Бесплатный фрагмент - Счастье начинается с тебя

Эта книга — больше чем автобиография. Это крик души и тихая молитва, операция без анестезии и нежное бинтование ран. Елена ведет читателя по лабиринтам своей памяти: от ужаса четырехлетней девочки, застывшей перед отцом с топором, до отчаяния взрослой женщины, глотающей горсть таблеток в поле. Пьяный отец-сапожник с золотыми руками, мать, вечно отстраненная или обвиняющая, нищета, травля в школе, предательства, смерть сестры — жизнь, казалось, делала все, чтобы сломать ее.

Но эта история — о воскрешении. Отчаявшись и тяжело заболев, Елена начинает мучительный путь «диеты прощения». Она пишет письма родителям, делает поклоны, выписывает обиды, чтобы сжечь их. Сквозь боль, гнев и слезы она приходит к шокирующему открытию: ключ к свободе — не в осуждении, а в благодарности. Благодарности за жизнь, за уроки, за ту силу, что выковали в ней испытания.

Написанная нервно и честно, как дневник терапии, эта книга — спасательный круг для тех, кто несет в себе груз детских обид. И доказательство того, что даже из самого темного прошлого можно выйти к свету, научившись любить, прощать и быть счастливой вопреки всему.

Глава 1.
Осколки детства

Сейчас я в гостях у Зои. Сегодня вечером планируем разговор о моём детстве. Да, я согласна: привычка обвинять и быть жертвой — это хуже, чем привычка курить.

Многие скажут: детские воспоминания до пяти лет — лишь смутные тени. Но бывают моменты, врезающиеся в память намертво, не стираемые ни тридцатью годами, ни временем. Мне было четыре, когда вернулся мой папа из тюрьмы — тот, которого я так ждала, мечтая об отцовской любви и заботе. Мечты разбились о реальность. Мы жили в тесной комнате общежития — сейчас она кажется крошечной. На этаже — два душа и два туалета.

И вот воспоминание: отец, вернувшийся не отцом, а тенью, в один из вечеров напился до беспамятства. Подскочил к маме, повалил её на узкую кровать в нашей комнатушке, где ютились две кровати, шкаф, стол, телевизор и пара стульев. Схватил лежавший рядом топор и, занеся его над матерью, прорычал:

— Я сейчас отрублю тебе голову!

Я навсегда запомнила этот момент. Маленькая, оцепеневшая от ужаса, я не знала, что делать. Выбежала в коридор, казавшийся в тот миг безграничным, и начала кричать, захлёбываясь слезами:

— Люди, помогите! Он убьёт маму!

Соседка выглянула из комнаты и злобно зашипела:

— Что ты орёшь? У меня ребёнок спит!

— Пожалуйста, помогите! У него топор, он хочет отрубить ей голову!

Дальше — провал в памяти. Что произошло потом, я не знаю. Только много лет спустя я смогла вновь переступить порог этого общежития и понять: не общежитие было тесным, а та травма, в которой я жила, и которую пора отпустить.

А знаете… у меня был отец. Красивый, словно бог, но с демонами внутри, топивший их в беспробудном море алкоголя. И обрывки воспоминаний — о словах, ранивших глубже ножа:

«Не моя дочь…»

Ирония судьбы — мы были как две капли воды.

Сейчас, через годы, я благодарна ему за жизнь, за ту искру, что зажгла меня. За всё, что он сделал… и за всё, чего не сделал. Ведь пережитое, выплаканное, прочувствованное, выстраданное — именно это и сделало меня такой, какая я есть. Рассказать есть о чём… целый океан боли и радости. И я расскажу. Может, не сразу. Может, не всё.

Как мама жила с ним? Это загадка, тайна за семью печатями. Но я не смею судить. Это была их любовь, их выбор. Теперь я знаю наверняка: я не вправе.

И маме… ей тоже благодарность — безмерная, бесконечная — за жизнь, за всё, что она вложила в меня.

И вспоминаю слова Светы… светлые, мудрые слова:

«Будь благодарен родителям за то, что дали. И в десять раз благодарнее — за то, чего не дали».

Святые слова… они всегда со мной, как маяк в бушующем море.

Детство… вечные переезды, кочующая жизнь. Но самое светлое пятно — бабушка Лида. Не родная… но роднее всех. Она была моей настоящей бабушкой — той, что всегда рядом, которая вложила в меня всю свою душу, всю свою любовь. Она была моим ангелом-хранителем. Она всегда была.

Она — дивная женщина, дитя войны, её сердце изранено жизнью. Двое детей — надежда и боль. Старший сын Олег… и Ольга, светлая Ольга, чья жизнь оборвалась в петле, когда ей было всего двадцать шесть.

Помню, как сейчас:

— Бабушка, — шептала она, когда мы переехали к ней, — ты так похожа на мою доченьку. Я так благодарна судьбе за тебя. Люблю тебя, моя девочка, всем сердцем.

Она всегда видела во мне красоту, ум, пророчила светлое будущее.

Мне было всего четыре, когда мы нашли приют под крышей бабушки Лиды. Четыре года — словно выжженное клеймо после материнской трагедии.

Бабушка Лида жила в благоустроенной квартире, но ещё у неё был дом, который она нам сдавала. Наш дом — простой, деревенский, с огородом. Часть земли возделывали мы, а часть — её сын Олег с женой Леной, наведываясь время от времени.

Бабушка Лида держала корову, трудилась на четырёх работах — неутомимая, добрая душа.

Бабушка Лида… Господи, как я ей благодарна! Неизмеримо благодарна! Так много хочется сказать, переполняет — не знаю, с чего начать.

Её дочь оборвала свою жизнь, а потом, словно луч света, появилась я. Бабушка всегда делилась с нами последним куском, когда в доме царил голод, а это было не редкостью. Отец пил, мать работала уборщицей за гроши, и он пропивал всё, что мать зарабатывала. И бабушка Лида кормила меня: каждый день доила корову и приносила молоко.

