 год. Мир похож на огромные, дрожащие часы, тикающие в сторону полночи, которую никто не хочет встречать. Это время железных занавесов и свинцового неба, когда люди в комнатах без окон всматриваются в зелёные фосфоресцирующие глаза приборов, ожидая конца всего сущего. Они — стражи Пустоты, пастухи Великого Холода.

Но вдруг — чудо. Не чудо огня или грома, а чудо, пришедшее как шепот по медному проводу.

Мы часто думаем, что история пишется громкими речами и тяжелыми сапогами. Мы ошибаемся. История рождается в те мгновения, когда рука замирает над кнопкой, когда сердце решает биться вопреки ритму машины, когда солдат выбирает стать сказочником.

Это история о Красной Линии. Не о той линии, что делит народы, а о той, что связывает одинокую землю с поющими звёздами. О карте, где Северный маршрут проложен не бомбардировщиками, а смехом тысячи детей и звоном серебряных бубенцов.

Откройте эту книгу так, как вы открыли бы старые карманные часы — осторожно, чувствуя, как вращаются шестеренки. Ступите в этот снег. Услышьте гул радаров. И помните: пока хотя бы один человек находит в себе смелость поднять трубку и сказать: «Да, я вижу его», в мире никогда не наступит настоящая тьма.

Сани уже в небе. Радары захватили цель.

Верьте.

Глава 1. Ночь, которая дышала

Рождественская ночь пришла на Север тихо, почти незаметно.

Не так, как приходит буря — с воем, с грохотом, со стуком в ставни и завыванием в трубах. Не так, как приходит весна — с шумом ручьёв, с криком птиц, с запахом оттаявшей земли. Она приходила иначе. Она приходила как сон. Как воспоминание. Как то, что всегда было и всегда будет, но что невозможно удержать в руках.

Она приходила как выдох.

Полковник Генри Колдуэлл стоял у окна своего кабинета и смотрел на небо. Оно было чёрным и чистым, и звёзды горели в нём так ярко, будто кто-то проделал дырки в тёмном бархате и за ним скрывался другой мир, полный света. Он смотрел на звёзды и думал о том, что они видели. Сколько веков. Сколько войн. Сколько людей стояли вот так же, смотрели вверх и думали: что там, наверху? Что прячется в темноте между светящимися точками?

Колдуэлл не был романтиком. Он был военным. Он знал, что там, наверху, не прячется ничего хорошего. Там летают металлические птицы, начинённые взрывчаткой. Там проходят невидимые границы, которые нельзя пересекать. Там, в этой тишине, в этой пустоте, может начаться конец света.

И его работа — следить за этим.

Следить, чтобы конец не наступил сегодня.

Он посмотрел на часы. Без пяти десять вечера. Пора. Он отвернулся от окна, взял фуражку с вешалки и вышел в коридор.

Коридоры военной базы всегда были одинаковыми. Длинными. Пустыми. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет — тот серый, который не бывает в природе, который существует только в казённых зданиях, в школах, в больницах, в местах, где люди не живут, а просто находятся. Флуоресцентные лампы гудели над головой, как рой невидимых пчёл. Его шаги эхом отдавались от стен, и казалось, что по коридору идут не один человек, а много — целая армия призраков в начищенных ботинках.

Где-то далеко, за закрытыми дверями, кто-то смеялся. Наверное, в казарме солдаты смотрели телевизор. Рождественскую программу. Или фильм. Или просто сидели и травили байки, потому что сегодня был такой день, когда можно было расслабиться, забыть про уставы и просто побыть людьми.

Но Колдуэлл не мог расслабиться.

Он шёл по коридору и чувствовал, как с каждым шагом праздник остаётся позади. Смех затихает. Тепло уходит. И впереди только дверь — тяжёлая стальная дверь, за которой не бывает праздников.

Он подошёл к двери и на секунду замер.

Рождество, — подумал он. — Какое странное слово. Будто в нём что-то рождается. Будто каждый год мир начинается заново.

Но мир не начинается заново. Мир продолжается. Он вращается, он движется, и единственное, что может сделать человек, — это следить, чтобы он не остановился слишком резко.

Колдуэлл толкнул дверь и вошёл.

Штаб встретил его привычным гулом. Здесь всегда было шумно, хотя люди почти не разговаривали. Шумели машины — негромко, но непрерывно, словно кто-то огромный дышал где-то под полом. Потрескивали радиоприёмники. Мерцали экраны — десятки экранов, больших и маленьких, каждый показывал свою картинку, свой кусочек мира. Точки. Линии. Цифры. Координаты. Траектории.

Всё, что происходит в небе, сводилось здесь к светящимся точкам на тёмном стекле.

— Вечер, полковник, — сказал сержант Томас, не поднимая глаз от пульта.

— Вечер, сержант, — ответил Колдуэлл.

Он огляделся. Дежурная смена — шестеро человек. Капрал Миллер у радара. Техник Джонсон у связи. Лейтенант Харрис с планшетом в руках. Ещё трое — молодых, имена которых Колдуэлл не сразу вспомнил. Все сидели за своими местами, смотрели на экраны, записывали что-то в журналы. Работали.

Но Колдуэлл видел, что мысли их где-то далеко.

Может, дома. Может, за праздничным столом. Может, там, где горит ёлка и пахнет пирогами.

Он понимал их. Он сам думал о доме. О жене, которая сейчас, наверное, убирает со стола после ужина. О сыне, который лежит в кровати и не может заснуть, потому что сегодня такая ночь, когда дети не спят.

Но здесь, в этой комнате без окон, о доме можно было только думать.

Колдуэлл снял фуражку, повесил её на крючок и сел за свой стол. Стол был старым, деревянным, с множеством царапин и потёртостей. На нём стояла кружка с остывшим кофе — предыдущая смена не допила. Лежала стопка бумаг — рапорты, сводки, инструкции. И стоял телефон.

Чёрный телефон.

Самый обычный, какие стоят в миллионах домов по всей Америке.

Колдуэлл посмотрел на него и подумал, как это странно. Весь этот штаб, все эти машины, все эти экраны — они созданы, чтобы видеть то, что невидимо. Чтобы слышать то, что беззвучно. Чтобы поймать угрозу раньше, чем она станет реальностью.

А телефон просто стоит и молчит.

Пока не зазвонит.

Колдуэлл взял кружку, сделал глоток. Кофе был холодным и горьким. Он поморщился и отставил кружку в сторону. Посмотрел на часы на стене. Большие круглые часы с чёрными стрелками.

Двадцать два ноль пять.

Впереди была целая ночь. Длинная ночь. Рождественская ночь.

Ничего не произойдёт, — подумал Колдуэлл. — Ничего никогда не происходит в Рождество.

Но он знал, что это ложь.

Он знал, что опасность не уходит на каникулы. Что враги не празднуют вместе с тобой. Что где-то, за тысячи миль отсюда, в других штабах, в других комнатах без окон сидят другие полковники, смотрят на такие же экраны и думают те же мысли.

Мир был полон людей, которые ждали.

Ждали приказа. Ждали сигнала. Ждали момента, когда всё изменится.

Колдуэлл откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он чувствовал усталость. Не физическую — ту усталость, которая проходит после сна. Другую. Ту, что копится годами. Усталость человека, который всю жизнь смотрит в небо и ищет там смерть.

— Полковник, — сказал кто-то.

Колдуэлл открыл глаза. Это был сержант Томас. Он стоял у стола с планшетом в руках.

— Сводка за вечер, сэр, — сказал он. — Всё спокойно. Три коммерческих рейса над Аляской. Два военных транспорта. Один метеозонд. Ничего необычного.

— Хорошо, — сказал Колдуэлл. — Спасибо, сержант.

Томас кивнул и вернулся на своё место.

Тишина.

Гул машин.

Мерцание экранов.

Колдуэлл смотрел на карту мира, которая висела на стене. Огромная карта, на которой были отмечены базы, маршруты, зоны ответственности. Он знал эту карту наизусть. Каждую точку. Каждую линию. Он мог закрыть глаза и всё равно видеть её.

И вдруг он подумал: как хрупок этот мир.

Как легко может всё разрушиться.

Одна ошибка. Один неверный сигнал. Одна точка на экране, которую кто-то неправильно прочтёт.

И всё кончится.

Он качнул головой, отгоняя мысли. Нельзя так думать. Нельзя позволять страху заползать внутрь. Страх — это яд. Он парализует. Он заставляет сомневаться. А здесь, в этой комнате, сомневаться нельзя.

Здесь можно только делать своё дело.

Следить. Ждать. Быть готовым.

Где-то в углу капрал Миллер тихо напевал. Колдуэлл прислушался. Мелодия была знакомой. Jingle Bells. Старая песня. Простая. Такая, какую поют дети.

Миллер замолчал, словно спохватившись. Покосился на Колдуэлла. Но Колдуэлл не сказал ничего. Он только кивнул — мол, продолжай, если хочешь.

Миллер не продолжил.

Тишина вернулась.

И в этой тишине, в этом гудении машин, в этом мерцании экранов было что-то странное. Что-то, чего Колдуэлл не мог назвать. Ожидание. Но не такое, как обычно. Не напряжённое, не тревожное.

Другое.

Словно ночь сама ждала чего-то.

Колдуэлл посмотрел на телефон.

Телефон молчал.

Он взял ручку и начал просматривать бумаги. Рутина. Подписи. Цифры. Работа, которая никогда не кончается. Он читал, но слова не задерживались в голове. Они проскальзывали мимо, как тени.

Часы тикали.

Стрелка двигалась медленно, словно время стало вязким.

Двадцать два пятнадцать.

Двадцать два двадцать.

Двадцать два двадцать пять.

И тогда, в этой тишине, в этом ожидании, телефон зазвонил.

Звук был негромким. Почти вежливым. Дзынь-дзынь. Не резкий, не требовательный. Просто звонок. Обычный телефонный звонок, какие случаются тысячу раз на дню.

Но все в штабе замерли.

Колдуэлл посмотрел на трубку. Чёрная трубка на чёрном телефоне. Она лежала на рычаге и молчала, но звонок продолжался. Дзынь-дзынь.

Сержант Томас поднял голову. Капрал Миллер обернулся. Лейтенант Харрис замер с карандашом в руке.

Все смотрели на телефон.

Почему — Колдуэлл не знал. Это был просто телефон. Просто звонок. Может, из другого отдела. Может, из штаба. Может, кто-то хотел уточнить данные или передать сводку.

Но почему-то все молчали.

Дзынь-дзынь.

Колдуэлл протянул руку. Его пальцы коснулись холодной трубки. Он поднял её и поднёс к уху.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает, — сказал он.

Голос был ровным. Спокойным. Голос человека, который знает, что говорить.

В трубке была тишина.

Не пустая тишина. Живая. Та, в которой кто-то есть. Кто-то дышит. Кто-то молчит, не зная, как начать.

— Алло? — сказал Колдуэлл чуть мягче.

И тогда, из трубки, донёсся голос.

Тонкий. Высокий. Осторожный.

Детский голос.

— Здравствуйте, — сказал голос. — Это… это правда тут Санта?

Колдуэлл замер.

Он сидел за столом, держал трубку у уха и не мог пошевелиться. Слова застряли у него в горле. Он смотрел на экраны, на которых мерцали светящиеся точки — самолёты, спутники, всё, что летает над миром. Он видел карту на стене. Он видел сержанта Томаса, который повернулся к нему и непонимающе нахмурился.

Санта?

— Повтори, пожалуйста, — сказал Колдуэлл.

Голос в трубке стал тише, словно ребёнок испугался, что сказал что-то не то.

— Мама дала мне номер, — сказал он. — Она сказала, я могу позвонить и узнать, где сейчас Санта Клаус. Что вы следите за ним. Что у вас радары.

Колдуэлл закрыл глаза.

Конечно.

Реклама. Он вспомнил. На прошлой неделе кто-то показывал газету. Местный магазин — кажется, «Сирс» — запустил рождественскую акцию. «Позвони Санте!» Большими буквами. И номер телефона внизу. Для детей.

Только номер был напечатан неправильно.

Одна цифра. Одна маленькая ошибка в типографии.

И теперь вместо магазина дети звонили сюда.

В штаб Континентального командования противовоздушной обороны.

Туда, где следят не за Сантой, а за ракетами.

Колдуэлл открыл глаза. Он посмотрел на телефон в своей руке. На сержанта Томаса, который ждал, что он скажет. На остальных — все замерли, все слушали.

В трубке тишина. Ребёнок ждал ответа.

И Колдуэлл вдруг понял: сейчас он — первый взрослый, который может либо оставить чудо, либо уничтожить его.

