Глава 1
Обоняние вернулось к Клыку раньше, чем зрение. Затхлый запах сырого бетона, перемешанный с металлической вонью старой крови и чем-то сладковато-тошнотворным — гниющими внутренностями. Он открыл глаз (второй заплыл так, что превратился в щёлку) и попытался пошевелиться. Рёбра отозвались вспышкой агонии, заставившей его закусить губу до крови.
Плен.
Эта мысль пришла не сразу, но когда пришла — обрушилась ледяной водой. Он висел на ржавых цепях, прикованный за запястья к потолочной балке. Ноги едва касались пола, пальцы судорожно искали опору. Вокруг, в полумраке подвала, угадывались силуэты других людей. Кто-то тихо скулил в углу, кто-то уже не издавал ни звука.
Дверь наверху лязгнула. Тяжёлые шаги застучали по металлической лестнице.
— О, наш боец очухался, — голос принадлежал Шакалу, главарю этой мясорубки, которую люди в округе называли «Бойня».
Шакал был не один. С ним спустились двое: тощий Верзила с глазами наркомана и огромный Гвоздь, вооружённый монтировкой. За ними, волоча ноги, плёлся ещё один человек — новенький, судя по испуганному лицу.
— Смотри сюда, боец, — Шакал пнул новенького в колено, заставляя упасть на колени. — Это урок для тех, кто думает, что может просто так уйти из Гнездовья. Ты вчера двоих моих положил. Хорошо положил, чисто. Я это уважаю.
Он подошёл к Клыку вплотную. От него разило перегаром и потом.
— Поэтому смерть твоя будет не быстрой. Ты посмотришь.
Шакал кивнул Гвоздю. Тот подошёл к новенькому, схватил его за волосы, запрокидывая голову. В руке Гвоздя блеснуло лезвие заточки — самодельной, острой, как бритва.
— Нет, пожалуйста, нет! Я всё отдам! — заверещал новенький, дрыгая ногами.
Гвоздь хмыкнул и полоснул. Это был не профессиональный удар, а именно мясницкий, рваный. Лезвие вошло в шею сбоку, вспороло кожу, мышцы и застряло где-то в позвонках. Кровь хлынула не струёй, а толчками, горячим фонтаном, окатив лицо Клыка и забрызгав стены.
Клык зажмурился, но запах — запах свежей крови и содержимого кишечника, которое выплеснулось следом, — въелся в ноздри. Тело новенького ещё дёргалось, когда Гвоздь отпустил его, и оно рухнуло лицом в лужу.
— Нравится? — ухмыльнулся Шакал, вытирая руки о куртку Клыка. — Это цвет жизни, Клык. Красный. А завтра ты сам будешь такого же цвета.
Они ушли, оставив Клыка висеть над трупом, который ещё некоторое время вздрагивал в агонии, прежде чем замереть навсегда.
***
Ночь Клык провёл в забытьи, балансируя на грани беспамятства. Висел он уже почти двое суток. Плечевые суставы выворачивало, кисти рук превратились в две опухшие культи. Но мозг работал. План созревал медленно, как нарыв.
Утром пришли снова. На этот раз Шакал пришёл один, с автоматом наперевес.
— Ну что, боец, поговорим? — Шакал присел на корточки, глядя снизу вверх. — Где схрон? Тот самый, довоенный, с «калашами» и цинками. Ты ж туда ходил, я знаю. Мои люди видели тебя в том квадрате.
Клык молчал, только смотрел в глаза Шакалу тяжёлым, мутным взглядом.
— Упрямый, — Шакал вздохнул, словно сожалея. — Ну, значит, по-плохому.
Он вытащил из кармана пассатижи. Обычные ржавые пассатижи.
— Будешь говорить — подохнешь быстро. Не будешь — будешь подыхать долго. Выбирай.
Клык сплюнул на пол сгусток крови. Шакал пожал плечами, подошёл и с размаху ударил его пассатижами по лицу. Хрустнула скула. Клык взвыл, дёрнувшись на цепях, и тут же потерял сознание.