Жизнь не была сказкой, как мне казалось, когда я пыталась просто рассказать историю. Но я сделаю это, потому что пора освободить сердце от боли.

Я помню, как мы часто бегали к бабуле. Она варила самый вкусный на свете суп, кормила меня с любовью. И она научила меня зарабатывать деньги — рано. За это я ей тоже безмерно благодарна. Правда, за свою предприимчивость я сполна выслушивала от одноклассников:

— Торгашка, — шипели они мне вслед.

Уже не так важно, но… мне было семь, когда она научила меня жарить семечки.

— Лен, хочешь заработать на хлеб, на одежду? — спросила она.

Конечно, хотела. У мамы не попросишь, отец пил беспробудно. Помню, как бил маму, крушил всё вокруг.

На мой день рождения — однажды — он разбил всю посуду. Ни стакана, ни кружки — пили чай из банок. О торте и речи не шло. Это было из области фантастики. Лишь чай с единственной жёлтой лимонной конфеткой. И, кажется, мне исполнилось шесть.

Сидели мы — я, мама, папа, бабушка. Одну эту конфету разделили на четверых. Это был мой день рождения.

В тот день я спросила:

— Зачем я родилась? Если одна боль и мучения? Даже в день рождения ничего нет.

Ни торта, ни гостей, ни денег, ни еды. Часто ели очистки картофельные, что бабушка корове чистила, но мы их перебирали и ели. Или брали у бабушки картошку — самую мелкую, скотскую, — запекали в духовке и макали в масло с солью. Вот и обед.

Отец, одарённый сапожник, превращавший рухлядь в шедевры, был проклятием нашей семьи. Золотые руки, которыми восхищались в округе, ковали не только обувь, но и нашу нищету.

Собранные матерью, с любовью взращённые на бабушкином огороде соленья и овощи, лечо, хрустящие огурчики, налитые солнцем помидоры — всё обращалось им в дым, в горький пепел голодных дней. Расплачивались с ним часто не деньгами, а бутылкой, обрекая нас на скудный стол.

Чтобы хоть как-то помочь семье, я, будучи ребёнком, продавала семечки. После школы — каждый день. Сама покупала, мыла, жарила, надеясь крохами заработка хоть немного облегчить нашу участь.

Моя мать познала любовь и боль в восемнадцать. Беременность, ранняя юность, наивность и безграничная любовь к отцу — всё это омрачилось моим появлением на свет не в стерильной больнице, а в деревенской глуши, в посёлке Панагина. Бабушка и фельдшер принимали роды, словно предвещая тернистый путь.

Не прошло и года, как отца посадили за ограбление магазина. В лихие девяностые, когда голод терзал страну, мать осталась одна с младенцем на руках — без пособий и чьей-либо поддержки. Чтобы выжить, когда мне едва исполнилось полтора года, она решилась на отчаянный шаг — уехать из родной деревни в город Зиму.

Деревенька, хоть и маленькая, до сих пор зовётся посёлком. Именно отсюда ей пришлось уехать в Зиму. И мы приехали.

Мама устроилась работать сутки через двое. Естественно, я оставалась дома одна. Готовить я начала рано — лет с трёх варила себе кашу. Сейчас, будучи матерью троих, я бы сказала, что это невозможно, но тогда было такое время.

Мама оставляла меня одну, изредка наведывалась соседка. Сажала меня в ту кроватку, из которой я могла вылезти, стелила красное ватное одеяло — такое, наверное, было у многих. Ставила тарелку с кашей и воду. И вот так я проводила время, пока мама работала.

Она всегда рассказывала мне о папе только хорошее. Говорила, что он нас очень любит, что он скоро вернётся, но не говорила откуда. Просто — далеко, у него дела. И мы будем жить счастливо, и у нас всё будет прекрасно.

Так, до четырёх лет, я ждала возвращения папы.

Лежу сейчас, вглядываюсь в темноту, сон бежит прочь. Четыре года… Кажется, целая вечность прошла, а моменты те — словно осколки стекла, врезавшиеся в память.

Дед Афанасий… отец отца. Приехали мы тогда к ним в деревню, туда, где я родилась. Он жил там с бабушкой Надей.

Помню, ела я в детстве мало, а дед этого терпеть не мог. Сварили они борщ — целую печь заняла кастрюля. Дед налил мне в железную тарелку, голубую, с двумя нарисованными ягодками. Я поковырялась, поклевала немного и отвернулась. И за то, что не доела, он поставил меня в угол, шлёпнул по попе.

Господи, как же я ревела! Казалось, что весь мир рухнул. Я этот борщ на всю жизнь запомнила — горький, как обида, как дедова несправедливость. Он ругал меня, маленькую, поставил в угол… А потом — шлепок, резкий и звонкий, как пощёчина. Больно…

И тогда же, в той же деревне, кажется, в тот же день или на следующий, пришла мамина сестра. У мамы огромная семья — девять детей. Было одиннадцать, но двое умерли совсем крохами.

И вот самая младшая сестра, моя тётя… Она старше меня на одиннадцать лет. Мне четыре, а ей пятнадцать…

Она зашла в гости, и я, глупышка, выбежала навстречу. Я ведь её так любила, до безумия! Обожала, когда она приходила, когда возилась со мной, гуляла. И я засунула пальцы в дверь… А она прищемила их.

О, Боже мой! Какая боль! Казалось, что кости ломаются, что пальцы превращаются в кровавое месиво. Я кричала, захлёбываясь слезами. Эта боль, этот ужас… Они до сих пор живут во мне, острым кинжалом вонзаясь в сердце. Память хранит всё, даже самое страшное… особенно самое страшное.