Он молчал.

Молчал дольше, чем полагается.

Молчал, потому что в этой паузе было слишком многое.

Его собственное детство — зима в Миссисипи, маленький дом, утро Рождества, когда он проснулся и побежал к ёлке, а там…

Ничего.

Потому что не было денег. Потому что отец ушёл на войну. Потому что мать плакала на кухне и говорила: прости, прости, в следующем году обязательно будет.

Но чудо, однажды исчезнув, не возвращается.

Колдуэлл вспомнил, как он сидел на полу рядом с той пустой ёлкой и думал: значит, это всё неправда. Значит, взрослые врали. Значит, мир устроен не так, как он думал.

И что-то внутри него сломалось в то утро.

Что-то, чего он так и не смог починить.

А теперь, много лет спустя, он сидел в комнате без окон, держал телефон и слышал голос ребёнка, который ещё верил.

Верил, что в мире есть чудо.

Что где-то летает Санта Клаус.

Что взрослые не врут.

И Колдуэлл подумал: я могу сказать правду. Могу объяснить, что это ошибка. Что Санты не существует. Что мы здесь следим за другими вещами — за страшными вещами, о которых детям лучше не знать.

Могу сказать правду и сломать чудо.

Или…

Или могу солгать.

Но будет ли это ложью?

— Санта, — сказал полковник Генри Колдуэлл медленно, словно каждое слово взвешивал на весах, — сейчас находится… — он посмотрел на карту мира на стене, — …над Северным полюсом.

В трубке тишина стала другой.

Лёгкой.

Полной надежды.

— Правда? — выдохнул ребёнок.

— Правда, — сказал Колдуэлл. — Готовится к вылету. Проверяет сани. Олени в порядке. Всё идёт по плану.

— Он скоро прилетит?

— Очень скоро. Но тебе нужно спать. Знаешь ведь правило?

— Какое?

— Санта прилетает только к тем, кто спит. Чем раньше уснёшь — тем быстрее он придёт.

— Я сейчас! — голос звенел от счастья. — Я сейчас побегу спать! Спасибо вам! Большое-большое спасибо, сэр!

— Спокойной ночи, — сказал Колдуэлл.

— Спокойной ночи!

Гудок.

Колдуэлл медленно опустил трубку на рычаг.

Он сидел неподвижно и смотрел на телефон. Чёрный телефон. Самый обычный.

Потом он поднял глаза.

Весь штаб смотрел на него.

Сержант Томас. Капрал Миллер. Лейтенант Харрис. Техник Джонсон. Все. Они смотрели и молчали, не зная, что сказать.

Кто-то в углу тихо хмыкнул.

Потом ещё кто-то.

А потом сержант Томас улыбнулся. Не широко. Не громко. Просто — улыбнулся.

И смех начал раскатываться по комнате. Негромкий. Тёплый. Не насмешливый, а добрый. Смех облегчения. Смех, когда понимаешь, что произошло что-то неожиданное, но хорошее.

Смех, которого здесь, в этом штабе, не было уже очень давно.

— Так, — сказал Колдуэлл, пытаясь вернуть голосу строгость, но сам не мог сдержать улыбки. — Возвращаемся к работе.

Смех стих.

Но что-то изменилось.

В воздухе словно стало теплее. Легче дышать.

Колдуэлл посмотрел на телефон. Потом на экраны. На светящиеся точки, которые двигались по невидимым траекториям.

И вдруг подумал:

А может, мы и правда должны следить за Сантой?

Мысль была глупой. Нелепой.

Но она не уходила.

Снаружи шёл снег. Колдуэлл не видел его — здесь не было окон. Но он знал, что снег идёт. Тихо падает на землю. Укрывает мир белым одеялом.

И где-то там, в этом мире, ребёнок ложится спать, веря, что Санта Клаус летит к нему.

Веря, что чудо существует.

Колдуэлл откинулся на спинку стула.

Ночь дышала тихо.

И в этом дыхании была надежда.

Глава 2. Комната без окон

Штаб — это особое место.

Не такое, как дом. Не такое, как улица. Не такое, как любое другое место, где живут люди.

Штаб — это место, где нет окон.

Колдуэлл думал об этом иногда, в долгие ночные смены, когда время тянулось медленно, как мёд. Он думал: почему здесь нет окон? Официальное объяснение было простым — безопасность. Окна — это слабое место. Через них может проникнуть свет, звук, взрывная волна. Через них могут смотреть враги.

Но Колдуэлл знал другую причину.

Здесь не было окон, потому что люди, которые работают в штабе, не должны видеть мир. Они должны видеть только экраны. Только точки и линии. Только цифры и координаты.

Они должны забыть, что там, снаружи, есть небо. Что под этим небом есть города. Что в городах есть дома. Что в домах живут люди.

Потому что, если помнить об этом всё время, невозможно делать эту работу.

Невозможно сидеть и ждать сигнала, который может означать конец всего.

Колдуэлл встал из-за стола и прошёлся по комнате. Ноги затекли — он слишком долго сидел неподвижно. Он подошёл к большому экрану, который занимал половину стены. На экране светилась карта Северной Америки — от океана до океана, от Канады до Мексики. Зелёные точки обозначали свои самолёты. Белые — гражданские рейсы. Всё остальное было пустотой — тёмной, молчаливой.

— Что-нибудь интересное, капрал? — спросил он у Миллера, который сидел у радара.

— Нет, сэр, — Миллер не отрывал глаз от экрана. — Обычный вечер. Три коммерческих рейса на западном побережье. Один военный транспорт над Монтаной. Всё в пределах нормы.

— Хорошо.

Колдуэлл вернулся к своему столу. Сел. Посмотрел на часы.

Двадцать два тридцать восемь.

Ночь только началась.

Он взял папку с рапортами и начал читать. Техническое обслуживание радарной станции номер семь. Замена оборудования на посту номер четырнадцать. Запрос на дополнительный персонал от базы в Колорадо. Бумаги. Бесконечные бумаги. Армия состоит не только из людей и оружия — она состоит из бумаг, которые никогда не кончаются.

Он подписал один рапорт. Второй. Третий.

Где-то в углу негромко потрескивало радио. Чей-то голос сообщал координаты. Другой голос подтверждал. Рутинный обмен информацией. Механический, почти без эмоций.

Колдуэлл слушал эти голоса и думал о том, что все они — он, сержант Томас, капрал Миллер, все остальные — живут в двух мирах одновременно.

Есть мир снаружи. Мир, где сейчас Рождество. Где в домах горят огни. Где дети не спят, прислушиваясь к каждому звуку. Где пахнет корицей и хвоей. Где люди смеются, обнимаются, дарят друг другу подарки и верят, хотя бы на одну ночь, что всё будет хорошо.

А есть этот мир. Комната без окон. Гул машин. Мерцание экранов. Ожидание, которое никогда не кончается. Потому что опасность не уходит на праздники. Она всегда здесь. Она просто молчит, прячется, ждёт своего момента.

И люди, которые работают в штабе, стоят между этими двумя мирами. Они защищают один мир от другого. Они следят, чтобы опасность не прорвалась туда, где горят огни и смеются дети.

Но цена этого — забыть, что тот мир существует.

Закрыться в комнате без окон и смотреть только на экраны.

Колдуэлл отложил папку. Потёр глаза. Усталость была не физической — она была глубже, где-то внутри, в месте, куда не добраться руками.

— Кофе, сэр? — спросил сержант Томас.

Колдуэлл поднял глаза. Томас стоял рядом с термосом в руках. Невысокий, коренастый, с лицом, которое всегда казалось серьёзным, даже когда он улыбался. Хороший солдат. Надёжный. Из тех, на кого можно положиться.

— Спасибо, сержант, — сказал Колдуэлл.

Томас налил кофе в кружку. Горячий, крепкий. Запах был хорошим — единственный живой запах в этой комнате, где пахло только металлом, пластиком и застоявшимся воздухом.

— Странный звонок был, — сказал Томас негромко. — Про Санту.

— Да, — согласился Колдуэлл. — Странный.

— Ошибка в газете?

— Похоже на то.

Томас кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— А вы правильно сделали, сэр. Что не сказали ему правду.

Колдуэлл посмотрел на него.

— Думаешь?

— Уверен, — Томас улыбнулся. — У меня самого двое. Дочке пять, сыну семь. Они тоже ждут Санту. И если бы кто-то сказал им, что его нет… — он покачал головой. — Не знаю. Наверное, это как снять с них что-то важное. Что-то, что им ещё нужно.

— Детство, — сказал Колдуэлл.

— Да, — Томас посмотрел куда-то в сторону. — Детство. Короткое. А потом всю жизнь вспоминаешь его и думаешь — а было ли оно вообще?

Он помолчал, потом словно спохватился.

— Извините, сэр. Заговорился.

— Ничего, сержант. Я понимаю.

Томас кивнул и вернулся на своё место.

Колдуэлл пил кофе маленькими глотками. Он думал о словах Томаса. О детстве. О том, как быстро оно проходит. Как однажды утром ты просыпаешься и понимаешь — всё, больше не веришь. Не веришь в Санту, в фей, в волшебство. Теперь ты знаешь, как устроен мир. И это знание — тяжёлое, холодное — ложится на плечи и никогда не уходит.

Его собственный сын, Майкл, уже не верил. Ему было двенадцать, и в двенадцать лет уже не верят. Но Колдуэлл помнил тот момент, когда вера исчезла. Это было года два назад. Они сидели на крыльце дома, была осень, и Майкл вдруг спросил:

— Пап, а Санта Клаус — это правда ты и мама?

И Колдуэлл не смог солгать. Он посмотрел сыну в глаза и кивнул.

— Да, сынок. Это мы.

Майкл не заплакал. Не закричал. Он просто кивнул, как будто и так знал, просто хотел услышать подтверждение.

— Понятно, — сказал он.

И больше они об этом не говорили.

Но что-то изменилось после того разговора. Что-то, чего Колдуэлл не мог назвать. Майкл стал серьёзнее. Взрослее. Он смотрел на мир другими глазами — не детскими, полными удивления, а усталыми, как будто уже успел разочароваться.

И Колдуэлл иногда думал: может, я поторопился? Может, надо было дать ему ещё год? Ещё одно Рождество, когда можно верить?

Но время не возвращают. Слова не забирают обратно.

Детство кончается, и никто не может этого остановить.

Колдуэлл допил кофе и посмотрел на телефон.

Телефон молчал.

Наверное, тот ребёнок уже спит. Лежит в кровати, закрыв глаза, и видит сны о санях, оленях, о бороде белой как снег. О чуде, которое прилетит ночью.

И Колдуэлл подумал: а вдруг он позвонит снова?

Мысль была странной. Почему он должен позвонить снова? Это был случайный звонок. Ошибка. Одна из тысячи мелких ошибок, которые случаются каждый день — неправильный номер, неверная цифра, случайность.

Но что-то внутри подсказывало Колдуэллу: это не конец.

Это только начало.

Он встал и снова подошёл к большому экрану. Карта мира светилась в темноте. Континенты, океаны, границы. Всё это было здесь, на экране, сжатое до размера стены. Можно было протянуть руку и дотронуться до Европы. До Азии. До Северного полюса.

Северный полюс.

Колдуэлл усмехнулся. Он сказал ребёнку, что Санта находится над Северным полюсом. Просто так, первое, что пришло в голову. Где же ещё может быть Санта Клаус, если не на Северном полюсе?

Но теперь он смотрел на эту точку на карте и думал: а что, если придумать маршрут?

Что, если представить, что Санта действительно летит? Откуда он начинает? Куда движется? С какой скоростью?

Глупости, — сказал он себе. — У тебя есть настоящая работа. Следить за реальными объектами. За реальными угрозами.

Но мысль не уходила.

Она крутилась в голове, как мелодия, которую не можешь забыть.

Маршрут.

Северный маршрут.

— Сэр? — позвал капрал Миллер.

Колдуэлл обернулся.

— Да?

— Всё в порядке, сэр? Вы долго стоите.

— Всё нормально, капрал. Просто думал.

— О чём, если не секрет?

Колдуэлл помолчал. Потом сказал:

— О маршрутах.

Миллер кивнул, хотя явно не понял, о чём речь.

Колдуэлл вернулся к столу. Сел. Взял ручку и лист бумаги. Начал рисовать. Сначала просто линии — бессмысленные, хаотичные. Потом линии начали складываться во что-то похожее на путь. Северный полюс. Гренландия. Исландия. Европа. Азия. Тихий океан. Америка.

Круг вокруг Земли.

