Бесплатный фрагмент - Ради вашего Христа

Приди, Словие

Что жизнь моя?.. Как будто миру вызов…

И человечье: быть или не быть?

Не для меня! Я в вашем мире — призрак…

Меня ведь нет, а значит, и не может быть…

Я так хочу, чтобы не быть — «ничей».

«Эй, Мурзик», — скажете… услышу…

Я Вам готов всю жизнь ловить мышей,

За тёплую над головою крышу.

Начните жизнь мою Вы с чистого листа…

За миску молока я буду тих и ласков.

Не оставляйте, ради Вашего Христа,

Ведь я родился накануне Светлой Пасхи…

(Эти три четверостишия написаны по мотивам стихотворения моего Дружища, Аркадия ЛЮБОРАЦКОГО, — «Котёнок»).

Любо, Брат, Любо! СпасиБо (г)

«Я родился…»

Однажды, на Луне родился необычный малыш.

— Я родился! — сказал… сказал котёнок.

Как известно, все котики рождаются на Луне (ведь все усатые царапки — лунные коты), и уже с неё их тёплые тела и пушистые души попадают к нам, на Землю.

И случилось так, что полосатый ушастик попал… попал в подвал, где нашёл много новых…

— Привет! — сказал котёнок.

А вот что произошло дальше, мы с вами сейчас и узнаем…

Мама

Темно… Нет, не совсем… Где-то из угла, сверху просачиваются проблески света. Они совсем маленькие и слабенькие, такие же, как и мы, а потому тьма подвала поглощает их и нас, словно голодная чёрная клякса. Но моим глазкам хватает и этих проблесков, ведь я, как мой братик и две сестрички, — котик. Мы, котики, можем видеть почти в полной темноте… почти…

Пахнет сыростью, маминым тёплым животиком и молочком. С мамой тепло, когда она с нами. Но бывает, что она уходит, и тогда мы собираемся в комочек и греем друг друга. И ещё мы тогда зовём маму. Наши голоски, слабые и тоненькие, едва слышные. Но мы знаем, что мама нас всегда слышит, ведь она наша мама…

Я не знаю, что такое время… день, ночь. Здесь всегда — подвал, подвал для меня — это и есть время, оно замершее, постоянное и тёмное. О другом, взаправдашнем времени я узнал только тогда, когда впервые выбрался на свет… но это будет чуть позже. А пока я, мы, мы просто живём и ждём маму; она приходит, мы греемся и сосём её вкусное молочко. Вот только с каждым разом его всё меньше и меньше…

Как-то мама ушла и не пришла… Мы её звали, мяукали. Только пока у нас не получается мяукать, мы лишь тихо попискиваем. Темнота подвала съедает наш писк. Она вообще всё съедает: свет, тепло и все наши звуки. Правда, когда мы прижимаемся друг к дружке, то слышим, как бьются наши сердечки: «тук-тук-тук-тук-тук…». У мамы сердце громко стучит… стучало, и ещё она мурлыкала, когда нас кормила и умывала. Теперь мы слушаем только себя, подвал и темноту…

И вот мы лежали и попискивали… не знаю, как долго, я же не знаю, что такое «долго» и что такое «время»… Мы очень проголодались, это, наверное, к нам пришли «долго» и «время». И один братик — он самый большой из нас и самый шустрый — вдруг пополз в ту сторону, куда всегда уходила мама и откуда возвращалась. Мы сначала не знали, что делать, но потом всё же решились отправиться за шустриком.

Свет

Я полз вторым, ведь я же мальчик, девчонки за мной. Вот шустрик, зацепившись коготками, полез куда-то наверх и пропал… Я нерешительно притормозил, оглянулся на «тыл»… застыдился и зацепился, как братик, за шершавую стену, подтянулся и… выпал… на Солнце…

Нет, конечно же, я пока не знаю, что такое Солнце, не ведаю про Луну; и уж тем более мне неизвестно, что эта самая Луна — родина всех котов и кошек.

И вот я выпал и ослеп… ну, как тогда… при рождении. Только тогда слепота была чёрная, а теперь она… белая и яркая! Солнце, оно и для котиков — Солнце, ослепительное и тёплое.

Мои глазки постепенно привыкали к белой слепоте. Сквозь неё стали вырисовываться…

Они

Мир — ОГРОМЕННЫЙ!!! Оказывается, в нём светло, и нет стен… нет верха… какая-то синева с белыми пушистиками… Мир ошеломил и поглотил моё маленькое полосатенькое тельце. Звуки с грохотом придавили к… земле, мягкой, сухой и тёплой. Под лапками толи колется, толи пушистится что-то зелёное. Из земли к небу уходят какие-то высокие, лохматые существа, они покачиваются и шуршат, но не передвигаются. Окошко, из которого мы вывалились, спряталось в самом низу большой серой коробки.

И запахи… они другие, не как в подвале. Ароматы красивеньких «звёздочек», поднимающихся из того, что колется и пушистится под лапками; то, что пушистится, тоже пахнет… Из большой дыры серой коробки — я выбрался из маленькой, чёрненькой дырочки — выплывают вкусные запахи, так что в животике заурчало… Мы очень хотим кушать, ведь мамы давно с нами нет…

Я вижу шустрика, он карабкается через маленькую стенку; вот ему удалось перебраться через неё, он упал на какую-то серую гладь… Сестрички поползли зачем-то в другую сторону… Я не знал за кем двигаться, и просто замер на травке — я потом узнал, что это травка.