Очнулся он от того, что его били по щекам. Шакал брызгал ему в лицо водой.
— Не ссы, боец. Это только начало. Гвоздь!
Гвоздь спустился, волоча за собой ржавый бак с водой. Вода была ледяной, пахла химией.
— Освежим нашего друга, — кивнул Шакал.
Гвоздь опрокинул бак на Клыка. Ледяная вода обожгла разбитую кожу, попала в открытые раны. Клык закричал — не от боли даже, а от неожиданности. Мышцы свело судорогой. Он начал биться на цепях, пытаясь уйти от холода, но цепи только глубже врезались в израненные запястья.
— Будешь говорить? — лениво спросил Шакал.
Клык молчал, сотрясаясь в ознобе. Тогда Гвоздь подошёл и просто, без замаха, ткнул его монтировкой в живот. Удар был не сильным, но точным — в солнечное сплетение. Клыка вырвало желчью прямо на себя. Он повис на цепях тряпичной куклой, ловя ртом воздух.
— Ладно, — Шакал махнул рукой. — Оставь. До завтра дотянет — продолжим. Сдохнет — пойдём искать другие пути.
***
К вечеру Клык понял, что это его последняя ночь. Либо он сдохнет здесь от боли и холода, либо его добьют утром. Но умирать просто так, лёжа в собственных нечистотах, он не собирался.
Он начал раскачиваться. Медленно, едва заметно, используя остатки сил. Цепи скрежетали о балку. Каждое движение отдавалось в вывернутых плечах такой болью, что перед глазами плыли алые круги. Но он продолжал. Час, другой. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитой брови.
Где-то за полночь ему удалось набрать достаточную амплитуду. В высшей точке маха он рванул корпус в сторону, закручивая цепь вокруг балки. Раз, другой, третий. Металл скрежетал, но держал. Тогда он расслабился и резко упал всем весом вниз.
Треск! — одна из скоб, держащих цепь, не выдержала и вырвалась из прогнившей балки. Клык рухнул на пол, прямо в засохшую лужу крови. Руки, всё ещё скованные цепью над головой, оказались заломлены назад в неестественном положении. Он завыл от боли — плечо вылетело из сустава.
Но он был свободен.
Несколько минут он просто лежал, пытаясь перевести дух и справиться с тошнотой. Потом, стиснув зубы, начал шарить рукой по полу. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, металлическое. Заточка. Та самая, которой вчера убили новенького. Гвоздь, видимо, обронил её в спешке. Клык сжал рукоятку.
Острый конец. Кровь на лезвии засохла коркой.
Он заполз в угол, прижался спиной к стене и принялся ждать. Боль в плече пульсировала в такт сердцебиению. Он вправил сустав сам, просто упёршись плечом в стену и резко дёрнув корпусом — хруст был такой, что он взвыл в голос, закусив ворот куртки. Но рука заработала. Плохо, но заработала.
***
Рассвет он встретил в том же углу, сжимая заточку. Первым спустился Верзила. Ему было поручено проверить, жив ли пленник. Он спускался по лестнице, зевая и почёсывая всклокоченную бороду.
— Эй, бродяга, ты как там? — лениво бросил он в полумрак.
Ответа не последовало. Верзила шагнул вперёд, вглядываясь в темноту, и в этот момент Клык рванул из своего укрытия.
Он не был бойцом — он был загнанным зверем. Удар пришёлся Верзиле в пах. Тот охнул и согнулся, и Клык тут же, не давая опомниться, вогнал заточку ему снизу в челюсть. Лезвие вошло в мягкое нёбо и упёрлось в мозг. Верзила дёрнулся, забился в конвульсиях, но Клык уже выдернул оружие, и на него хлынула тёплая, густая кровь.
Тело ещё падало, а Клык уже хватал автомат, висящий на плече убитого. Передёрнул затвор. В магазине было полрожка.
Сверху послышались крики. Грохот сапог по металлу.