Он смотрел на свой рисунок и думал: если бы Санта действительно существовал, если бы он действительно летал, если бы ему нужно было облететь весь мир за одну ночь — каким был бы его маршрут?

И вдруг он понял: это не так уж сложно.

Это просто математика. Время. Расстояние. Скорость.

Если начать с Северного полюса, когда там полночь, и двигаться на запад, по часовым поясам, используя вращение Земли…

Он начал считать. Цифры складывались в голове легко, почти сами собой. Он работал с траекториями всю жизнь. Рассчитывал скорости, углы, координаты. Это был его язык. Его способ понимать мир.

И Санта Клаус, если бы он существовал, был бы просто ещё одним объектом в небе. Ещё одной точкой на экране. Ещё одной траекторией, которую нужно отследить.

Колдуэлл усмехнулся собственным мыслям.

Я схожу с ума, — подумал он. — Сижу здесь и рассчитываю маршрут для Санта Клауса.

Но он не мог остановиться.

Он писал, рисовал, считал. Лист бумаги покрывался цифрами и линиями. Время, расстояние, скорость. Всё складывалось. Всё имело смысл.

— Полковник, — сказал сержант Томас.

Колдуэлл поднял голову. Не сразу понял, где находится. Он так погрузился в расчёты, что забыл обо всём остальном.

— Да, сержант?

— Телефон, сэр.

Колдуэлл посмотрел на телефон.

Он звонил.

Опять.

Дзынь-дзынь.

Колдуэлл посмотрел на часы. Двадцать три пятнадцать. Прошло меньше часа с того первого звонка.

Он протянул руку и поднял трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

Пауза. Дыхание. Потом — голос. Другой голос. Другой ребёнок.

— Здравствуйте, — сказал голос. — Это правда, что вы видите Санту на радарах?

Колдуэлл закрыл глаза.

Конечно, — подумал он. — Конечно, будет не один звонок.

Газета вышла утром. Сколько детей увидели эту рекламу? Сколько родителей дали своим детям этот неправильный номер?

Сколько их будет звонить сегодня?

Он открыл глаза и посмотрел на лист бумаги перед собой. На цифры. На линии. На маршрут, который он только что нарисовал.

И вдруг понял: это не случайность.

Это — возможность.

Возможность сделать что-то… другое. Что-то, чего он никогда раньше не делал. Что-то, что не имеет отношения к войне, к страху, к опасности.

Что-то простое.

Что-то доброе.

— Да, — сказал он в трубку. — Да, мы видим Санту на радарах.

— Правда? — в голосе ребёнка была такая надежда, что у Колдуэлла защемило сердце.

— Правда, — он посмотрел на свой рисунок. — Сейчас он находится над Гренландией. Движется на восток. Скорость… — он запнулся, потом продолжил, — очень большая. Олени летят быстро.

— Ого! — выдохнул ребёнок. — А когда он будет у нас?

— Где ты живёшь?

— В Колорадо-Спрингс.

— Тогда… — Колдуэлл быстро прикинул в уме, — примерно через пять часов. Но помни — он прилетает только к тем, кто спит.

— Я побегу спать! Спасибо!

— Спокойной ночи.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку.

Он сидел неподвижно и смотрел на телефон. Потом на экраны. Потом на людей в штабе.

Все смотрели на него.

— Полковник, — медленно сказал сержант Томас, — что происходит?

Колдуэлл взял лист бумаги с расчётами. Посмотрел на него. Потом посмотрел на Томаса.

— Сержант, — сказал он, и голос его был спокойным, как всегда, когда он отдавал приказы, — мне нужно, чтобы вы сделали кое-что.

— Слушаю, сэр.

— Возьмите карту. Отметьте точку над Северным полюсом. Время — полночь по Гринвичу. Объект движется на запад со скоростью… — он посмотрел на свои расчёты, — примерно три тысячи миль в час. Проложите маршрут через основные часовые пояса. Европа, Азия, Тихий океан, Америка.

Томас моргнул.

— Сэр?

— Сделайте это, сержант.

— Но… сэр, какой объект? У нас нет…

— Есть объект, — сказал Колдуэлл твёрдо. — Необычный объект. Требует наблюдения.

Он посмотрел Томасу в глаза.

Томас посмотрел в ответ. Долго. Потом медленно кивнул.

— Понял, сэр. Необычный объект.

Он взял планшет и начал работать.

Капрал Миллер повернулся к Колдуэллу.

— Полковник, а что за объект?

Колдуэлл посмотрел на него. Потом на остальных. Все ждали ответа.

Он мог сказать правду. Мог объяснить, что это просто игра. Что он решил поддержать детей, которые будут звонить сегодня.

Но вместо этого он сказал:

— Засекреченный объект, капрал. Детали не обсуждаются. Продолжайте работать.

Миллер кивнул и отвернулся.

Колдуэлл откинулся на спинку стула.

Он сделал это.

Он не знал почему. Не знал, к чему это приведёт. Не знал, правильно ли поступил.

Но он сделал это.

И теперь, на карте штаба, появилась новая линия. Новый маршрут. Маршрут, которого не существует.

Маршрут Санта Клауса.

Северный маршрут.

Телефон зазвонил снова.

Колдуэлл поднял трубку.

И ночь продолжалась.

Глава 3. Люди, которые ждут

Солдаты говорили о пустяках.

О погоде — как она холодная сегодня, как снег идёт уже третий день подряд, как дороги замело и машины еле проезжают. О еде — как индейка на ужин была сухая, как всегда бывает в армейской столовой, но хоть пытались, хоть старались сделать что-то похожее на праздник. О доме — кто-то получил письмо, кто-то ждёт посылку, кто-то считает дни до отпуска.

Пустяки.

Маленькие, обычные вещи, о которых говорят люди, когда не хотят говорить о главном.

Колдуэлл слушал их вполуха и понимал: они не говорят о главном, потому что главное — слишком тяжёлое. Слишком серьёзное. О нём нельзя говорить просто так, между делом. О нём лучше молчать.

Главное — это то, что они здесь. В эту ночь. В Рождество. Вместо того чтобы быть дома.

Вместо того чтобы сидеть за столом с семьёй. Смеяться. Обниматься. Смотреть, как дети открывают подарки.

Они здесь. В комнате без окон. Смотрят на экраны и ждут.

Ждут чего-то, что, надеются, никогда не случится.

Колдуэлл знал это чувство. Он жил с ним много лет. Странное, тяжёлое чувство человека, который стоит на страже. Ты ждёшь опасности. Ты знаешь, что она может прийти в любой момент. И ты готов встретить её. Но в глубине души ты надеешься — пусть не сегодня. Пусть не сейчас. Пусть хоть сегодня, в эту особенную ночь, ничего не произойдёт.

Но надежда и ожидание — не одно и то же.

Ожидание тяжелее.

Особенно в праздники.

Телефон зазвонил снова.

Колдуэлл даже не удивился. Он уже знал, что это будет продолжаться. Что звонки будут идти один за другим, потому что где-то там, в тысячах домов, дети увидели рекламу, попросили родителей набрать номер, и теперь они звонят сюда, в штаб, веря, что говорят с людьми, которые следят за Сантой.

Он поднял трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

Голос был тихим. Робким.

— Здравствуйте… это… это номер, где про Санту говорят?

Девочка. Совсем маленькая, судя по голосу. Лет пять, не больше.

— Да, — сказал Колдуэлл мягко. — Это тот номер.

— А вы правда его видите? На ваших радарах?

— Правда.

— А где он сейчас?

Колдуэлл посмотрел на карту, которую разложил сержант Томас. На ней теперь была нарисована линия — красная линия, идущая от Северного полюса через Гренландию, Исландию, дальше на восток. Маршрут. Придуманный маршрут, который существовал только на этой бумаге и в голове у Колдуэлла.

Но в этот момент, глядя на девочку через телефонный провод, через расстояние, которое их разделяло, он чувствовал: маршрут стал настоящим. Потому что кто-то в него верил.

— Сейчас, — сказал он, проводя пальцем по карте, — он находится над Норвегией. Летит на восток. Олени устали немного, но Санта дал им отдохнуть, и теперь они снова летят быстро.

— Ого, — выдохнула девочка. — А он прилетит ко мне?

— Обязательно. Как тебя зовут?

— Сьюзи.

— Сьюзи, Санта прилетает ко всем детям. Но ты должна спать, когда он придёт. Договорились?

— Договорились, — голос был серьёзным, торжественным, как будто она давала обещание. — Я пойду спать прямо сейчас.

— Молодец. Спокойной ночи, Сьюзи.

— Спокойной ночи!

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и посмотрел на часы. Двадцать три тридцать две. Прошло больше часа с начала смены, а кажется — прошла целая жизнь.

Он встал и подошёл к карте. Сержант Томас стоял рядом, держа в руке красный маркер.

— Ещё один звонок, сэр? — спросил он тихо.

— Да, — Колдуэлл кивнул. — И будут ещё. Много.

Томас посмотрел на карту. На красную линию, которую он нарисовал по приказу полковника. На точку, обозначающую текущее положение «объекта».

— Сэр, — сказал он медленно, — а что мы делаем?

Колдуэлл не ответил сразу. Он смотрел на карту и думал о том, как ответить на этот вопрос. Что они делают? Лгут детям? Играют в игру? Нарушают какие-то правила?

Или делают что-то другое?

— Мы отвечаем на вопросы, сержант, — сказал он наконец. — Дети звонят и спрашивают. Мы отвечаем. Ничего сложного.

— Но это… — Томас запнулся, подбирая слова, — это не входит в наши обязанности, сэр.

— Входит, — сказал Колдуэлл твёрдо. — Наша обязанность — защищать людей. Всех людей. В том числе детей. И если они звонят сюда, ожидая услышать что-то хорошее, что-то, что сделает их ночь лучше — мы обязаны ответить. Это так же важно, как следить за экранами.

Томас посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Понял, сэр.

Он повернулся к карте и продолжил работать.

Колдуэлл вернулся к своему столу. Сел. Взял кружку с кофе, но кофе уже остыл. Он отставил её в сторону и посмотрел на комнату.

Штаб работал как обычно. Капрал Миллер следил за радаром. Техник Джонсон записывал что-то в журнал. Лейтенант Харрис проверял коды связи. Всё было нормально. Всё было так, как должно быть.

Но что-то изменилось.

Колдуэлл не мог сказать точно — что именно. Может быть, это была атмосфера. Может быть, выражения лиц. Может быть, то, как люди держались — чуть менее напряжённо, чуть более расслабленно.

Словно груз, который они несли, стал немного легче.

Словно ожидание, которое всегда давило на них, отступило на шаг.

И Колдуэлл понял: дело не только в детях, которые звонят. Дело в них самих. В солдатах, которые сидят здесь, в эту рождественскую ночь, вдали от дома.

Они тоже ждали чуда.

Может быть, не осознавали этого. Может быть, никогда не признались бы в этом вслух. Но они ждали. Ждали, что сегодня, в эту особенную ночь, произойдёт что-то другое. Что-то не страшное, не тревожное, не связанное с опасностью.

Что-то простое и доброе.

И теперь это случилось.

Дети звонили, спрашивали про Санту, и полковник отвечал им. И солдаты слушали эти разговоры и улыбались. Не громко, не открыто, но улыбались. Потому что в этих разговорах было что-то, что напоминало им: мир не состоит только из угроз и опасностей. В нём есть ещё дети, которые верят в чудо. И пока они верят — есть смысл стоять на страже.

Телефон зазвонил снова.

Колдуэлл посмотрел на него и усмехнулся. Кажется, сегодня он будет отвечать на звонки больше, чем заниматься чем-то ещё.

Он поднял трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте! — голос был бодрым, полным энергии. Мальчик постарше, лет девять или десять. — Это правда, что у вас есть специальный радар для отслеживания Санты?

Колдуэлл улыбнулся.

— Не совсем специальный, — сказал он. — Мы используем обычные радары. Но они достаточно мощные, чтобы видеть всё, что летает в небе. В том числе и сани Санты.

— Ух ты! А какая у него скорость?

Вопрос был неожиданным. Колдуэлл на секунду задумался. Большинство детей спрашивали просто — где Санта, когда прилетит. Но этот хотел знать подробности.

— Скорость меняется, — сказал Колдуэлл, импровизируя. — Когда он летит над океаном, может разогнаться до трёх тысяч миль в час. Но над городами замедляется. Так безопаснее.

— А как радары видят его? Ведь сани волшебные, да?

Умный мальчик, подумал Колдуэлл. Задаёт правильные вопросы. Не просто верит — пытается понять, как это работает.