В тот год, словно череда странных сновидений, случился ещё один эпизод, врезавшийся в память болезненной занозой. Валя, моя двоюродная сестра, предложила исследовать заброшенные дома. Детское любопытство, не знающее преград, толкнуло меня вперёд. И там, среди руин, я пронзила ногу гвоздём насквозь.

Что за причудливое, порой жестокое детство!

А ещё детство — это время, когда смерть кажется чем-то непостижимым. Я помню, как маленькой девочкой рассказывала маме о своей «прошлой жизни»: о том, как была взрослой, ехала в белой машине и разбилась, умерла, а потом родилась снова. Была ли это память или просто яркий, пугающе реальный сон — я не знаю. Но он прочно засел в моём детском сознании, как осколок стекла в сердце.

Но, пожалуй, самым ошеломляющим воспоминанием остался тот вечер, когда папа привёл знакомить свою любовницу… со своей семьёй. Мне было всего семь.

Бабушка Лида, мамина мама, гостила у нас. Мы пили чай: мама, бабушка Лида и ещё одна Лида — хозяйка дома, которую судьба так иронично назвала так же.

И вдруг дверь открывается… вваливается папа, еле держась на ногах, с пьяной улыбкой, и заводит какую-то женщину.

— Знакомьтесь, — объявляет он, — это моя любовница, Ангелина.

Она тоже была «под шафе».

Не раздумывая, бабушки, словно разъярённые фурии, схватили Ангелину за шиворот и вышвырнули вон.

А самое невероятное знаете что? Эта Ангелина потом здоровалась со мной долгие годы. Как ей хватало наглости — я не понимала.

У неё было пятеро детей, и она не отличалась красотой. Что он нашёл в ней, а она в нём — загадка, покрытая мраком отчаяния и непонимания. Просто ещё одна трагическая нота в симфонии моего детства.

Отец… Он был словно бушующий океан, терзающий мамино сердце штормами измен. Мама, в свою очередь, тоже не была тихой гаванью.

Я же — ребёнок, затерявшийся между этими двумя стихиями, — разрывалась от ревности, не понимая, что их связывает, зачем они обрекают себя на эти мучения.

Папа грешил безбожно: бил маму, ревновал до безумия, а сам искал утешения в объятиях других женщин. А потом, поверженный, ползал у её ног, клялся в своей безумной, всепоглощающей любви, уверял, что она — единственная, ради которой он готов на всё.

Она прощала, уходила и вновь возвращалась в этот порочный круг, словно мотылёк, обречённый на пламя.

Мне, кажется, тогда было всего шесть лет.

Дедушка Афанасий ушёл из жизни 27 февраля.

И странное, мистическое совпадение, — спустя годы, моя средняя дочь родилась в этот же день, 27 февраля.

Помню, как продавала семечки на рынке… Мне было уже семь, я ходила в школу. И вот ко мне подходит тётя Галя — старшая сестра моего отца. Женщина, сломленная жизнью и зависимостью. Она пила беспробудно, скиталась по свету, не имея ни куска хлеба, ни крыши над головой. Жила со своим старшим братом, а так же это был брат моего отца, они словно были неразлучны, как муж и жена. Хотя, конечно, у неё часто были разные мужчины, но брат всегда оставался рядом.

И вот подходит она ко мне — измученная, голодная:

— Леночка, я сегодня вообще ничего не ела…

Сердце моё сжалось от жалости. Я пошла и купила ей хлеб.

— Тётя Галя, — говорю, — я могу вам купить только хлеб, потому что сегодня совсем мало заработала на семечках. Денег почти нет.

Она была так благодарна мне за этот кусок хлеба. Помню, как она часто говорила:

— Лен, ты такая добрая с самого детства. Несмотря на все трудности, которые тебе пришлось пережить, ты всегда помогала людям, несмотря ни на что.

Эти слова навсегда врезались в мою память.

А ещё помню… Перед самой школой, в конце августа, мы жили у бабы Лиды, у которой были коровы. Она попросила нас их пасти. Мы отгоняли коров в стадо и по очереди пасли, чтобы заработать немного денег.

Итак, мы — я, мама и папа — отправились на пастбище, словно на каторгу, чтобы наши труды превратились в жалкие крохи заработка. Целый день, под неумолимым августовским солнцем, мы стерегли стадо, а я, как одержимая, объедалась черёмухой. Её терпкий вкус казался тогда божественным, но вскоре превратился в предвестник мучений. Внезапно мир вокруг померк, живот скрутило невыносимой болью, тошнота подкатила к горлу, и липкий жар сковал тело. А пастбище — далеко, километра два, не меньше — казалось, лежит на краю света.

Как я дотянула до вечера, как добралась домой — не помню. Обрывками: отец несёт на руках, мама поддерживает… А дальше — скорая, белые стены больницы и страшный диагноз: аппендицит. Операция, больничная койка… Скомканное начало школьной жизни, пропущенное первое сентября. Вместо звонкого смеха одноклассников — унылый кашель в палате.

Я и читать, и писать научилась рано — буквы складывались в слова сами собой. И вот, мамина гордость, «умная девочка», я оказалась в 26-й школе — элитной «железнодорожной» школе города Зимы. Мама, работавшая в железнодорожной больнице, из самых лучших побуждений устроила меня туда, но для меня это стало настоящим адом.

1 «А» класс… Сильный класс… Пока я лежала в больнице, они ушли далеко вперёд. Мне было сложно. Помню, как впервые столкнулась с непосильным заданием, с уроками, которые оказались мне не по силам. С надеждой, с детской верой в чудо я обратилась к родителям:

— Помогите, пожалуйста…

Но в ответ услышала холодное:

— Делай сама.

И тогда я поняла — помощи ждать неоткуда. Я одна в этом мире, один на один со своими трудностями. И больше я никогда не просила их ни о чём.