Клык не побежал вглубь подвала — там было тупик. Он рванул к лестнице, навстречу голосам.
Первый, кто попытался спуститься, получил очередь в лицо с трёх шагов. Пули разворотили череп, забрызгав стены серым и красным. Тело покатилось по ступеням. Клык перешагнул через него и выскочил на первый этаж разрушенного здания.
Здесь было светло. Солнце било в пустые оконные проёмы. И здесь его ждали.
Гвоздь стоял в десяти метрах, вскидывая монтировку для броска. Клык выстрелил первым, но пуля ушла в молоко — трясущиеся руки не слушались. Гвоздь метнул монтировку. Она врезалась Клыку в плечо, ломая ключицу. Клык взвыл, выронил автомат и покатился по полу.
Гвоздь бросился к нему, на ходу вытаскивая нож. Он был огромен, этот мясник. Навис над Клыком, занося нож для удара в сердце.
Клык не думал. Он просто выбросил руку вверх, туда, где в рукаве был спрятан заточка. Гвоздь напоролся на лезвие всем весом. Нож вошёл ему под рёбра, провернулся, и изо рта Гвоздя хлынула алая пена. Он захрипел, выпучив глаза, и повалился на Клыка, придавив своей тушей.
Клык с трудом выполз из-под трупа, хватая ртом воздух. Автомат валялся в стороне. Он подполз к нему, схватил и, шатаясь, побрёл дальше по коридору.
Шакал ждал его в бывшем актовом зале. Он сидел в кресле, положив ноги на стол, и лениво целился из пистолета во вход.
— Ну заходи, боец, — усмехнулся он. — Пора заканчивать этот балаган.
Клык вошёл. Шакал выстрелил сразу — пуля раздробила косяк у самого уха Клыка. Клык упал, перекатился и дал длинную очередь поверх столов. Шакал спрыгнул с кресла, прячась за бетонной колонной.
— Кончились патроны, бродяга? — крикнул он. — Слышу, щёлкает!
Клык нажал на спуск — действительно, щелчок. Пустой магазин.
Шакал вышел из-за колонны, держа пистолет на изготовку. Он шёл медленно, смакуя момент.
— Жаль, что ты не захотел говорить. Мы бы неплохо сработались.
Клык сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Руки его висели плетьми, из разбитой головы текла кровь, заливая глаза. Он смотрел на приближающегося Шакала и ждал.
Шакал подошёл вплотную, наставил ствол ему в лоб.
— Прощай, боец.
В этот момент Клык резко дёрнулся вперёд, вцепился здоровой рукой в ствол пистолета и дёрнул на себя. Шакал, не ожидавший такой прыти от умирающего, потерял равновесие. Клык ударил его головой в лицо. Хрустнул нос. Шакал отшатнулся, выронив оружие.
Они сцепились в клубок на полу, среди окурков и мусора. Клык молотил его кулаком куда придётся, но удары были слабыми, ватными. Шакал, несмотря на разбитый нос, был сильнее. Он опрокинул Клыка на спину и начал душить.
Пальцы сдавили горло. В глазах потемнело. Клык хрипел, ловя ртом воздух, царапал руки душителя ногтями, но тот держал мёртвой хваткой.
Краем угасающего сознания Клык нащупал что-то холодное на поясе у Шакала. Нож. Не заточка, а настоящий охотничий нож в чехле. Пальцы соскользнули, но потом нашли защёлку.
Удар. Ещё один. И ещё.
Шакал захрипел, хватка ослабла. Клык бил вслепую, снизу вверх, в живот, в грудь, в шею. Лезвие входило легко, почти не встречая сопротивления. Тёплая липкая жидкость заливала руки.
Когда сознание вернулось, Клык увидел над собой лицо Шакала. Мёртвое. С открытыми, удивлёнными глазами. Шея была перерезана почти до позвоночника.
Клык оттолкнул труп и с трудом поднялся на ноги. В зале было тихо. Только капала кровь с разбитого стола на пол. Кап. Кап. Кап.