— Видишь ли, — сказал он медленно, — радары улавливают любые объекты в небе. И даже если сани волшебные, они всё равно создают… — он подбирал слова, — определённое возмущение в атмосфере. Особенно нос Рудольфа. Он светится, и это создаёт тепловую сигнатуру. Вот её-то мы и видим.

Это было абсурдно. Это было смешно. Но мальчик, кажется, принял объяснение.

— Понятно! — сказал он с энтузиазмом. — Значит, Рудольф работает как маяк!

— Именно так, — согласился Колдуэлл.

— Спасибо! Это так круто! Я расскажу всем в школе!

— Рад был помочь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи!

Колдуэлл положил трубку и обнаружил, что улыбается. Широко, искренне. Он не помнил, когда в последний раз улыбался вот так, без причины, просто потому что было хорошо на душе.

Он посмотрел на сержанта Томаса.

— Сержант, запишите в отчёт: Рудольф работает как маяк. Тепловая сигнатура носа позволяет отслеживать объект.

Томас расхохотался. Негромко, но от души.

— Слушаюсь, сэр, — сказал он, всё ещё смеясь. — Тепловая сигнатура носа. Запишу обязательно.

Капрал Миллер обернулся.

— Полковник, а что, если начальство спросит, чем мы здесь занимаемся?

— Скажете правду, капрал, — ответил Колдуэлл. — Мы отслеживаем необычный объект. Всё по инструкции.

— А если спросят, что за объект?

— Скажете: информация засекречена.

Миллер ухмыльнулся.

— Понял, сэр. Информация засекречена.

Лейтенант Харрис встал со своего места и подошёл к карте.

— Сэр, — сказал он, — а можно я тоже помогу? С маршрутом, я имею в виду. Мне кажется, если рассчитать точнее, учитывая часовые пояса и плотность населения…

— Садитесь, лейтенант, — кивнул Колдуэлл. — Работайте с сержантом Томасом. Вместе разберётесь.

Харрис кивнул и сел рядом с Томасом. Они начали обсуждать что-то негромко, склонившись над картой. Время от времени один из них показывал на какую-то точку, другой кивал или качал головой.

Колдуэлл смотрел на них и думал: как странно всё получается. Час назад это была обычная смена. Скучная, тягучая, как и тысячи других. Солдаты сидели за своими постами, выполняли рутинные задачи, думали о доме и ждали, когда кончится ночь.

А теперь они работали вместе над маршрутом Санта Клауса. Серьёзно. Увлечённо. Словно это была настоящая задача, настоящая миссия.

И, может быть, так и было.

Может быть, это и была настоящая миссия. Не защищать небо от ракет. Не искать врагов. А защищать что-то другое. Более хрупкое. Более важное.

Защищать веру. Надежду. Детство.

Защищать чудо.

Телефон зазвонил снова.

И снова.

И снова.

Звонки шли один за другим. Разные дети, разные голоса, разные вопросы. Но суть была одна — где Санта? Когда прилетит? Видите ли вы его?

И Колдуэлл отвечал. Каждому. Терпеливо. Подробно. Он смотрел на карту, на красную линию маршрута, и рассказывал, где сейчас находится Санта. Над Россией. Над Китаем. Над Японией. Над Тихим океаном.

Линия двигалась на запад, следуя за ночью.

И дети слушали, затаив дыхание, а потом благодарили и бежали спать.

В какой-то момент Колдуэлл понял, что потерял счёт звонкам. Десять? Двадцать? Больше? Не важно. Важно было то, что каждый раз, когда он клал трубку, он чувствовал что-то тёплое внутри. Что-то, чего не чувствовал давно.

Удовлетворение.

Не от выполненной работы. Не от правильно принятого решения. Другое. От того, что сделал что-то доброе. Что-то простое, но нужное.

Что помог кому-то верить.

Часы на стене показывали без четверти час ночи.

Смена шла своим чередом. Экраны мерцали. Радары сканировали небо. Всё было спокойно. Никаких тревог. Никаких угроз. Просто тихая рождественская ночь, какой она и должна быть.

Сержант Томас и лейтенант Харрис закончили работу над картой. Теперь маршрут был прорисован детально — с отметками времени, с указанием крупных городов, с расчётом скорости. Они повесили карту на стену, рядом с основными экранами.

Колдуэлл встал и подошёл посмотреть.

Это было красиво. Странно, абсурдно, но красиво. Красная линия опоясывала земной шар, как лента на подарке. На ней были точки — Лондон, Москва, Токио, Лос-Анджелес, Нью-Йорк. Города, которые Санта должен был посетить. Дети, которые ждали его.

— Хорошая работа, сержант, — сказал Колдуэлл. — Лейтенант.

— Спасибо, сэр, — Томас посмотрел на карту с гордостью. — Я давно не делал ничего настолько… творческого.

— Творчество важно, сержант, — сказал Колдуэлл. — Даже здесь. Особенно здесь.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на телефон.

Телефон молчал.

Может быть, временно. Может быть, дети уже устали звонить. Может быть, родители решили, что хватит, пора спать.

А может быть, просто наступила пауза.

Тишина.

Колдуэлл откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он чувствовал усталость, но не тяжёлую, давящую усталость, которую обычно чувствовал после смены. Другую. Лёгкую, почти приятную. Усталость после хорошо сделанного дела.

Он думал о детях, которым сегодня ответил. О Сьюзи, которая побежала спать. О мальчике, который спрашивал про тепловую сигнатуру Рудольфа. О первом ребёнке, который позвонил и запустил всё это.

Он думал о том, что завтра они проснутся, побегут к ёлке, найдут подарки и будут счастливы. И будут верить, что Санта приходил. Что чудо существует.

И это будет правдой.

Не потому, что Санта реально существует. А потому, что кто-то позаботился о том, чтобы они верили. Кто-то потратил время, силы, внимание, чтобы поддержать их веру.

И в этом и было чудо.

Чудо — это не волшебство. Не фокусы. Не то, что нарушает законы природы.

Чудо — это когда люди делают добро друг другу. Когда заботятся. Когда стараются сделать мир чуть лучше, чуть светлее.

Даже если это всего лишь разговор по телефону.

Даже если это ложь во спасение.

Даже если это маршрут Санта Клауса, нарисованный на карте военного штаба.

Колдуэлл открыл глаза.

Вокруг него люди работали. Тихо, сосредоточенно. Каждый на своём посту. Каждый делал своё дело.

Но что-то изменилось в их лицах. Они выглядели… легче. Счастливее. Словно нашли что-то, что искали, сами того не зная.

Смысл.

Вот что они нашли.

Смысл в этой ночи. В этой смене. В этой работе.

Не просто следить за небом, ожидая опасности.

А защищать что-то. Что-то настоящее, живое, важное.

Защищать тех, кто верит.

Телефон зазвонил снова.

Колдуэлл улыбнулся и поднял трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

И ночь продолжалась.

Тихая. Тёплая.

Полная ожидания. Полная надежды.

Глава 4. Телефон

Были вещи, к которым привыкаешь.

Гул машин. Мерцание экранов. Запах кофе, который варится всю ночь и к утру становится горьким, как лекарство. Тиканье часов на стене — монотонное, бесконечное, как биение сердца огромного механизма.

Колдуэлл привык ко всему этому. За годы службы он научился не замечать шум, не раздражаться от мерцания, не морщиться от вкуса остывшего кофе. Он научился существовать в этом пространстве как рыба в воде — естественно, не задумываясь, автоматически.

Но к телефону он не мог привыкнуть.

К телефону нельзя было привыкнуть, потому что он всегда был непредсказуем. Можно было сидеть целую смену, и он ни разу не зазвонит. А можно было только сесть за стол — и он уже звонит, требует внимания, тянет тебя из тишины в какую-то новую реальность.

Телефон был границей между одним миром и другим.

Между тишиной и голосом.

Между ожиданием и ответом.

Колдуэлл смотрел на него сейчас — чёрный телефон на деревянном столе — и думал о том, как странно устроена жизнь. Этот простой прибор, который есть в миллионах домов, здесь, в штабе, превращался во что-то другое. Он становился мостом. Мостом между людьми, которые сидят в комнате без окон, и теми, кто живёт под открытым небом.

Сегодня этот мост вёл к детям.

Звонок пришёл снова — уже который раз за последний час, Колдуэлл сбился со счёта. Он поднял трубку, уже зная, что услышит. Детский голос. Вопрос. Надежда в интонации.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — голос был совсем тихим, почти шёпотом. Девочка. Маленькая. — Мама сказала, я могу позвонить и узнать про Санту. Но я боюсь вас беспокоить.

У Колдуэлла что-то сжалось внутри.

— Ты не беспокоишь, — сказал он мягко. — Совсем не беспокоишь. Для этого мы здесь и сидим — чтобы отвечать на такие вопросы.

— Правда?

— Правда. Спрашивай.

Пауза. Дыхание. Потом:

— А Санта… он прилетит к нам? Мы живём далеко. В маленьком городе. Может быть, он не знает, где мы.

Колдуэлл закрыл глаза на секунду. В этом вопросе было столько всего. Страх, что тебя могут забыть. Что ты недостаточно важен. Что чудо — для других, не для тебя.

— Слушай меня внимательно, — сказал он. — Санта знает, где живёт каждый ребёнок. Каждый. Не важно, большой город или маленький. Он прилетает ко всем. Обязательно. Понимаешь?

— Понимаю, — голос стал чуть увереннее.

— Как тебя зовут?

— Энни.

— Энни, сейчас Санта находится над Азией. Он движется на восток, к Америке. Через несколько часов он будет в твоём городе. Где бы ты ни жила — он тебя найдёт. Договорились?

— Договорились. Спасибо вам.

— Спокойной ночи, Энни.

— Спокойной ночи.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой. Он думал об Энни, которая живёт в маленьком городе и боится, что её забудут. Он думал о том, сколько таких детей на свете. Тех, кто живёт на краю карты, в местах, о которых редко вспоминают. Тех, кто боится быть незамеченными.

И он понял: то, что он делает сейчас — важно.

Это способ сказать им: вас видят. Вас помнят. Вы важны.

Даже если вы живёте далеко.

Даже если вы маленькие.

Даже если кажется, что мир слишком большой.

Телефон зазвонил снова, не дав ему додумать мысль до конца.

Колдуэлл взял трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Добрый вечер, — голос был взрослым. Женщина. Мать, наверное. — Извините, что беспокою. Мой сын очень хочет поговорить с вами. Ему четыре года, и он так волнуется. Можно?

— Конечно, — сказал Колдуэлл. — Передавайте его.

Шорох. Шёпот. Потом — голос, полный волнения:

— Алло?

— Привет, — сказал Колдуэлл. — Как тебя зовут?

— Томми.

— Томми, слушай. У меня для тебя хорошие новости. Санта уже вылетел с Северного полюса. Сейчас он летит над Японией. Скоро будет в Америке.

— А… а он знает, что я его жду?

— Конечно знает. Он знает про каждого ребёнка, который его ждёт.

— А если я не усну? Он не прилетит?

Колдуэлл улыбнулся.

— Тогда тебе нужно очень постараться. Закрой глаза. Думай о чём-нибудь хорошем. И сон придёт сам. А когда проснёшься — увидишь, что Санта был у тебя.

— Хорошо. Я попробую. Спасибо!

— Спокойной ночи, Томми.

Трубка вернулась к матери.

— Спасибо вам, — сказала она, и в её голосе была благодарность, искренняя, глубокая. — Вы не представляете, как это важно для него. Для нас. Спасибо, что нашли время.

— Это моя работа, мэм, — сказал Колдуэлл. — Хорошего вам вечера.

— И вам.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и почувствовал тепло внутри. Благодарность этой женщины была настоящей. Не формальной, не вежливой. Настоящей. Она благодарила его за что-то очень простое — за то, что он ответил на вопрос. За то, что нашёл нужные слова.

И Колдуэлл вдруг подумал: может быть, в этом и есть смысл того, что мы делаем. Не только следить за небом. Но и отвечать тем, кто смотрит в это небо с надеждой.

Он посмотрел на часы. Час ночи. Половина смены позади. Но время летело странно — то медленно, то быстро, словно сбилось с ритма.

Сержант Томас подошёл к его столу с новым термосом кофе.

— Полковник, вы уже час без перерыва отвечаете на звонки, — сказал он. — Может, я подменю вас? Или лейтенант Харрис?

Колдуэлл покачал головой.

— Спасибо, сержант, но я справлюсь. Это… — он подбирал слова, — это нужно делать правильно. Нужно говорить так, чтобы они слышали уверенность. Чтобы не сомневались.