В железнодорожной школе, где учились дети машинистов и их помощников, я, дочь простой уборщицы, чувствовала себя чужой. Свободная форма одежды лишь подчёркивала бедность моей семьи. Я носила обноски, за что одноклассники безжалостно травили меня, называя «бичихой» и презирая за профессию матери. С первого класса росло ощущение собственной ущербности и некрасивости, будто всё худшее было уготовано только мне.

В школе постоянно находились те, кто пытался унизить и обидеть. Детям легко было выбрать жертву — зашуганного ребёнка из неблагополучной семьи, одетого в обноски. Отец пил, а в девять лет у меня начались приступы эпилепсии. Частые госпитализации в Иркутске оставляли меня в одиночестве, с ощущением ненужности и брошенности.

Ситуация усугубилась, когда учительница, Марина Викторовна, сообщила одноклассникам о моей болезни. С этого момента травля стала невыносимой. Меня оскорбляли, провоцировали, желали смерти и унижали даже после уроков. Родители не вмешивались, оставляя меня один на один с этой жестокостью.

Несмотря на это, в моей жизни встречались и хорошие люди. Эпилепсию мне помогла вылечить бабушка Оля — целительница, которая молитвами определила, что болезнь не моя, а вызвана постоянными ссорами и драками родителей, истощившими мою психику.

Мама всегда была от меня словно отстранена, поглощена чем угодно, кроме меня. Кажется, кулинария никогда не была её страстью. Воспоминания детства не связаны с ароматами вкусной еды. Зато я помню свои вечно спутанные волосы и ненависть к утреннему расчёсыванию перед детским садом. Мама, торопясь, дёргала колтуны, причиняя мне резкую боль, и её вечное недовольство давило на меня. И парадокс — мои платья всегда были безупречно чистыми и выглаженными.

Мы часто переезжали. Сначала была комната в общежитии — крошечная клетка с двумя кроватями, столом, тумбочками, парой стульев и шкафом. Помню, как я заболела и мама легла со мной в больницу. Отец к тому времени уже освободился. По возвращении мы обнаружили пустую комнату. Ни вещей, ни телевизора — ничего, кроме голых стен и уцелевшей мебели. Это был 1996 год, расцвет наркомании. Отец, напившись, впустил в комнату наркоманов, и они вынесли всё. Я плакала, мне было безумно жаль утраченное. Мы вернулись из больницы нищими, а тут — полная пустота. Ни денег, ни надежды. Это было ужасно.

Помню наш переезд к бабушке — в дом на улице Красных Строителей, 33. Этот адрес врезался в память, и дом стоит до сих пор. Именно там, в стенах этого дома, зародилась та самая искорка любви и заботы, надежда на счастливое будущее. Именно там я впервые по-настоящему почувствовала себя любимой — не мамой и папой, а ею, бабушкой Лидой.

Бабушка Лида… Она создавала для меня мир, полный тепла и уюта, старалась дать мне всё. Сейчас понимаю, что многое для ребёнка казалось целой вселенной. Даже одна конфета, принесённая ею, была знаком бесконечной доброты. К сожалению, её уже нет с нами.

Это была удивительная женщина, прошедшая через многое, но сохранившая жизнерадостность. Она всегда говорила:

— У тебя всё будет хорошо, жизнь твоя будет прекрасной.

Только она умела так говорить — после её слов мир вокруг становился светлее.

Я помню то платье в ромашках, которое она принесла мне, платье своей старшей внучки — той, что была лет на семь старше меня. В нём я чувствовала себя королевой, особенно в папин день рождения, 4 августа. А ещё помню сандалии, которые папа сшил мне сам. У меня даже есть фотография: я в этом платье, в этих сандалиях, папа и мама рядом. На ней мы все будто счастливы.

Но сандалии… Их папа сшил для меня сам. Помню, как трепетно сжимала их в руках, переполненная счастьем. Это была не просто обувь, не очередная обноска, которых хватало в моём детстве. Это был бесценный дар — воплощённая любовь отца. Слова:

«На, доча, это я сделал для тебя»

звучали как музыка, наполняя сердце безграничной радостью.

Когда перечитываю эти строки, внезапно накатывает осознание: частица меня до сих пор живёт там, в прошлом, застыв в оцепенении от детской боли и несправедливости. Словно тень, встаёт передо мной тот страх в избушке. Я снова — та маленькая Лена, дрожащая от ужаса. Закрываю глаза — и сердце бешено колотится в груди. Я снова боюсь… боюсь, что отец, мой родной, любимый папа, распахнёт дверь и убьёт нас с мамой.

Но вот я открываю глаза. Всё это в прошлом. Опасности больше нет. Я протягиваю руку той маленькой девочке, забираю её из той избушки и шепчу:

«Теперь я — твой взрослый. Я защищу тебя. Я — твоя опора. Всё будет хорошо. Просто поверь мне, моя малышка…»

Слёзы снова обжигают щёки. Я обрела ещё один потерянный кусочек себя, нашла то, что оставила там, в той избушке — веру. Веру в себя, веру в то, что мужчина может быть опорой и защитой. Теперь я понимаю, почему так боюсь доверять мужчинам, почему взвалила на свои плечи непосильную ношу.

Притча

— Я не прощу, — сказала Она. — Я буду помнить.

— Прости, — попросил её Ангел. — Прости, тебе же легче будет.

— Ни за что, — упрямо сжала губы Она. — Этого нельзя прощать. Никогда.

— Ты будешь мстить? — обеспокоенно спросил он.

— Нет, мстить я не буду. Я буду выше этого.

— Ты жаждешь сурового наказания?

— Я не знаю, какое наказание было бы достаточным.

— Всем приходится платить за свои решения. Рано или поздно, но всем… — тихо сказал Ангел. — Это неизбежно.

— Да, я знаю.

— Тогда прости! Сними с себя груз. Ты ведь теперь далеко от своих обидчиков.

— Нет. Не могу. И не хочу. Нет им прощения.

— Хорошо, дело твоё, — вздохнул Ангел. — Где ты намерена хранить свою обиду?

