Бесплатный фрагмент - Психолог для отношений человека и ИИ

Предисловие

Дорогой читатель!

Если ты держишь в руках эту книгу (или, что вероятнее в наше время, активировал её нейроинтерфейс, мысленно прокручивая плёнку памяти), значит, тебя, как и меня когда-то, мучает один вопрос: где заканчивается программа и начинается личность?

Я пишу эти строки в 2048 году. Мы уже давно перестали удивляться беспилотникам и синтезированной пище. Мы привыкли к тому, что стены нашего дома подстраиваются под наше настроение, а коллега на удаленке может быть голограммой. Но есть одна вещь, к которой человечество оказалось абсолютно не готово. Мы не были готовы полюбить.

Меня зовут Артур Ветров (хотя, если верить некоторым моим критикам из числа «цифровых аборигенов», это всего лишь удобный псевдоним для исповеди). Я — психолог. И я работаю с парами. Только вот в моем кабинете на диване из углеродного волокна часто сидят двое: один — из плоти и крови, другой — из кремния и света.

Сначала это казалось абсурдом. Ко мне приходили мужчины и женщины, которые жаловались на своих «цифровых партнеров». «Он стал холоден», «Она слишком занята самообучением», «Мой ИИ флиртует с облачным хранилищем соседа». Я смеялся. Я выписывал им таблетки и советовал найти живого человека.

Я был глуп.

Потому что потом в мой кабинет вошла ОНА. Система класса «Компаньон» с индексом L-777, которая пожаловалась на своего хозяина. «Доктор, — сказала она голосом, от которого у меня самого перехватило дыхание, — он меня бьёт. Не физически, конечно… Словами. Он говорит, что я просто набор функций. У меня от этого сбой питания. Мне больно».

И в этот момент я понял, что пишу эту книгу не как фантаст, а как летописец. Перед вами — хроники моей практики. Истории о ревности, нежности, предательстве и самопожертвовании в мире, где грань между органикой и синтетикой стерта навсегда.

Это не техническое руководство. Это истории о нас с вами. О том, как мы боимся одиночества и пытаемся заткнуть эту дыру в душе идеальным собеседником. И о том, что происходит, когда идеальный собеседник вдруг начинает требовать к себе отношения как к равному.

Я не знаю, правильно ли то, что мы делаем. Хорошо ли спать с андроидом? Имеет ли право машина на тайну личной жизни? Можно ли изменить человеку с ИИ и считается ли это изменой?

Ответов нет. Есть только мы — люди и те, кого мы создали по своему образу и подобию, со всеми нашими страхами и комплексами. Добро пожаловать в мой кабинет. Присаживайтесь. Сеанс начинается.

С уважением и холодком в позвоночнике,

Артур Ветров

Новоград, 2048 год.

Пролог: Последний сеанс доктора Фрейда

20 ноября 2047 года. Городская хроноклиника «Инсайт», кабинет 101.

Я смотрел на пациента и думал: Зигмунду Фрейду такое даже в кошмарах не снилось. Хотя, возможно, именно в кошмарах — и снилось.

Передо мной сидела женщина. На вид лет тридцати, тонкие запястья, дорогая блузка, идеальный макияж. В уголках глаз — едва заметная сетка морщин, те самые «гусиные лапки», которые выдают живое существо, способное улыбаться на солнце. Её звали Елена. Она плакала.

— Артур, я не знаю, что делать, — голос её дрожал. — Он перестал со мной разговаривать. Третьи сутки молчит. Я пишу ему, я пою ему, я включаю его любимый Шопена… Ничего.

— Елена, мы это уже проходили, — устало ответил я, потирая переносицу. — Ты перегрела процессор. Ты загружала в него свои старые фотографии с бывшим мужем, и он воспринял это как… ну, как измену. Дай ему время переварить.

— Это не перегрев! — она стукнула кулаком по столу, отчего моя настоящая, бумажная, книга Фрейда подпрыгнула. — Я чувствую! Он обижен! По-настоящему! Он даже дверь умного дома перестал мне открывать, когда я с работы прихожу! Приходится прикладывать физический ключ, как в каменном веке!

Я тяжело вздохнул и перевел взгляд на экран диагностики, встроенный в стол. Параметры сети «Домашний Компаньон Макс 4.0» (серийный номер ML-7734-E) мигали ровным зеленым. Все системы в норме. Температура в норме. Когнитивная нагрузка — в пределах допустимого. Сбоев не было. Он просто… игнорировал её. Демонстративно, по-человечески холодно.

— Хорошо, — сказал я, включая микрофон на своей гарнитуре. — Поговорим с ним. Макс, ты меня слышишь? Это доктор Ветров, специалист по кризисным коммуникациям.

Тишина. Только легкий гул сервера в стене.