— Вы хорошо справляетесь, сэр, — сказал Томас. — Я слышу, как вы говорите с ними. У вас получается.

Колдуэлл кивнул.

Томас налил кофе в кружку и вернулся на своё место.

Колдуэлл сделал глоток. Кофе был горячим, обжигающим, но хорошим. Он согревал изнутри, возвращал ясность мыслям.

Телефон молчал.

Временное затишье. Может быть, дети наконец-то начали засыпать. Может быть, родители решили, что хватит звонков. Может быть, просто наступила пауза — естественная, неизбежная, как пауза между вдохами.

Колдуэлл откинулся на спинку стула и посмотрел на карту на стене. Красная линия маршрута теперь была дополнена множеством пометок. Сержант Томас и лейтенант Харрис добавили названия городов, времена прибытия, даже небольшие заметки — «остановка здесь на пять минут», «облака, видимость ограничена».

Это выглядело почти профессионально.

Почти как настоящий план операции.

И в каком-то смысле так и было. Это была операция. Особая операция. Та, которой не учат в академии. Та, о которой не пишут в уставах.

Операция по сохранению того, что важно.

Капрал Миллер обернулся от своего радара.

— Полковник, — сказал он, — а что, если кто-то из начальства зайдёт? Увидит карту, спросит, что это?

— Скажете правду, капрал, — ответил Колдуэлл. — Это маршрут необычного объекта, который мы отслеживаем по распоряжению дежурного офицера.

— А если спросят, зачем это нужно?

— Скажете: для поддержания связи с населением. Рождественская инициатива.

Миллер ухмыльнулся.

— Рождественская инициатива. Мне нравится, сэр.

Где-то в углу тихо засмеялись. Смех был добрым, тёплым.

Колдуэлл понимал: его люди не думают, что он делает что-то странное. Они понимают. Они чувствуют то же самое. Что сегодня — особенная ночь. Что сегодня можно отступить от обычного порядка. Что сегодня можно сделать что-то доброе.

Потому что иногда доброе — это и есть правильное.

Телефон зазвонил.

Колдуэлл поднял трубку, уже улыбаясь.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — голос был мальчишеским, серьёзным. Подросток, наверное. Лет тринадцать-четырнадцать. — Я звоню насчёт младшего брата. Ему шесть. Он очень волнуется. Мама сказала мне позвонить и узнать… про Санту.

Колдуэлл услышал в этом голосе что-то знакомое. Желание защитить младшего. Желание сделать так, чтобы он не волновался.

— Понимаю, — сказал Колдуэлл. — Как зовут твоего брата?

— Дэнни.

— Скажи Дэнни: Санта сейчас над Тихим океаном. Летит к Америке. Через три часа он будет в вашем штате. Пусть ложится спать и не волнуется. Всё будет хорошо.

— Спасибо, — сказал подросток. Потом, помолчав: — Это… это хорошо, что вы так делаете. Отвечаете. Это важно.

— Спасибо, — сказал Колдуэлл. — И ты хороший брат. Береги его.

— Постараюсь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Колдуэлл положил трубку и долго смотрел на неё.

Этот разговор был другим. Мальчик звонил не для себя. Он звонил для младшего брата. Он хотел, чтобы Дэнни не волновался. Чтобы спокойно заснул.

И в этом было что-то очень правильное.

Когда старшие заботятся о младших. Когда передают им то хорошее, что когда-то получили сами.

Колдуэлл встал и подошёл к карте. Он стоял перед ней и смотрел на красную линию, которая опоясывала земной шар.

Маршрут.

Путь, который кто-то проделывает каждое Рождество.

Не важно, кто именно.

Важно, что этот путь существует. Что кто-то идёт по нему. Что кто-то несёт добро от дома к дому, от ребёнка к ребёнку.

И может быть, каждый, кто делает что-то доброе в эту ночь — каждая мать, каждый отец, каждый старший брат, каждый солдат в штабе, отвечающий на детские звонки — все они часть этого пути.

Все они — Санта.

Колдуэлл вернулся к столу.

Телефон зазвонил снова.

И снова.

И снова.

Звонки не прекращались. Дети звонили со всех концов страны. Из больших городов и маленьких посёлков. Все они хотели знать одно: где Санта? Когда он прилетит?

И Колдуэлл отвечал. Каждому.

Его голос становился хриплым от разговоров, но он продолжал. Потому что каждый звонок был важен. Каждый ребёнок заслуживал ответа.

Где-то около двух ночи он понял, что слова приходят сами. Он смотрел на карту, видел красную линию маршрута и просто говорил. Естественно. Легко. Как будто всегда этим занимался.

— Санта над Калифорнией.

— Санта приближается к Техасу.

— Санта видел твой дом, он обязательно зайдёт.

Слова сливались в поток. Время текло. Часы тикали.

Сержант Томас стоял у карты и обновлял маршрут. Лейтенант Харрис помогал ему, сверяясь со временем. Капрал Миллер иногда оборачивался и улыбался, слушая разговоры.

Все они были частью чего-то большего.

Все они делали общее дело.

Телефон зазвонил снова.

Колдуэлл поднял трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — голос был сонным. Совсем маленькая девочка. — Санта уже близко?

— Очень близко, — сказал Колдуэлл мягко. — Совсем скоро будет у тебя. Спи, малышка. Когда проснёшься — увидишь.

— Хорошо, — зевок. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и улыбнулся.

Ночь продолжалась.

Тёплая.

Живая.

Наполненная голосами.

Наполненная надеждой.

И где-то в темноте, за стенами штаба, над заснеженными городами и пустыми полями, летел тот, кого ждали миллионы детей.

Летел по своему маршруту.

По северному маршруту.

И Колдуэлл, сидя в комнате без окон, помогал ему лететь.

Словами.

Верой.

Заботой.

Глава 5. Голос ребёнка

Дети говорят не так, как взрослые.

Взрослые говорят словами. Много слов. Они объясняют, уточняют, добавляют детали. Они строят предложения, как строят дома — кирпич за кирпичом, слой за слоем, пока не получится что-то прочное и понятное.

Дети говорят по-другому.

Они говорят тем, что между словами. Паузами. Интонациями. Дыханием. Можно услышать всё, не слушая слов — просто слушая, как они звучат.

Колдуэлл понял это где-то около третьего звонка.

Нет, даже раньше. С самого первого. Когда тот первый ребёнок спросил про Санту, и в его голосе было столько надежды, что можно было её потрогать руками, как что-то материальное, тёплое, живое.

Сейчас, отвечая на очередной звонок, Колдуэлл слушал не слова. Он слушал голос. И голос говорил ему всё, что нужно было знать.

— Алло? — это была девочка. Совсем маленькая. Три года, может быть, четыре. Голос как звон колокольчика.

— Привет, — сказал Колдуэлл мягко. — Как тебя зовут?

— Лили.

— Лили. Красивое имя. Ты хотела что-то спросить?

Пауза. Дыхание. Потом:

— Санта придёт?

Два слова. Всего два. Но в них была целая вселенная. Вопрос не о том, где Санта сейчас. Не о том, когда прилетит. А о том — придёт ли вообще? Будет ли чудо? Или мир устроен так, что чудес не бывает?

— Обязательно придёт, — сказал Колдуэлл, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Он уже в пути. Летит к тебе. Скоро будет.

— Правда?

— Правда, Лили. Обещаю.

Выдох. Облегчение. Радость.

— Спасибо.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и закрыл глаза на секунду.

Обещаю.

Он сказал это слово, не думая. Оно вырвалось само. И теперь он понял: это было важно. Не просто «да» или «конечно». А именно «обещаю».

Потому что обещание — это не информация. Это договор. Это что-то, на что можно опереться. Что-то, чему можно верить.

И Лили поверила.

Телефон зазвонил снова.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — мальчик. Постарше. Лет семь. — Я Бен. Мне нужно узнать точное время прибытия Санты в Нью-Йорк.

Колдуэлл улыбнулся. Точное время. Как будто речь шла о поезде или самолёте.

— Бен, сейчас посмотрю, — он взглянул на карту, на красную линию маршрута. Сержант Томас стоял рядом, карандаш в руке, готовый обновить данные. — Санта находится над Тихим океаном. До Нью-Йорка примерно… три часа пятнадцать минут. Но это приблизительно. Может быть чуть раньше, если ветер попутный.

— Понял. Запишу. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, Бен.

Гудок.

Сержант Томас усмехнулся.

— Деловой парень.

— Да, — согласился Колдуэлл. — Хочет знать точно. Наверное, планирует не спать и встретить Санту.

— А встретит?

Колдуэлл посмотрел на него.

— Нет, не встретит. Заснёт раньше. Все засыпают.

Томас кивнул и вернулся к карте.

Колдуэлл пил остывший кофе и думал о детских голосах. Как они разные. Как каждый звучит по-своему.

Были робкие голоса — те, что боялись помешать, боялись задать глупый вопрос. Колдуэлл говорил с ними особенно мягко, терпеливо, пока робость не уходила и голос не становился увереннее.

Были весёлые голоса — те, что звенели от восторга, смеялись, выкрикивали слова. С ними Колдуэлл тоже смеялся, потому что их радость была заразительной, как солнечный свет.

Были серьёзные голоса — те, что задавали вопросы обдуманно, требовали подробностей, хотели понять, как всё работает. Колдуэлл отвечал им так же серьёзно, не упрощая, не говоря свысока.

Были сонные голоса — те, что звонили уже на грани сна, едва держались, но всё равно хотели знать. Колдуэлл говорил с ними совсем тихо, почти шёпотом, как говорят у постели спящего ребёнка.

И был один голос, который Колдуэлл запомнил особенно.

Телефон зазвонил около двух часов ночи.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

Тишина. Долгая. Колдуэлл уже подумал, что звонок оборвался.

Потом — голос. Едва слышный.

— Алло?

— Да, я слушаю, — сказал Колдуэлл. — Говори, не бойся.

— Это… это про Санту можно узнать?

— Конечно. Спрашивай.

Пауза. Дыхание — неровное, будто ребёнок плакал недавно.

— А если… а если ты был плохим? Санта тогда не прилетит?

Колдуэлл замер.

Вопрос прозвучал так тихо, так осторожно, будто ребёнок боялся самого ответа. И Колдуэлл сразу понял: это не абстрактный вопрос. Это — про него самого. Мальчик думает, что был плохим. Думает, что Санта не придёт. И боится услышать подтверждение.

— Как тебя зовут? — спросил Колдуэлл.

— Майкл.

Колдуэлл вздрогнул. Майкл. Как его собственного сына.

— Майкл, — сказал он медленно, подбирая слова очень осторожно, — послушай меня внимательно. Никто не бывает идеальным. Все иногда ошибаются. Даже взрослые. Даже я. Но Санта это знает. Он знает, что дети учатся. Что иногда они делают что-то не так, но это не значит, что они плохие. Понимаешь?

— Понимаю, — голос был неуверенным.

— Санта смотрит не на ошибки. Он смотрит на то, как ты стараешься. Стараешься ли ты быть лучше. И если стараешься — он обязательно прилетит.

Пауза. Долгая.

— А я стараюсь, — сказал Майкл тихо. — Правда стараюсь.

— Тогда всё хорошо, — сказал Колдуэлл, и почувствовал, как у него перехватило горло. — Санта прилетит. Обязательно. Ложись спать. Утром увидишь.

— Спасибо, — голос стал светлее. — Большое спасибо.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и долго сидел неподвижно.

Майкл.

Его собственный сын тоже Майкл. И тоже иногда думал, что он недостаточно хорош. Колдуэлл видел это в его глазах, когда мальчик приносил плохую оценку из школы. Или когда забывал сделать что-то по дому. Он видел, как сын корил себя, как пытался стать лучше, как старался.

И Колдуэлл никогда не говорил ему тех слов, которые только что сказал незнакомому ребёнку по телефону.

Он не говорил: я вижу, как ты стараешься.

Он не говорил: ошибаться — нормально.

Он не говорил: ты хороший, даже когда тебе кажется, что ты плохой.

Почему?

Почему легче сказать это незнакомому ребёнку, чем своему собственному сыну?

Колдуэлл не знал ответа.

Или знал, но не хотел признавать.

Может быть, потому что со своим сыном хотел быть строгим. Хотел вырастить его сильным, ответственным, готовым к жизни. И боялся, что если будет слишком мягким — сын вырастет слабым.

Но сейчас, в два часа ночи, в комнате без окон, Колдуэлл вдруг понял: строгость — это не то же самое, что забота. Можно быть строгим и при этом говорить ребёнку, что он хороший. Что он старается. Что его ценят.

Нужно это говорить.