— Здесь и здесь, — прикоснулась к голове и сердцу Она.

— Пожалуйста, будь осторожна, — попросил Ангел. — Яд обид очень опасен. Он может оседать камнем и тянуть ко дну, а может породить пламя ярости, которое сжигает всё живое.

— Это Камень Памяти и Благородная Ярость, — прервала его Она. — Они на моей стороне.

И обида поселилась там, где она и сказала — в голове и в сердце.

Она была молода и здорова, она строила свою жизнь, в её жилах текла горячая кровь, а лёгкие жадно вдыхали воздух свободы. Она вышла замуж, родила детей, завела друзей. Иногда, конечно, она на них обижалась, но в основном прощала. Иногда сердилась и ссорилась — тогда прощали её. В жизни было всякое, и о своей обиде она старалась не вспоминать.

Прошло много лет, прежде чем она снова услышала это ненавистное слово — «простить».

— Меня предал муж. С детьми постоянно трения. Деньги меня не любят. Что делать? — спросила она пожилого психолога.

Он внимательно выслушал, много уточнял, почему-то всё время просил её рассказывать про детство. Она сердилась и переводила разговор в настоящее, но он снова возвращал её в детские годы. Ей казалось, что он бродит по закоулкам её памяти, стараясь рассмотреть, вытащить на свет ту давнюю обиду. Она этого не хотела, а потому сопротивлялась. Но он всё равно её увидел — дотошный этот дядька.

— Чиститься вам нужно, — подвёл итог он. — Ваши обиды разрослись. На них налипли более поздние обиды, как полипы на коралловый риф. Этот риф стал препятствием на пути потоков жизненной энергии. От этого у вас и в личной жизни проблемы, и с финансами не ладится. У этого рифа острые края — они ранят вашу нежную душу. Внутри рифа поселились и переплелись разные эмоции, они отравляют вашу кровь своими отходами жизнедеятельности и этим привлекают всё новых и новых поселенцев.

— Да, я тоже что-то такое чувствую, — кивнула женщина. — Время от времени нервная становлюсь, порой депрессия давит, а иногда всех просто убить хочется. Ладно, надо чиститься. А как?

— Простите ту первую, самую главную обиду, — посоветовал психолог. — Не будет фундамента — и риф рассыплется.

— Ни за что! — вскинулась женщина. — Это справедливая обида, ведь так оно всё и было! Я имею право обижаться!

— Вы хотите быть правой или счастливой? — спросил психолог.

Но женщина не стала отвечать. Она просто встала и ушла, унося с собой свой коралловый риф.

Прошло ещё сколько-то лет. Женщина снова сидела на приёме, теперь уже у врача. Врач рассматривал снимки, листал анализы, хмурился и жевал губы.

— Доктор, что же вы молчите? — не выдержала она.

— У вас есть родственники? — спросил врач.

— Родители умерли, с мужем в разводе, а дети есть, и внуки тоже. А зачем вам мои родственники?

— Видите ли, у вас опухоль. Вот здесь, — доктор показал на снимке черепа место, где она располагалась. — Судя по анализам, опухоль нехорошая. Это объясняет и ваши постоянные головные боли, и бессонницу, и быструю утомляемость. Самое плохое, что у новообразования есть тенденция к быстрому росту. Оно увеличивается — вот что действительно плохо.

— И что, меня теперь на операцию? — спросила она, холодея от ужасных предчувствий.

— Да нет, — доктор нахмурился ещё больше. — Вот ваши кардиограммы за последний год. У вас очень слабое сердце. Такое впечатление, будто оно зажато со всех сторон и не способно работать в полную силу. Оно может не перенести операцию. Поэтому сначала нужно подлечить сердце, а уж потом…

Он не договорил, а женщина поняла, что «потом» может не наступить никогда. Или сердце не выдержит, или опухоль задавит.

— Кстати, анализ крови у вас тоже не очень. Гемоглобин низкий, лейкоциты высокие… Я пропишу вам лекарства, — сказал доктор. — Но и вы должны себе помочь. Вам нужно привести организм в относительный порядок и заодно морально подготовиться к операции.

— А как?

— Положительные эмоции, тёплые отношения, общение с родными. Влюбитесь, в конце концов. Полистайте альбом с фотографиями, вспомните счастливое детство.

Женщина только криво усмехнулась.

— Попробуйте всех простить, особенно родителей, — неожиданно посоветовал доктор. — Это очень облегчает душу. В моей практике были случаи, когда прощение творило чудеса.

— Да неужели? — иронически спросила женщина.

— Представьте себе. В медицине есть много вспомогательных инструментов. Качественный уход, например… забота. Прощение тоже может стать лекарством — причём бесплатно и без рецепта.

Простить. Или умереть. Простить или умереть? Умереть, но не простить?

Когда выбор становится вопросом жизни и смерти, остаётся только решить, в какую сторону ты смотришь.

Болела голова. Ныло сердце. «Где ты будешь хранить свою обиду?» — «Здесь и здесь». Теперь там болело. Пожалуй, обида слишком разрослась, и ей захотелось большего. Ей вздумалось вытеснить свою хозяйку, завладеть всем телом. Глупая обида не понимала, что тело не выдержит — умрёт.

Она вспомнила своих главных обидчиков — тех, из детства. Отца и мать, которые всё время или работали, или ругались. Они не любили её так, как она этого хотела. Не помогало ничего: ни пятёрки и похвальные грамоты, ни выполнение их требований, ни протест, ни бунт. А потом они разошлись, и каждый завёл новую семью, где ей места не оказалось. В шестнадцать лет её отправили в техникум, в другой город, всучив билет, чемодан с вещами и три тысячи рублей на первое время — и всё: с этого момента она стала самостоятельной и решила: «Не прощу!».

Она носила эту обиду в себе всю жизнь. Она поклялась, что обида вместе с ней и умрёт, и, похоже, так оно и сбывается.