Он постоял минуту, шатаясь, потом нагнулся и подобрал пистолет Шакала. Вышел во двор. Солнце жгло немилосердно, выжигая глаза.
Вокруг никого не было. Банда либо разбежалась, услышав стрельбу, либо просто не решилась сунуться.
Клык побрёл прочь от этого места, оставляя за собой кровавый след. Он не знал, выживет ли. Кровь из раны на голове заливала лицо, сломанные рёбра мешали дышать, вывихнутое плечо горело огнём.
Но он шёл. Потому что остановиться — значило умереть. А он уже заплатил за эту жизнь слишком высокую цену, чтобы просто так её отдать.
Глава 2
Проклятие города было в том, что свет в нём не умирал. Валера знал это, потому что два года назад сам щелкнул последним рубильником на подстанции «Южная». Ему было четырнадцать. Он тогда еще верил, что люди вернутся, что где-то есть инженеры, диспетчеры, взрослые, которые скажут: «Молодец, пацан, свет сохранил». Никто не вернулся. Сейчас он сидел на корточках у разбитой витрины «Детского мира» и смотрел на свою добычу — трех дохлых крыс, привязанных за хвосты к велосипедной раме. Мясо на ребрах, кое-где можно ободрать. Не пир, но прожить день можно.
— Эй, Светлячок. — Он вздрогнул. Голос шел сверху, с козырька аптеки. Там сидела девчонка. Валера не знал, сколько ей лет — может, шестнадцать, может, двадцать. В мире после чумы все выглядели одинаково: острые локти, впалые щеки и глаза, которые смотрели сквозь тебя, будто ты уже прозрачный.
— Я не Светлячок, — буркнул он, вставая. Крысы глухо звякнули о раму.
— А кто? На подстанции каждое утро свет включаешь, за проводами смотришь, лампочки меняешь. Светлячок и есть.
Валера промолчал. Он ненавидел, когда за ним следили.
— Чего тебе? — Девчонка спрыгнула вниз, приземлилась легко, как кошка. В руке у нее был зажат длинный гвоздь — не оружие, скорее инструмент. На шее болтались самодельные бусы из винтиков и гаек.
— Меня Зоя зовут. Я слышала, ты в архивы ходишь. — Валера напрягся. Архив — это библиотека на проспекте. Туда он таскался редко, потому что там было холодно и сыро, а читать при свечах он так и не научился — буквы прыгали. Но иногда он забирался туда, чтобы посмотреть на карты. Старые, довоенные карты области.
— Ну, хожу.
— Мне нужна дорога, — Зоя говорила быстро, будто боялась, что ее перебьют. — Не сюда, не к морю. Туда, где темно.
— Везде темно, — Валера усмехнулся. — Свет только у нас.
— Я про другое. Там, где света никогда не было. Где люди жили без него.
Он помолчал. Крысы на багажнике неприятно пахли, и ветер дул со стороны витрины прямо в лицо.
— Есть такое место, — сказал он наконец. — Километров семьдесят. Завод. Старый, еще с тех времен, когда лампочки не были редкостью. Там генераторы ставили, чтобы цеха освещать, но они давно сдохли.
— Отведешь?
Валера посмотрел на нее. В сумраке уходящего дня ее лицо казалось вырезанным из старой кости — гладкое, без возраста, без страха.
— Зачем тебе туда?
Зоя помедлила. Потом расстегнула воротник куртки и показала шею. Там, под самодельными бусами, кожа была стянута неровным белым шрамом — след от ожога.
— Я не снаружи заболела, — сказала она. — Я внутри. Свет. Он все время горит. Даже когда я сплю, даже когда глаза закрываю. Я вижу эту лампочку под веками. Врачи… раньше говорили, это мигрень. А теперь врачей нет, и лампочка не гаснет. Может, там, где темно, она погаснет.
Валера смотрел на шрам и думал о том, что два года назад сам включил этот свет. Щелкнул рубильником, чтобы сохранить город для людей, которые не вернулись. А для кого-то этот свет стал болезнью.