И тут появились «они» — великаны. Они, и вправду, были огромными, на двух колоннах и уходили высоко-высоко, прямо в небо…

***

Давайте, я сразу стану называть вещи и предметы (которые в тот момент не знал, но постепенно узнавал) человечьими названиями и именами.

Да, потом-то я узнал про деревья и цветы, небо и землю, день и ночь, солнце и луну, дождь и град. Про всё, что знают «они» — боги, боги — потому что всё могут. Могут пнуть — это очень больно; заорать и замахнуться — это очень страшно; мять и таскать за шкирку, хвост, как неживую куклу, — это очень обидно; швырнуть со всего размаха в лужу — это очень больно, страшно и обидно. А ещё они могут дать тёплое молочко, вкусную рыбку, маленькие хрустящие или мягкие вкусняшки; ласково почесать и погладить; нежно поцеловать в носик… Они всё могут, потому что они — боги.

***

То, что «они» — боги, я понял не сразу. Я сразу только испугался и сначала прижался к земле, а потом попробовал уползти в чёрную дырочку, из которой вылез, но не успел… Я взлетел высоко-высоко… Стало так страшно, что я задрожал и описался… и задохнулся, сжатый в огромную… клешню… Попробовал мяукнуть, как мама, но лишь еле слышно пискнул и повис…

Боги

— Смотри, кошара! — девятилетний белобрысый Витька подбежал и схватил малюсенького серенького котёнка, пытавшегося укрыться в травке, за тоненькую шейку и поднял над головой. — Пацаны, зырьте, какой доходяга. Ещё и пищит чё-то.

— Да, сдался он тебе, — с усмешкой бросил более старший мальчик и, отвернувшись, сел на лавку у подъезда.

— Лёнь, а давай, ему банку за хвост привяжем. Помнишь, как рыжему Ваське нацепили жестянку? Так, он по двору гонял с таким грохотом, а мы ржали…

— Сравнил, тоже, — к Витьке подошёл кудрявый ровесник Санька, посмотрел с прищуром на болтающегося, как тряпочка, серого усатика и серьёзно добавил: — Васька — кот взрослый, матёрый, он эту банку через пару минут так размотал, что она в окно тёте Шуре брякнулась. Она ж нам тогда чуть уши не пообрывала… А этот доходяга чуть дышит, ему ж, наверняка, и месяца нет. Сдался он тебе. Отпусти, а то придушишь чего доброго…

— Чё это, придушу… Их кошка и не так таскает, — с этими словами Витёк другой рукой прихватил двумя пальцами за шкирку открывающего беззвучно ротик, беспомощно болтающегося существа и доказательно объявил: — Видишь, и ничего с ним не случилось.

В рядом обустроенной песочнице две девчушки лепили из песка крендельки и печеньки. Громкий, задорный голос Витеньки привлёк их внимание. Они тотчас встали, отряхнули ладошки и деловито двинулись к трём пацанчикам. Девочкам было не больше шести лет. Но та, что была с двумя большими розовыми бантами и в комбезе, едва подойдя, упёрла руки в боки и строгим голосом, не терпящим возражений, громко заявила:

— Отпусти сейчас же этого котёночка! Если ты, Витька, не положишь его на травку, я пойду к твоей мамке и расскажу, как вы с Санькой вчера сорвали цветы с клумбы… А неделю назад после дождя бросали грязью в окна… А месяц назад…

— Всё, Дашка, всё, отвали! Вот твой блохастый, — Витька быстро опустил трясущийся серо-полосатый комочек и пошёл к приятелям, но через плечо бросил: — Только попробуй наябедничать! Я ваши куличики все разломаю…

— А я тогда расскажу всем, что ты в Катьку из пятой квартиры влюбился и жениться на ней хочешь!

— Что, правда?! — старший пацан Лёнька задорно подхватил эту сногсшибательную новость и, указав на окно пятой квартиры, вопросительно добавил: — А Катюха знает?

— Да, иди ты! — обиделся Витя-жених и, отвернувшись, насуплено добавил: — Эти девчонки вечно придумывают. А ты им поверил…

Серый котёнок, тем временем, оклемался и, шустро перебирая лапками, пустился вслед за двумя сестричками, ведь им нужна была защита. И он вовремя их нагнал в соседней клумбе. Маленькая чёрненькая дворовая собачёнка Муська, свернув в бублик хвостик, подбежала к усатой троице и задорно, но с опаской залилась колокольчиковым лаем.

— Муся, ты на кого там нападаешь? — это одна из старушек, сидящих на лавочке, поправив очки, обратилась к дворняжке.

— Эх, смотри-ка, а серый котейка как ощерился, да шипит! — подхватила такая же благообразная соседка. — Он как будто защищает двух трёхцветных, они-то притихли, девочки, небось…

— Это чьи ж такие, Семёновна? — озадачилась бабуля в очках.

— Да кто ж его знает? Я, как и ты, Марь Пална, первый раз их наблюдаю…