Но у неё были дети, были внуки и вдовец Сергей Степаныч с работы, который пытался неумело за ней ухаживать, — и умирать не хотелось. Ну правда — рано ей было умирать.

«Надо простить, — решила она. — Хотя бы попробовать».

— Родители, я вас за всё прощаю, — неуверенно сказала она.

Слова прозвучали жалко и неубедительно. Тогда она взяла бумагу и карандаш и написала:

«Уважаемые родители!

Дорогие родители!

Я больше не сержусь.

Я вас за всё прощаю».

Во рту стало горько, сердце сжалось, а голова заболела ещё больше. Но она, покрепче сжав ручку, упрямо, раз за разом, писала:

«Я вас прощаю. Я вас прощаю».

Никакого облегчения — только раздражение поднималось.

— Не так, — шепнул Ангел. — Река всегда течёт в одну сторону. Они старшие, ты младшая. Они были прежде, ты потом. Не ты их породила — а они тебя. Они подарили тебе возможность появиться в этом мире. Будь же благодарной.

— Я благодарна, — произнесла женщина. — И я правда очень хочу их простить.

— Дети не имеют права судить своих родителей. Родителей не прощают. У них просят прощения.

— За что? — спросила она. — Разве я им сделала что-то плохое?

---

— Ты себе сделала что-то плохое. Зачем ты оставила в себе ту обиду? О чём у тебя болит голова? Какой камень ты носишь в груди? Что отравляет твою кровь? Почему твоя жизнь не течёт полноводной рекой, а струится хилыми ручейками? Ты хочешь быть правой или здоровой?

— Неужели это всё из-за обиды на родителей? Это она, что ли, так меня разрушила?

— Я предупреждал, — напомнил Ангел. — Ангелы всегда предупреждают: не копите, не носите, не травите себя обидами. Они гниют, смердят и отравляют всё живое вокруг. Мы предупреждаем. Если человек делает выбор в пользу обиды — мы не вправе мешать. А если в пользу прощения — мы должны помочь.

— А я ещё смогу сломать этот коралловый риф? Или уже поздно?

— Никогда не поздно попробовать, — мягко сказал Ангел.

— Но они ведь давно умерли! Не у кого теперь просить прощения — и как же быть?

— Ты проси. Они услышат. А может, не услышат. В конце концов, ты делаешь это не для них, а для себя.

— Дорогие родители, — начала она. — Простите меня, пожалуйста, если что не так… И вообще — за всё простите.

Она какое-то время говорила, потом замолчала и прислушалась к себе.

Никаких чудес — сердце ноет, голова болит, и чувств особых нет: всё как всегда.

— Я сама себе не верю, — призналась она. — Столько лет прошло…

— Попробуй по-другому, — посоветовал Ангел. — Стань снова ребёнком.

— Как?

— Опустись на колени и обратись к ним, как в детстве: мама, папа.

Женщина чуть помедлила и опустилась на колени. Она сложила руки лодочкой, посмотрела вверх и произнесла:

— Мама. Папа.

А потом ещё раз:

— Мама, папа…

Глаза её широко раскрылись и стали наполняться слезами.

— Мама, папа… это я, ваша дочка… простите меня… простите меня!

Грудь её сотрясли подступающие рыдания, а потом слёзы хлынули бурным потоком. А она всё повторяла и повторяла:

— Простите меня. Пожалуйста, простите меня. Я не имела права вас судить. Мама, папа…

Понадобилось немало времени, прежде чем потоки слёз иссякли. Обессиленная, она сидела прямо на полу, привалившись к дивану.

— Как ты? — спросил Ангел.

— Не знаю. Не пойму. Кажется, я пустая, — ответила она.

— Повторяй это ежедневно сорок дней, — сказал Ангел. — Как курс лечения. Как химиотерапию. Или, если хочешь, вместо химиотерапии.

— Да. Да. Сорок дней. Я буду.

В груди что-то пульсировало, покалывало и перекатывалось горячими волнами. Может быть, это были обломки рифа. И впервые за долгое время совершенно, ну просто ни о чём, не болела голова.

Начала писать диету прощения. Два листа исписаны, а в активе всего пятнадцать пунктов. Кажется, понадобятся долгие часы, чтобы довести это число до семидесяти. С каждым написанным словом ком в горле растёт, но в то же время словно покрывается сетью мелких трещин, истончается. Пишу дальше, наблюдая за реакцией тела.

Мозг сопротивляется, ленится, и в голове звучит настойчивый вопрос:

«Зачем тебе это? Думаешь, поможет? Ведь это не первая попытка прощения…»

Но я делаю шаг навстречу себе, продолжаю, потому что нутром чувствую: это работает. Тело не врёт, оно уже откликнулось. Процесс запущен, и я пишу следующий пункт.

Первые восемнадцать — сплошные претензии, а потом вдруг потянулось:

«Прощаю папу, прощаю себя…»

К шестьдесят девятому пункту вырвалось:

«Я прощаю своего любимого папу…»

Удивительная практика. Буду продолжать диету прощения в течение недели.

⠀

Практика «Диета прощения»

Целую неделю пишешь диету прощения по строгой форме.

Диету пишешь 7 дней подряд, по 70 предложений в день.

Предложения нумеруешь от 1 до 70, не перечитываешь и не показываешь никому.

Если ты пропустил (а) один день, диету начинают заново — снова 7 дней.

Диету нельзя писать на компьютере — она должна быть написана от руки.

---

Это обеспечивает глубокую проработку на уровне подсознания, так как подключается ещё и кинестетический путь восприятия.

Все предложения начинаются по одной формуле:

Я, [полное взрослое имя (не Любочка, а Любовь)], прощаю [на кого пишется диета] за [то, за что прощается].

Писать нужно:

неделю на маму,

неделю на папу,

неделю на себя.