— Крыс надо съесть, — сказал он. — С собой не потащим, протухнут. Завтра на рассвете выходим.
Зоя кивнула. И впервые за весь разговор улыбнулась — криво, одними уголками губ. Они шли семь дней. Завод нашелся не сразу — дороги заросли, мост через реку обвалился, пришлось петлять через лес. Валера ориентировался по солнцу и ржавым указателям. Зоя молчала почти всю дорогу. Иногда она останавливалась и закрывала глаза ладонями, плотно прижимая пальцы к векам. Валера не спрашивал. Он знал, что это — лампочка под веками. На седьмой день лес кончился. Перед ними лежало поле, поросшее борщевиком выше человеческого роста. А за полем, упираясь трубами в низкое октябрьское небо, стоял завод. Окна в цехах были выбиты, крыша местами провалилась, но корпуса держались. И главное — вокруг не горело ни одного огня. Ни одного. Валера вдруг почувствовал, как у него зачесались пальцы. Привычка. Рука сама потянулась к воображаемому рубильнику. Здесь нечего включать. Здесь даже проводов нет — одни остовы. Зоя сделала шаг вперед, потом еще один. Она не оборачивалась.
— Здесь тихо, — сказала она. Голос у нее был хриплый, простуженный. — Ты слышишь?
Совсем тихо. Валера прислушался. Действительно, не гудели трансформаторы, не шелестели провода на ветру. Только борщевик скребся о бетон. Они вошли в главный цех. Внутри было холодно, пахло мазутом и мышами. Сводчатый потолок терялся в темноте, и Валера вдруг поймал себя на том, что поднимает голову, пытаясь разглядеть лампочки под самой крышей. Там ничего не было. Пустые патроны, выкрученные цоколи. Зоя стояла посреди цеха и медленно, очень медленно опустила руки. Она смотрела в черноту под потолком, и ее лицо в этом свете — вернее, в отсутствии света — вдруг разгладилось, потеряло ту постоянную, застывшую гримасу боли, которую Валера видел всю дорогу.
— Не горит, — прошептала она. — Не горит. Она закрыла глаза. На этот раз не ладонями — просто опустила веки. И стояла так долго-долго, пока Валера не замерз и не начал переминаться с ноги на ногу.
— Зоя, — позвал он. Она открыла глаза. И улыбнулась — совсем по-другому, не криво, а широко, по-настоящему.
— Спасибо, Светлячок.
Валера отвернулся. Ему стало почему-то стыдно, будто он подсмотрел что-то, на что смотреть не имел права.
— Пойдем обратно, — буркнул он. — Темнеет.
— Нет, — сказала Зоя. — Я останусь.
Он резко обернулся.
— Здесь же ничего нет! Холодно, крыша дырявая, жрать нечего… — Здесь темно. Валера замолчал. Он посмотрел на свои руки — грязные, в цыпках, с обломанными ногтями. Руки, которые два года назад включили рубильник и обрекли Зою на эту бесконечную лампочку под веками. — Я могу его выключить, — сказал он вдруг. — Свет. В городе. Вернуться и выключить.
Зоя покачала головой.
— Не надо. Кому-то он нужен. Ты же для них включал.
— Для кого «для них»? — Валера не узнал свой голос. — Их нет! Никого нет!
Зоя посмотрела на него. Очень спокойно, очень внимательно.
— Есть, — сказала она. — Ты есть.
Она подошла к стене, села на перевернутый ящик, подобрав под себя ноги. Бусы из винтиков тихо звякнули. — Иди, Светлячок. Я здесь посижу.
Валера постоял еще минуту. Потом развернулся и пошел к выходу. На пороге он оглянулся. В густой, непроглядной темноте цеха он почти не видел ее силуэта — только слабый отблеск на металлических бусах, когда она чуть наклоняла голову.
— Меня Валера зовут, — сказал он в пустоту. Из темноты не ответили. Но ему показалось, или оттуда донеслось тихое, едва слышное: — Я запомню.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.