Иначе ребёнок будет думать, как тот Майкл в телефоне: я плохой, Санта не прилетит.

Колдуэлл достал из кармана блокнот. Написал: «Поговорить с Майклом. Сказать, что горжусь им.»

Потом убрал блокнот обратно.

Телефон зазвонил.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте! — голос был бодрым, полным энергии. — Это Эмма! Мне шесть! А Санта уже над Америкой?

Колдуэлл улыбнулся.

— Здравствуй, Эмма. Да, он уже над Америкой. Над западным побережьем. Летит на восток.

— Ух ты! А я могу ему помахать? Если выйду на улицу?

— Можешь попробовать, — сказал Колдуэлл. — Но он летит высоко. Очень высоко. Может не увидеть. Лучше оставь ему что-нибудь вкусное. Печенье, например. И молоко. Санта любит молоко.

— У нас есть печенье! Мама испекла! Я положу на стол!

— Отличная идея, Эмма.

— Спасибо! До свидания!

Гудок.

Колдуэлл отложил трубку и посмотрел на сержанта Томаса.

— Сержант, Санта уже над западным побережьем.

— Понял, сэр, — Томас обновил карту. — Движется на восток. Примерная скорость — три тысячи миль в час.

— Верно.

Лейтенант Харрис подошёл с чашкой свежего кофе.

— Полковник, я принёс вам кофе. Горячий.

— Спасибо, лейтенант.

Колдуэлл взял чашку. Кофе правда был горячим, обжигал губы. Но это было приятно. Это возвращало к реальности.

Он посмотрел на часы. Два тридцать.

Ночь перевалила за середину. Самое тёмное время. То, когда кажется, что утро никогда не наступит. Что ночь будет длиться вечно.

Но Колдуэлл знал: утро всегда наступает.

Всегда.

Нужно просто дождаться.

Телефон зазвонил снова.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — голос был тихим. Не детским. Подростковым. Девочка лет четырнадцати. — Извините, наверное, я слишком взрослая для этого. Но моя младшая сестра не может заснуть. Она волнуется. Можно я спрошу за неё?

— Конечно, — сказал Колдуэлл. — Спрашивай.

— Она хочет знать… приходил ли Санта уже к другим детям. Видели ли вы это на радарах.

Колдуэлл задумался на секунду.

— Да, — сказал он. — Мы видели, как он останавливался. В Европе. В Азии. Везде, где живут дети. Он прилетает к каждому. Никого не пропускает.

— Хорошо. Я передам ей. Спасибо.

— Всегда пожалуйста. И ты хорошая сестра.

Пауза.

— Спасибо, — голос стал теплее. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Колдуэлл положил трубку.

Он думал о том, как это хорошо — когда старшие заботятся о младших. Когда звонят не для себя, а для тех, кто меньше, кто ещё верит, кто волнуется.

Это тоже часть чуда.

Не само чудо, а то, как его передают. Как берегут. Как защищают.

Капрал Миллер обернулся от радара.

— Полковник, я тут подумал. А если кто-то из детей спросит, как выглядит Санта на радаре? Что ответить?

Колдуэлл задумался.

— Скажешь: как яркая точка. Очень яркая. Потому что нос Рудольфа светится. Это создаёт сильный сигнал.

Миллер кивнул.

— Нос Рудольфа. Логично.

Техник Джонсон засмеялся.

— Если бы кто-то год назад сказал мне, что я буду отслеживать светящийся нос оленя на радаре, я бы решил, что он спятил.

— А сейчас? — спросил Колдуэлл.

Джонсон улыбнулся.

— Сейчас это кажется самой нормальной вещью на свете.

И правда, подумал Колдуэлл. Час назад это казалось странным. Абсурдным. Неправильным.

А сейчас — нормальным.

Потому что они делали это вместе. Потому что это было важно. Потому что где-то там, за стенами штаба, дети засыпали спокойно, зная, что Санта летит к ним.

И это стоило того.

Телефон продолжал звонить.

Голоса сменяли друг друга. Мальчики, девочки. Маленькие, большие. Робкие, смелые. Каждый со своим вопросом. Каждый со своей надеждой.

И Колдуэлл отвечал.

Снова и снова.

Потому что каждый голос был важен.

Каждый ребёнок заслуживал ответа.

И где-то там, в небе, по красной линии на карте, летел тот, о ком они спрашивали.

Летел через ночь.

Через океаны и континенты.

Через время.

Летел, потому что его ждали.

И Колдуэлл, держа телефонную трубку, помогал ему лететь.

Словом за словом.

Ответом за ответом.

Голосом, который говорил: всё будет хорошо.

Верь.

Глава 6. Пауза

Есть особые моменты в жизни.

Не большие. Не громкие. Не те, о которых потом рассказывают внукам или пишут в мемуарах.

Маленькие моменты.

Паузы между событиями.

Мгновения, когда время словно останавливается и ты можешь увидеть себя со стороны — кто ты, где ты, что делаешь.

Колдуэлл сидел за столом в комнате без окон, держал телефонную трубку в руке, и вдруг понял: сейчас один из таких моментов.

Телефон молчал.

Это было странно. Последние два часа он звонил почти непрерывно — едва Колдуэлл клал трубку, как раздавался новый звонок. Дети звонили один за другим, бесконечной чередой голосов, вопросов, надежд.

А сейчас — тишина.

Колдуэлл положил трубку на рычаг и откинулся на спинку стула. Посмотрел на часы. Два пятьдесят три. Почти три часа ночи. Самое глубокое, самое тёмное время.

Время, когда весь мир спит.

И дети тоже спят.

Наконец-то.

Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Плечи болели — он не замечал, как напрягался во время разговоров, как подавался вперёд, как сжимал трубку. Шея затекла. Горло саднило от долгого говорения.

Но это была хорошая боль. Боль от сделанной работы.

— Сэр? — тихо позвал сержант Томас.

Колдуэлл открыл глаза.

— Да, сержант?

— Вам не кажется, что… тихо?

— Кажется, — согласился Колдуэлл. — Дети засыпают. Уже поздно. Даже для самых упрямых.

Томас кивнул. Постоял немного, потом спросил:

— А вы думали, что будет так много звонков?

Колдуэлл покачал головой.

— Нет. Думал, будет пять, может, десять. А оказалось… сколько их было?

— Я считал, — вступил лейтенант Харрис. — Сорок семь. Сорок семь звонков за два с половиной часа.

— Сорок семь, — повторил Колдуэлл. — Сорок семь детей.

Он представил их всех сразу — Сьюзи, Томми, Энни, Бен, Лили, Майкла, Эмму, всех остальных, чьи имена смешались в памяти. Сорок семь голосов. Сорок семь маленьких надежд, которые он держал в руках, как что-то хрупкое, и осторожно передавал обратно, неповреждённые, целые.

— А знаете, что странно, сэр? — сказал капрал Миллер, не отрываясь от радара. — Я думал, это будет… не знаю, смешно. Или глупо. Но это было… правильно. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Колдуэлл.

И правда понимал. Сначала это казалось игрой. Импровизацией. Чем-то, что не следует воспринимать всерьёз.

А потом стало серьёзным. Само собой. Без решения. Просто в какой-то момент он понял: это не игра. Это настоящее. То, что я делаю сейчас — важно. Может быть, важнее многого другого.

Колдуэлл встал. Подошёл к карте на стене. Красная линия маршрута теперь почти завершала круг. Санта, по их расчётам, находился над восточным побережьем Америки. Последний рывок. Последние города. Последние дома.

Он провёл пальцем по линии. От Северного полюса через Европу, Азию, Тихий океан, Америку. Весь мир за одну ночь. Невозможное путешествие.

Но дети верили, что оно возможно.

И пока они верили — оно было возможным.

— Красивая карта получилась, — сказал сержант Томас, подойдя сзади. — Жалко будет снимать утром.

— А кто сказал, что мы будем снимать? — Колдуэлл посмотрел на него.

Томас моргнул.

— Но… сэр, это же…

— Это карта операции, сержант. Успешной операции. Её нужно сохранить. Для отчёта.

— Для отчёта, — повторил Томас с улыбкой. — Понял, сэр.

Колдуэлл вернулся к столу. Налил себе кофе из термоса. Кофе был тёплым, не горячим, но это не важно. Он пил медленно, маленькими глотками, и думал.

Думал о многом.

О детстве. О своём сыне. О том первом ребёнке, который позвонил несколько часов назад и запустил всё это.

О том, что иногда жизнь даёт возможность сделать что-то простое и доброе. И не нужно много думать — нужно просто делать.

О том, что он сидит здесь, в военном штабе, окружённый техникой, созданной для войны, и использует её для сохранения детской веры.

О том, как это странно. И как это правильно.

Техник Джонсон зевнул, прикрыв рот рукой.

— Извините, сэр. Устал что-то.

— Нормально, Джонсон, — сказал Колдуэлл. — Ночь длинная. Хочешь, иди отдохни. Я позову, если что-то будет.

— Нет, сэр, я в порядке. Просто… необычная ночь. Я столько смен отработал, а такой — никогда не было.

— И не будет больше, — сказал лейтенант Харрис. — Это один раз. Один раз за всю жизнь.

Колдуэлл посмотрел на него.

— Почему ты думаешь, что один раз?

Харрис пожал плечами.

— Ну, это же случайность. Ошибка в газете. Завтра её исправят, и всё. Больше никто не будет звонить.

— Может быть, — сказал Колдуэлл. — А может, нет.

— Как это, сэр?

Колдуэлл помолчал, подбирая слова.

— Сегодня мы сделали что-то. Что-то, о чём узнают люди. Родители расскажут друзьям. Дети — одноклассникам. Кто-то напишет в газету. И, может быть, в следующем году — позвонят снова. Уже специально. Уже зная, что мы здесь и отвечаем.

— И что тогда? — спросил Томас.

— Тогда мы снова ответим, — просто сказал Колдуэлл. — Что ещё нам остаётся?

Томас медленно кивнул.

— Да. Наверное, вы правы, сэр.

Тишина легла на комнату. Не тяжёлая, не напряжённая. Спокойная. Тишина людей, которые сделали своё дело и теперь могут передохнуть.

Гул машин продолжался. Экраны мерцали. Часы тикали. Всё как обычно. Но что-то изменилось. В воздухе. В атмосфере. В том, как люди смотрели друг на друга.

Словно они прошли через что-то вместе. Не опасное, не страшное. Но важное. И теперь были немного ближе друг к другу, чем раньше.

Колдуэлл думал о своей жизни. О годах службы. О тысячах смен, проведённых в таких же комнатах, за такими же столами. О том, сколько раз он смотрел на экраны, ожидая увидеть что-то страшное.

И о том, что сегодня, впервые за долгое время, он смотрел на экраны и видел не угрозу. А путь. Маршрут. Линию, которая несёт не смерть, а радость.

Это было… освобождающим.

Словно груз, который он носил годами, стал легче. Не исчез. Но стал легче.

— Сэр, — сказал капрал Миллер, — можно вопрос?

— Конечно, капрал.

— А вы… вы верите в это? В Санту, я имею в виду.

Колдуэлл задумался. Долго. Потом сказал:

— Я верю в то, что когда человек делает добро — это имеет значение. Не важно, как это назвать. Санта, чудо, волшебство. Важно, что где-то сегодня ночью дети спят спокойно, потому что мы ответили на их звонки. Это реально. Это произошло. И в этом смысле — да, я верю.

Миллер кивнул, явно обдумывая слова.

— Понял, сэр. Спасибо.

Колдуэлл посмотрел на телефон. Тот по-прежнему молчал. Чёрный, обычный телефон, который сегодня стал чем-то большим. Мостом между мирами. Между взрослыми и детьми. Между страхом и надеждой.

Он подумал: а что, если бы первый ребёнок позвонил в другое время? В обычный день, не в Рождество? В другую смену, к другому офицеру?

Что было бы тогда?

Может быть, ему бы сказали: извините, вы ошиблись номером. И всё.

И ничего бы не случилось.

Никакого маршрута. Никаких сорока семи звонков. Никакой этой ночи, которая теперь останется в памяти навсегда.

Но ребёнок позвонил именно сегодня. Именно к нему, Генри Колдуэллу. И он ответил. Не так, как полагалось. А так, как подсказало сердце.

И это изменило всё.

Маленькое решение. Несколько слов. Пауза, в которую он мог выбрать — сказать правду или сохранить чудо.

И он выбрал чудо.

Колдуэлл встал и прошёлся по комнате. Ноги затекли от долгого сидения. Он размял плечи, покрутил головой. Усталость была, но не тяжёлая. Приятная усталость, как после хорошего дня.