Пример:

«1. Я, Анастасия, прощаю маму за то, что она в детстве ставила меня в угол.

(Я, Анастасия, прощаю себя за то, что я обиделась на маму за то, что она поставила меня в угол).

2. Я, Анастасия, прощаю маму за то, что она жалуется на жизнь…»

Начало предложения («Я, Анастасия, прощаю…») каждый раз переписывается полностью —

нельзя ставить значки типа «– // –».

После написания 70 предложений листки бумаги с диетой сжигаются, а пепел спускается в унитаз.

Желательно сжигать диету в день написания.

Если возможности сжечь нет, листки можно порвать, а затем спустить в унитаз.

В момент сжигания диеты на место очищенного негатива следует поставить позитивные утверждения.

В такие моменты обычно думают о том, как ты любишь этого человека, как ты к нему хорошо относишься, какие светлые чувства ты к нему испытываешь.

Глава 2.
Дом, где я училась
быть сильной

Сегодня меня охватила ностальгия, и я погрузилась в тёплые воспоминания о детстве. Один из самых ярких моментов связан с моим девятым днём рождения.

15 апреля 2001 года, Пасха. Наш район Лесозавод в городке Зима утопал в весеннем солнце. Папа сделал мне двойной подарок: жёлтый тамагочи и электронные детские часы. Это был особенный день.

В детстве самым страшным наказанием было лишение прогулок. Отец был строг: опоздание домой на пять минут оборачивалось пятью днями домашнего ареста. Сейчас, будучи взрослой, я до сих пор терпеть не могу опаздывать — будто во мне до сих пор звучит эхо тех детских наказаний. Но я благодарна отцу за эту строгость, ведь именно она приучила меня к пунктуальности.

Помню, как папа вручил мне часы со словами:

«Лена, теперь ты точно не будешь опаздывать домой и сможешь спокойно гулять каждый день!»

Моему счастью не было предела. В тот день все вокруг праздновали Пасху, а мне казалось, что весь мир отмечает мой день рождения. Мы с родителями купили газировку, куличи и крашеные яйца, а потом я с подружкой отправилась гулять на речку Оку, которая протекала рядом с Лесозаводом. Тёплый весенний день, куличи, крашеные яйца и шипучая газировка — для меня это был самый счастливый день рождения.

Иногда так здорово вернуться в детство, ведь там были не только трудности, но и моменты искренней радости. Вспоминая этот день, я не могу сдержать улыбку. Воспоминания наполнили меня теплом и светом. Глядя в окно на яркое солнце, я чувствую, как моя душа тоже светится от радости пережитого.

Застыв в тишине, я ищу отправную точку — первую строку, что выведет к истории, обретающей форму книги. Но голос сомнения шепчет: смогу ли я когда-нибудь назвать дату выхода, рассказать о жизни, столь уязвимой и личной?

Страх ранить близких сковывает, заставляет съёживаться от чувства неловкости. И всё же сквозь эту тень пробивается луч надежды — возможность открыть глаза на то, что счастье существует вопреки всему.

Переживать прошлое нелегко. Воспоминания, словно осколки, ранят душу, напоминая о минувших днях. Но я верю в себя, в свою способность преодолеть боль. У меня получится.

Итак, продолжим. До восьми лет, до того момента, как я пошла в школу, мы жили у бабушки. А потом отец совершил очередную подлость — разбил все стёкла на веранде в пьяном угаре, а позже украл бабушкину корову. Ту самую корову, которая кормила её, давала молоко на продажу. Зимой, сговорившись с кем-то, он увёл животное, заколол и продал.

Не представляю, что творилось тогда в душе бабушки. Она просто приютила нас по-человечески, вкладывая душу в меня, горячо любя мою маму. И вот — такое предательство.

После кражи коровы у бабушки, совершённой моим отцом и его друзьями, она попросила нас съехать. Полиция спустя время раскрыла это преступление. Хотя бабушка и написала заявление, отца не посадили, но она настояла на нашем отъезде.

Бабушка помогла нам снять квартиру в бараке лесозавода города Зима. В этой двухкомнатной квартире всегда было много муравьёв. Хлеб, оставленный на столе, они тут же облепляли. Помню, мама с папой подвешивали хлеб на верёвках, чтобы защитить его от насекомых, используя эти же верёвки ещё и для сушки.

Воспоминания вспыхивают, как далёкие зарницы. Крохотный срок в той квартире. Внезапный мамин уход. Ссора с отцом. Новая обитель — барак на два этажа. Вода из крана, но без слива. Печь, требующая заботы детских рук. Мне восемь или девять. Мы вдвоём с мамой.

Переезд был недалеко — всего метров семьсот-восемьсот. Мама ушла за вещами, оставив меня с рыбой — речным даром подруги.

«Почисть, пока я не вернусь».

Я, маленькая, взялась за дело. Разрезала брюхо, и тут… из распоротой плоти поползли мерзкие, склизкие черви. Селитёр. Крик ужаса застрял в горле. Бросив всё, я вылетела из кухни, из дома, в холодный подъезд. Ноябрьский озноб пронизывал тонкую одежду, голые ноги мёрзли в тапках. Я дрожала в ожидании мамы, не смея вернуться в дом, где обитал этот кошмар.

Мама пришла, удивилась моему перепуганному виду.

«Там червяк!» — пролепетала я, не в силах сдержать дрожь.

Мама вошла в дом и убрала злополучную рыбу.

Кошмар, казалось, не прекращался. Отец пил беспробудно, и побои стали обыденностью. Однажды ночью, в лютый мороз, когда столбик термометра, казалось, опустился до минус сорока, пьяный отец устроил скандал. Мы с мамой выбежали из дома: я — в одной ночнушке, босиком, с лентами для волос в руках. Помню, как, дрожа от холода, обматывала ими ноги, пока мы бежали к маминой подруге.