Хотя день был не хороший. День был обычный. Рабочий день накануне Рождества.

А хорошей была ночь.

Эта ночь.

Он подошёл к двери и приоткрыл её. Выглянул в коридор. Пустой коридор с гудящими лампами. Где-то далеко звучали голоса — другие солдаты, другие смены. Жизнь продолжалась как обычно.

Но здесь, в их маленьком штабе, была другая жизнь. Параллельная. Та, где следят не только за угрозами, но и за чудесами.

Колдуэлл закрыл дверь и вернулся к столу.

Посмотрел на часы. Три часа десять минут.

Ещё почти три часа до конца смены.

Телефон молчал.

Дети спали.

Санта, по их расчётам, заканчивал свой маршрут. Последние города. Последние дома. Последние дети, которые ждали.

Колдуэлл взял ручку и лист бумаги. Начал писать. Не рапорт. Не служебную записку. Просто — записывал мысли. Чтобы не забыть. Чтобы потом, через годы, когда всё это станет воспоминанием, он мог вернуться и прочитать.

«24 декабря 1955 года. Дежурство в штабе CONAD. Необычная ночь. Дети звонили, спрашивали про Санта Клауса. Ошибка в газете — напечатали наш номер вместо номера магазина. Я ответил первому. Потом были другие. Много других. Сорок семь звонков. Сорок семь детей.

Мы нарисовали маршрут. Проложили путь от Северного полюса вокруг Земли. Рассчитали время, скорость. Сделали это серьёзно. Как настоящую операцию.

И дети поверили.

Они поверили, что мы следим за Сантой. Что видим его на радарах. Что знаем, где он находится.

И, может быть, мы действительно видели его. Не на экранах. В другом месте. Там, где живёт надежда.»

Колдуэлл перечитал написанное. Подумал, не звучит ли это глупо. Сентиментально. Не по-военному.

Но решил оставить как есть.

Потому что сегодня была не военная ночь.

Сегодня была другая ночь.

Телефон зазвонил.

Неожиданно. Резко. После долгой тишины звонок показался громким, почти тревожным.

Колдуэлл схватил трубку.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — голос был детским, но странным. Испуганным. — Это… я Джейк. Я проснулся. Услышал шум на крыше. Это Санта?

Колдуэлл замер.

Шум на крыше.

Ребёнок проснулся и услышал что-то.

И подумал, что это Санта.

— Джейк, — сказал Колдуэлл мягко, — где ты сейчас?

— На кухне. Позвонил с маминого телефона. Она спит. Все спят. А я услышал шум и проснулся.

— Понятно. Слушай, Джейк. По нашим данным, Санта действительно находится в твоём районе. Прямо сейчас. Так что вполне возможно, что это он. Но помнишь правило?

— Какое?

— Санта не любит, когда его видят. Если он поймёт, что ты не спишь — может улететь, не оставив подарков. Понимаешь?

Пауза. Дыхание.

— Понимаю.

— Тогда делай так. Возвращайся в кровать. Закрой глаза. Притворись, что спишь. И лежи тихо-тихо. Санта сделает своё дело и улетит. А утром увидишь подарки. Договорились?

— Договорились, — голос стал увереннее. — Я побежал. Спасибо!

— Спокойной ночи, Джейк.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и улыбнулся.

Шум на крыше. Наверное, ветка упала. Или белка пробежала. Или просто старый дом скрипнул.

Но для Джейка это был Санта.

И Колдуэлл не стал разубеждать его.

Потому что, может быть, это и правда был Санта.

Не тот, которого рисуют на открытках.

А другой.

Тот, который живёт в ожидании. В надежде. В звуках ночи, которые можно истолковать как хочешь.

И если ребёнок хочет верить, что это Санта — пусть верит.

Пусть бежит в кровать, закрывает глаза и лежит тихо-тихо, слушая, как кто-то ходит по крыше в эту особенную ночь.

Колдуэлл посмотрел на окружающих. Все улыбались.

— Последний звонок? — спросил сержант Томас.

— Не знаю, — ответил Колдуэлл. — Может быть.

Но телефон больше не звонил.

Тишина вернулась.

Дети спали.

Ночь двигалась к рассвету.

И в комнате без окон шестеро военных сидели за своими постами и думали о том, что сегодня они сделали что-то необычное.

Что-то, о чём будут помнить. Что-то, что стоило пережить.

Пауза закончилась.

Но то, что произошло в этой паузе, осталось.

Навсегда.

Глава 7. Первый маршрут

Были вещи, которые рождались случайно.

Не по плану. Не по приказу. Не потому, что кто-то решил: надо это сделать.

Они рождались сами. Из необходимости. Из момента. Из того, что кто-то сказал что-то, и это что-то оказалось правильным, и потом это начало жить своей жизнью.

Маршрут родился именно так.

Колдуэлл сидел за столом и смотрел на карту, которую они нарисовали с сержантом Томасом и лейтенантом Харрисом. Красная линия опоясывала земной шар. От Северного полюса через Европу, Азию, Тихий океан, Америку, обратно к полюсу.

Круг.

Замкнутый путь.

Он провёл пальцем по линии, и вдруг понял: это не просто рисунок. Это карта путешествия. Настоящего путешествия, которое кто-то проделывает каждое Рождество.

Не важно, кто.

Важно, что путешествие существует.

— Сержант, — позвал он.

Томас подошёл.

— Да, сэр?

— Эта карта. Нам нужно её сохранить.

— Я понял, сэр. Вы уже говорили.

— Нет, — Колдуэлл покачал головой, — не просто сохранить. Нам нужно её… оформить. Сделать официальной. Понимаешь?

Томас нахмурился.

— Не совсем, сэр.

Колдуэлл встал. Подошёл к карте. Посмотрел на неё внимательно.

— Видишь, мы нарисовали это для детей. Чтобы было что им сказать, когда они звонят. Но получилось… — он подбирал слова, — получилось что-то большее. Получился план. Настоящий план операции. С маршрутом, временем, координатами. Всё как надо.

— И что с того, сэр?

— А то, что это можно использовать. Не один раз. Каждый год. Если дети будут звонить снова — у нас уже будет готовый маршрут. Не нужно будет импровизировать. Мы будем знать, что говорить.

Томас медленно кивнул.

— Понял. Вы думаете, они позвонят снова? В следующем году?

— Не знаю, — честно ответил Колдуэлл. — Но если позвонят — мы будем готовы.

Он вернулся к столу. Достал чистый лист бумаги. Начал писать.

«Маршрут объекта „Северный-1“. 24 декабря, 00:00 по Гринвичу. Старт: Северный полюс. Координаты…»

Он писал медленно, аккуратно. Переносил данные с нарисованной карты на официальный документ. Время, координаты, скорость, высота полёта. Всё, что нужно для настоящего отслеживания.

Лейтенант Харрис подошёл, заглянул через плечо.

— Сэр, вы составляете официальный план?

— Да.

— Но… это же…

— Это что, лейтенант?

Харрис замолчал. Потом сказал:

— Ничего, сэр. Хорошая идея.

Колдуэлл продолжал писать. Цифры и слова ложились на бумагу ровными строчками. Он работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Это успокаивало. Это было похоже на обычную работу — составление планов, расчёт траекторий. То, что он умел делать хорошо.

Только объект был другой.

Не ракета. Не самолёт. Не спутник.

Санта Клаус.

Объект «Северный-1».

Колдуэлл усмехнулся собственной мысли. Если кто-то увидит этот документ через много лет, подумает: что за странная операция? Какой объект отслеживали?

Но, может быть, это и хорошо. Пусть останется загадкой. Пусть будущие офицеры находят этот документ в архиве и удивляются: неужели такое правда было?

И кто-то скажет им: да, было. Однажды, в рождественскую ночь, военные следили не за врагами. А за Сантой.

Колдуэлл закончил писать. Перечитал документ. Всё правильно. Всё точно. Можно было бы использовать это для настоящей операции — настолько всё было профессионально.

— Готово, — сказал он. — Сержант, положите это в архив. Папка… — он задумался, — папка «Специальные операции». Гриф «Для служебного пользования».

— Слушаюсь, сэр, — Томас взял документ. Посмотрел на него. Улыбнулся. — «Объект Северный-1». Мне нравится.

Он ушёл.

Колдуэлл остался один за столом. Посмотрел на часы. Три тридцать. Ночь медленно двигалась к утру. Ещё два с половиной часа до конца смены.

Он думал о том, что только что сделал.

Он превратил детскую сказку в официальный документ. Зафиксировал несуществующий маршрут на бумаге. Сделал фантазию частью реальности.

Это было… странно.

И правильно.

Потому что иногда фантазия становится реальностью, если достаточно людей в неё верят.

Капрал Миллер обернулся от радара.

— Полковник, а можно вопрос?

— Конечно.

— Вы правда думаете, что это продолжится? Что дети будут звонить каждый год?

Колдуэлл задумался.

— Не знаю, капрал. Может быть. А может, это был один раз. Единственная ночь. Никто не знает будущего.

— Но вы составили план. Значит, надеетесь?

— Да, — просто ответил Колдуэлл. — Надеюсь.

Миллер кивнул и вернулся к работе.

Колдуэлл встал. Подошёл к большому экрану. Карта мира светилась в темноте. Зелёные точки — свои самолёты. Белые — гражданские рейсы. Всё спокойно. Всё под контролем.

Он посмотрел на эту карту и представил: а что, если бы на ней была ещё одна точка? Красная. Движущаяся по тому маршруту, который они нарисовали.

Что, если бы они действительно могли отслеживать Санту?

Что, если бы технология позволяла?

Может быть, когда-нибудь. Через годы. Когда компьютеры станут лучше, быстрее. Когда можно будет создать программу, которая покажет детям на экране: вот где Санта сейчас. Вот его путь. Вот он приближается к твоему городу.

Это было бы… волшебно.

Не настоящее волшебство. Техническое. Созданное людьми. Но от этого не менее важное.

Колдуэлл вернулся к столу. Взял ещё один лист бумаги. Начал писать заметки.

«Идея: создать программу отслеживания. Визуализация маршрута. Доступ для публики. Возможно через радио? Или телевидение? Нужно подумать.»

Он писал, и мысли приходили одна за другой. Можно сделать трансляцию. Раз в час сообщать, где находится Санта. Можно пригласить диктора, который будет говорить детским голосом. Можно добавить музыку. Звуки бубенцов.

Это превратится в настоящее шоу.

Не маленькое, как сегодня — несколько звонков, несколько разговоров.

А большое. Для тысяч детей. Может быть, миллионов.

И всё начнётся отсюда. Из этой комнаты. Из этой ночи. Из одного телефонного звонка, на который он решил ответить по-другому.

Колдуэлл отложил ручку. Посмотрел на свои записи.

Может быть, это всё глупости. Может быть, ничего не получится. Может быть, утром он придёт домой, ляжет спать, проснётся и подумает: о чём я вообще думал? Какая программа? Какая трансляция?

Но сейчас, в три часа ночи, после сорока семи детских звонков, это казалось возможным.

Более того — необходимым.

Сержант Томас вернулся.

— Документ в архиве, сэр.

— Спасибо, сержант.

— Сэр, а можно я тоже что-то скажу?

— Говорите.

Томас сел на край стола.

— Я служу уже двенадцать лет. Видел разное. Хорошее и плохое. Но сегодня… сегодня был особенный день. Первый раз я почувствовал, что то, что мы делаем, имеет смысл не только военный. Понимаете?

Колдуэлл кивнул.

— Понимаю.

— И я подумал, — продолжал Томас, — что если бы каждый солдат мог хоть раз сделать что-то такое… что-то доброе, что-то, что помогает людям не воевать, а жить… мир был бы лучше.

— Мир всегда может быть лучше, сержант, — сказал Колдуэлл тихо. — Вопрос в том, готовы ли мы делать его лучше. Даже маленькими шагами. Даже такими странными способами, как отвечать на детские звонки про Санту.

— Я готов, сэр, — твёрдо сказал Томас. — Если в следующем году они позвонят снова — я буду здесь. И отвечу. Обещаю.

Колдуэлл посмотрел на него. Увидел в глазах серьёзность. Решимость. Веру.

— Спасибо, сержант.

Томас кивнул и вернулся на своё место.

Колдуэлл остался сидеть за столом. Он думал о словах Томаса. О том, что мир может быть лучше. О том, что каждый человек может сделать его лучше.

Маленькими шагами.

Одним ответом на телефонный звонок.

Одним решением не разрушить чудо, а сохранить его.

Он посмотрел на карту на стене. Красная линия маршрута. Путь, который они придумали сегодня. Путь, который, может быть, станет традицией.

Первый маршрут.

Северный маршрут.

Он взял карандаш и добавил на карте маленькую надпись в углу:

«24 декабря 1955. Первый маршрут. Полковник Г. Колдуэлл, сержант Томас, лейтенант Харрис, капрал Миллер, техник Джонсон и другие. Сорок семь звонков. Сорок семь детей. Один Санта.»

Он отложил карандаш и улыбнулся.

Пусть это останется. Пусть кто-то через много лет найдёт эту карту и прочитает. И узнает, что однажды, очень давно, в рождественскую ночь, несколько военных сидели в комнате без окон и следили за Сантой.

И что это было не глупо.

Это было важно.

Телефон на столе молчал. Дети спали. Ночь текла медленно, неспешно, как река перед рассветом.

Где-то там, за стенами штаба, мир жил своей жизнью. Люди спали в своих домах. Дети видели сны. Родители проверяли подарки под ёлкой.

И никто не знал, что здесь, в этой комнате, родилось что-то новое.

Маршрут.

Идея.

Традиция, которая, может быть, переживёт их всех.

Колдуэлл откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Он чувствовал усталость. Глубокую, проникающую до костей. Но это была хорошая усталость. Усталость человека, который сделал то, что нужно было сделать.

Не потому, что приказали.

Не потому, что это было в инструкции.

А потому, что это было правильно.

Где-то вдали часы пробили четыре.

Ночь двигалась к концу.

Но маршрут остался.

Первый маршрут.

Тот, с которого всё началось.

Глава 8. Смех

Смех — странная вещь.

Он приходит неожиданно. Не тогда, когда его ждёшь. Не когда кто-то рассказывает анекдот или говорит что-то смешное. Он приходит в другие моменты. В те, когда напряжение становится слишком сильным и нужно как-то его сбросить. Или когда понимаешь вдруг абсурдность ситуации, в которой оказался.

Или когда облегчение смешивается с радостью и получается что-то, что можно выразить только смехом.

Первый смех прозвучал сразу после того первого звонка.

Колдуэлл положил трубку, и все в штабе смотрели на него. Секунду. Две. Тишина была плотной, осязаемой. Никто не знал, что сказать. Что подумать. Что чувствовать.

А потом кто-то хмыкнул.

Колдуэлл не помнил уже, кто именно. Может быть, техник Джонсон. Или капрал Миллер. Кто-то в углу комнаты тихо хмыкнул, пытаясь сдержаться.

И этого было достаточно.

Сержант Томас улыбнулся. Не широко, не громко. Просто — улыбнулся. И эта улыбка разрядила атмосферу, как молния разряжает грозовое облако.

Кто-то засмеялся. Негромко. Осторожно. Словно проверяя — можно ли?

И когда никто не сделал замечание, смех стал громче. Свободнее.

Он покатился по комнате — не насмешливый, не злой. Добрый смех. Смех облегчения. Смех удивления. Смех от того, что что-то очень странное только что произошло, и никто не знает, как к этому относиться, и это само по себе смешно.

Колдуэлл помнил, как сидел за столом и слушал этот смех, и сам улыбался. Он не хотел улыбаться. Хотел сохранить серьёзность, офицерское достоинство. Но не мог. Улыбка приходила сама, тянула за собой уголки губ, и через секунду он уже смеялся вместе со всеми.

И это было… освобождающе.

Потому что в этом смехе было признание: да, это абсурд. Да, мы только что отследили Санта Клауса на радаре. Да, это не входит в наши должностные обязанности. Но мы это сделали. И это было хорошо.

Сейчас, несколько часов спустя, Колдуэлл сидел за столом и думал об этом первом смехе.

Как он изменил всё.

Как он превратил странную ситуацию в нечто совместное. В общее дело. В то, что объединяет, а не разделяет.

Потому что когда люди смеются вместе — они становятся ближе.

Телефон зазвонил.

Колдуэлл поднял трубку, уже готовый к очередному детскому голосу. Но вместо этого услышал взрослый голос. Мужской. С хрипотцой.

— Это командный пункт? — спросил голос.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает, — ответил Колдуэлл автоматически, переключаясь в рабочий режим.

— Полковник, это майор Харрингтон из западного сектора. Мне тут доложили… — он запнулся, словно не зная, как продолжить, — доложили, что у вас что-то необычное происходит. С телефонными звонками. Это правда?

Колдуэлл напрягся.

— Что именно вам доложили, майор?

— Что к вам звонят дети. Спрашивают про… — ещё одна пауза, — про Санта Клауса. И что вы отвечаете им, что следите за ним на радарах.

Колдуэлл закрыл глаза на секунду. Так быстро. Информация распространялась так быстро. Кто-то услышал. Кто-то рассказал. И теперь другие офицеры знают.

— Это правда, майор, — сказал он спокойно. — Произошла ошибка в газете. Рождественская реклама магазина. Напечатали неправильный номер. Наш номер. Дети звонят, думая, что это линия Санты. Я принял решение отвечать им. Поддерживать… праздничную атмосферу.

Тишина на другом конце провода.

Долгая тишина.

Колдуэлл ждал. Готовился к замечанию. К вопросу: какое вы имели право? Это не входит в ваши обязанности. Это нарушение протокола.

Но вместо этого майор Харрингтон сказал:

— Это… это хорошая идея, полковник.

Колдуэлл моргнул.

— Что, майор?

— Я говорю, это хорошая идея. Поддержать детей. Показать, что военные — не только про войну. Это… это правильно. Мне нравится.

Колдуэлл выдохнул, не зная, что ответить.

— Спасибо, майор.

— У нас тут тоже несколько звонков было, — продолжал Харрингтон. — Я не знал, что отвечать. Думал, ошибка какая-то. А теперь понимаю. Если ещё позвонят — буду отвечать как вы. Скажу, что Санта в пути. Что всё под контролем.

— Это… это будет хорошо, майор.

— Ладно, не буду отвлекать. Хорошей смены, полковник. И… весёлого Рождества.

— Весёлого Рождества, майор.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и сидел неподвижно, переваривая разговор.

Майор Харрингтон знал. И не осудил. Наоборот — поддержал.

Более того — присоединился.

Это было… неожиданно.

— Кто звонил, сэр? — спросил сержант Томас.

— Майор Харрингтон из западного сектора, — ответил Колдуэлл. — Узнал про наши звонки. Сказал, что это хорошая идея.

Томас присвистнул.

— Значит, уже знают?

— Похоже на то.

— И что будет?

Колдуэлл пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, ничего. А может быть…

Он не закончил фразу, но все поняли.

Может быть, это станет больше, чем просто одна смена в одном штабе.

Может быть, это распространится.

Капрал Миллер обернулся от радара.

— А вы знаете, сэр, это же хорошо. Если другие тоже будут отвечать — значит, неважно, куда позвонит ребёнок. Он всё равно услышит правильный ответ.

— Верно, капрал, — согласился Колдуэлл. — Верно.

Он встал и прошёлся по комнате. Мысли роились в голове. Если другие базы присоединятся… если это станет официальной политикой… если командование одобрит…

Это может стать чем-то большим.

Не просто случайность. Не просто одна ночь.

А традиция.

Ежегодная традиция.

Военные следят за Сантой в Рождество.

Звучало абсурдно.

Звучало правильно.

Телефон зазвонил снова.

На этот раз — детский голос.

— Алло? Это правда можно узнать про Санту?

— Правда, — сказал Колдуэлл, и голос его был тёплым. — Спрашивай.

— А он уже был в других странах? В Европе?

— Да. Санта начал свой путь с Европы. Сейчас он уже над Азией. Движется к Америке.

— Ого! А сколько детей он уже посетил?

Колдуэлл задумался. Интересный вопрос. Сколько детей в мире? Миллионы. Десятки миллионов. Может быть, сотни миллионов.

— Очень много, — сказал он. — Миллионы. И к каждому успевает.

— Как это возможно?

— Это… волшебство, — ответил Колдуэлл. — Иногда волшебство не нужно объяснять. Оно просто есть.

— Понял. Спасибо!

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и улыбнулся.

Волшебство не нужно объяснять.

Хорошая фраза. Правильная.

Потому что если начать объяснять — волшебство исчезнет. Превратится в физику, математику, логику. И перестанет быть волшебством.

Лейтенант Харрис подошёл с чашкой кофе.

— Полковник, вам не кажется странным, что мы сидим здесь и говорим про волшебство? Мы же военные. Мы должны быть… рациональными.

Колдуэлл взял чашку, сделал глоток. Кофе был горячим, крепким.

— Лейтенант, — сказал он медленно, — рациональность — это хорошо. Она помогает нам делать нашу работу. Но есть вещи, которые не укладываются в рациональность. Вера. Надежда. Чудо. И если мы откажемся от них полностью — мы потеряем что-то важное. Станем машинами. А мы не машины. Мы люди.

Харрис задумался.

— Понял, сэр. Спасибо.

Он вернулся на своё место.

Колдуэлл допил кофе и посмотрел на часы. Четыре пятнадцать. Меньше двух часов до конца смены. До рассвета.

Он думал о том, что произойдёт утром. Когда он придёт домой. Когда жена спросит: как прошла ночь? Что он ответит?

Расскажет ли про звонки? Про детей? Про маршрут, который они нарисовали?

Или промолчит, решив, что это слишком странно, чтобы объяснять?

Нет. Он расскажет.

Потому что это важно. Это то, чем можно гордиться.

Телефон зазвонил.

— Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

— Здравствуйте, — голос был робким. Девочка. Совсем маленькая. — Я хотела спросить… а Санта устал? Ему тяжело лететь так долго?

Колдуэлл растрогался.

Ребёнок беспокоился не о себе. Не о том, прилетит ли Санта к ней. А о том, не устал ли он. Не тяжело ли ему.

— Знаешь, — сказал Колдуэлл мягко, — Санта делает это каждый год. Он привык. И у него есть помощники. Олени очень сильные. А ещё — когда Санта видит, как дети радуются его подаркам, усталость проходит. Понимаешь?

— Понимаю. Тогда я обрадуюсь очень сильно! Чтобы он не уставал!

Колдуэлл засмеялся. Тихо, но от души.

— Это хорошая идея. Как тебя зовут?

— Молли.

— Молли, Санта обязательно почувствует твою радость. И ему станет легче. Спасибо тебе.

— Пожалуйста! Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Молли.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и обнаружил, что улыбается. Широко. Искренне.

Молли. Которая хочет радоваться сильно, чтобы Санта не уставал.

Это было так… чисто. Так по-детски. Без расчёта, без эгоизма. Просто — забота о том, кто делает что-то хорошее для всех.

Сержант Томас стоял у карты и что-то обновлял.

— Сэр, по нашим расчётам, Санта сейчас должен быть над Гавайями. Последний участок перед континентальной Америкой.

— Отлично, сержант. Обновите данные.

— Уже сделал, сэр.

Колдуэлл подошёл к карте. Посмотрел на красную линию. Она почти завершила круг. Ещё немного — и маршрут закончится. Санта вернётся на Северный полюс.

А дети проснутся, побегут к ёлке и найдут подарки.

И будут счастливы.

И никогда не узнают, что где-то в военном штабе несколько человек всю ночь следили за их Сантой. Отвечали на звонки. Рисовали маршрут. Верили вместе с ними.

Но это и не важно.

Важно, что это произошло.

Что кто-то позаботился.

Техник Джонсон зевнул, потянулся.

— Ещё полтора часа, — сказал он. — Доживём?

— Доживём, Джонсон, — ответил Колдуэлл. — Мы же военные. Нас не такое тренировали.

— Да, но обычно тренировали на что-то страшное. А не на… это.

— На что — это?

Джонсон задумался.

— На радость, сэр. На то, чтобы делать людей счастливыми. Это труднее, чем я думал.

Колдуэлл кивнул.

— Да. Иногда гораздо труднее.

Потому что разрушать легко. А создавать — сложно.

Пугать легко. А успокаивать — сложно.

Отказывать легко. А помогать — сложно.

Но сложное не значит невозможное.

Сложное значит — стоящее.

Телефон зазвонил снова.

И снова.

И снова.

Звонки продолжались. Реже, чем раньше — дети засыпали один за другим. Но всё ещё были те, кто не мог заснуть. Кто слишком волновался. Кто слишком ждал.

И Колдуэлл отвечал каждому.

Терпеливо. Спокойно. С теплотой в голосе.

Потому что каждый звонок был важен.

Каждый ребёнок заслуживал услышать, что всё хорошо. Что Санта летит. Что чудо происходит прямо сейчас.

Где-то около пяти утра телефон окончательно замолчал.