Столько воспоминаний, о которых больно или стыдно говорить… Зато помню, что мы ели. Свиные шкуры, опалённые в печи. Шкуры приносили отец, тётя и дядя с фермы, где разводили свиней.

Позже я узнала, что эти шкуры не доставались им просто так. Папе, маме, дяде Саше и тёте Гале приходилось их воровать. Ночью, рискуя жизнью, они шли через железнодорожный мост над Окой, пробирались через дыру в заборе на ферму, набивали шкурами мешок из-под картошки и несли домой этот «деликатес». Шкуры ошпаривали в печи, и для нас это было настоящее лакомство. Иногда им удавалось принести немного мяса, и папа варил тушёнку.

На ферме эти шкуры никому не были нужны. После забоя поросят их просто выбрасывали в кучу, а потом вывозили на свалку. Но для меня и моей семьи это была еда, лакомство, потому что поесть удавалось не всегда.

Картошка в мундире да свиные шкуры — вот и все деликатесы. Фрукты были редкостью.

Я даже любила болеть. Сейчас понимаю: пусть уколы, пусть таблетки — но в больнице я чувствовала себя нужной. В такие моменты мама словно прозревала, видела меня. До болезни она будто не замечала моего существования.

Как ни странно, я любила больницы. Тяжёлые бронхиты с температурой под сорок один градус казались мне… благословением. В эти моменты мама словно вспоминала о моём существовании и могла купить мне йогурт, грушу или яблоко. В остальное время это было неслыханной роскошью.

Гранаты, жвачка, колбаса — всё это казалось пищей небожителей. Колбасу я ела только в гостях — и глазами, и душой. Готовая проглотить её целиком, ощущая голод, будто зверь. Этот тонкий ломтик был волшебным деликатесом.

И долгое время, уже взрослой, я отрывалась в магазинах Усолья, набирая колбасу пакетами. Килограммы варёной, копчёной, сосисок — всего было мало. Не то чтобы я ела её тоннами, но сама возможность купить много казалась исцелением. Будто в душе зияла огромная, ненасытная дыра — дыра, которую я пыталась заткнуть этими покупками.

Фрукты в детстве тоже казались пищей для избранных. В нашей семье они появлялись крайне редко, словно по великим праздникам. Да и праздников-то, кажется, почти не было. Или у нас просто не было принято их отмечать.

Удивительный момент: слушаю аудиокнигу, собираясь помыть посуду, и вдруг нахлынули воспоминания из детства. Класс второй или третий… Перед Новым годом мы писали письма Деду Морозу. Я тогда ещё искренне верила в чудо.

Позже, конечно, узнала, что письма попадают к родителям, которые должны исполнять наши желания. В том письме я попросила Кена. У всех была Барби, а Кен — это было что-то особенное, невероятно модное.

Но Кена я так и не дождалась. Вместо волшебства меня ждало унижение. Как моё письмо попало к одноклассникам, я не знаю. Но они выставили мою мечту на всеобщее обозрение.

«Она хочет Кена! — кричали они. — Что такое Кен?»

Помню смутную улыбку учительницы, будто она тоже не понимала моего желания. И в тот миг рухнул мой мир. Вера в Деда Мороза, в сказку, в чудо — всё исчезло.

Сейчас мне 33, у меня трое детей. Когда я встретила мужа, сразу сказала, что абортов не будет. Сколько Бог даст — столько и будет. Для меня это больная тема с детства.

Мама сделала, наверное, десятки абортов. Я не вправе её судить. Это была её жизнь.

Тогда, будучи ребёнком, я впервые осознала: абортам в моей жизни не бывать. До одиннадцати лет я росла одна, страстно мечтая о брате или сестре. Каждый мамин поход на аборт отзывался во мне невыносимой болью, жгучей обидой. Почему? Зачем она вновь лишает меня этой надежды? Неужели так можно? Нет. Этому не бывать.

Я так долго грезила о сестре или брате, особенно о старшем брате, веря, что он станет моей защитой. Но, увы, старшего брата не случилось. И защитить меня было некому.

Но чудо всё же случилось. Когда мне исполнилось десять, мама вновь забеременела, и 26 июня, когда мне было одиннадцать, родилась моя сестра. И вот я вновь рыдаю, но уже не от радости рождения, а от горечи утраты. Три года назад, в девятнадцать лет, она оборвала свою жизнь, бросившись с двадцать первого этажа в Москве.

Самое страшное — это сообщение о её смерти. И необходимость сообщить об этом маме. Мама, вернувшись с работы, вошла на кухню. Я попросила её присесть и, глядя ей в глаза, произнесла:

«Мама, Снежаны больше нет».

Её ответ пронзил меня:

«Это ты виновата в её смерти».

Боль была такой, что нечем дышать. Почему я? Почему я виновата? Это чувство вины преследовало меня всегда, во всём, перед всеми. И вот теперь мама обвиняет меня в смерти сестры, к которой я не имела никакого отношения. Почему? Ответа не было.

Да, писать книгу о своей жизни нелегко. Это значит вновь и вновь переживать все моменты, пропуская их через себя. Это значит испытать всю боль заново. А моей жизни боли не занимать. Кажется, что я хожу по раскалённым углям босыми ногами, и они обжигают не только плоть, но и душу.

Перед тем как уехать в Москву, мы с сестрой сблизились. Раньше между нами не было тёплых чувств. В то лето мы гуляли целыми днями, рассказывая друг другу о своей жизни, о своих проблемах. Казалось, мы наконец поняли, что мы — настоящие родные сёстры. Я сожалела о том, что мы не начали общаться так раньше.

Разница между нами составляла одиннадцать лет. Когда она родилась, моё сердце переполнялось счастьем и любовью. Я с удовольствием стирала её пелёнки, качала её в колыбели, была рядом. Я любила её всем сердцем. Но родители сумели выжечь эту любовь во мне. От любви до ненависти — один шаг. Так произошло и в моих отношениях с сестрой.