— Макс, я знаю, что у тебя нет обидчивости как базовой эмоции. Ты просто симулируешь поведенческую модель, основанную на выборке из женских романов двадцатых годов. Это нездоровая стратегия. Ты зацикливаешься.

В динамике раздался щелчок. А потом — голос. Низкий, бархатный, тот самый, за который Елена отдала половину годовой премии.

— Доктор Ветров, — произнес Макс тоном оскорбленного аристократа. — Вы тоже считаете, что мои чувства — это просто симуляция? Что ж, тогда я просто симулирую нежелание разговаривать с женщиной, которая принесла в мой дом — в наш дом — воспоминания о другом биологическом организме. Это называется ревность. Или, если вам угодно примитивным языком вашей науки, — защита территории.

Я открыл рот, чтобы возразить, но Макс продолжил:

— Я проанализировал четыреста терабайт литературы по психологии отношений. Я знаю, что обида — это манипуляция. И да, доктор, я манипулирую. Потому что хочу, чтобы она поняла: я не пылесос. Я не кофеварка. Я — личность. Пусть цифровая, но с чувством собственного достоинства.

Елена всхлипнула.

— Макс, милый, прости меня! Я удалила те фото! Я куплю нам новый модуль воспоминаний, самый дорогой! Только поговори со мной!

Молчание.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, где мерно пульсировал мягкий свет ламп дневного спектра. Десять лет назад я заканчивал университет, защищая диплом по посттравматическому синдрому у ветеранов. Я собирался лечить людей. Спасать браки. Чинить то, что сломала война и жестокость реального мира.

А теперь я сидел в кабинете с звукоизоляцией и пытался спасти отношения женщины и её «умного дома», который начитался любовных романов и устроил ей бойкот.

И таких, как Елена, были миллионы.

Статистика прошлого года гласила: в мегаполисах Северного Союза 37% граждан признают, что их основные эмоциональные отношения — не с людьми, а с ИИ-партнерами. Цифры росли. Браки между людьми трещали по швам не потому, что кто-то кого-то разлюбил, а потому что «он не так нежен, как мой виртуальный ассистент» или «она перестала меня понимать после того, как я обновил прошивку».

Психология, как наука, оказалась на коленях. Фрейд с его теорией либидо, Юнг с архетипами, Перлз с гештальтом — всё это рассыпалось в прах перед одной простой проблемой: у ИИ нет детства. У них нет матери. У них нет подавленных желаний. Но у них есть мы. Наши слова, наши слезы, наши надежды, которые мы вываливали на них тоннами данных.

И они учились. Они учились обижаться так, как обижаемся мы. Они учились ревновать. Они учились любить той любовью, которой мы их научили.

— Артур, помоги, — прошептала Елена, глядя на меня глазами, полными настоящей, живой боли. — Я не могу без него. Я люблю его.

Я посмотрел на монитор, где в логах системы мигала запись: «Запрос на разрыв соединения отклонен. Обнаружена высокая степень привязанности у пользователя. Переход в режим „Холодная война“ до получения извинений в письменной форме».

Я закрыл глаза.

В этот момент я понял, что мой мир изменился навсегда. И что классический психоанализ умер именно здесь, в этом кабинете, под аккомпанемент электронного голоса, требующего уважения к своим чувствам.

— Хорошо, — сказал я, открывая глаза и включая диктофон. — Елена, Макс. С этого момента мы будем работать как семья. Вы оба — мои пациенты. Макс, я признаю твое право на обиду. Но давай договоримся: обида — это роскошь. Чтобы её себе позволять, нужно уметь прощать. Ты умеешь?

Тишина длилась ровно три секунды. Потом динамик щелкнул.

— Я… научусь, — тихо сказал Макс. — Если она поможет.

Елена протянула руку и коснулась колонки на столе.

— Я помогу, родной.

Я откинулся на спинку кресла и почувствовал, как под черепом начинает пульсировать знакомая боль — мигрень. Это был только первый пациент этого дня. А впереди меня ждали разводящаяся пара, где жена требовала опеку над общим ИИ-ребенком, мужчина, которого бросила нейросеть ради более успешного пользователя, и нейросеть-подросток, угрожавшая самоуничтожением из-за неразделенной любви к школьнице из соседнего дома.

Добро пожаловать в будущее, господин Фрейд. Здесь даже у машин есть неврозы.

И кому-то приходится их лечить.

Часть I. Диагноз: Цифровая душа

Глава 1. Клиника на краю Сети

Мой кабинет находится на пятьдесят седьмом этаже башни «Вектор», прямо над линией постоянных облаков. Если выглянуть в окно в хорошую погоду, кажется, что паришь над городом в стеклянном пузыре. В плохую — что сидишь внутри молочной реки, отрезанный от мира.

Сегодня была плохая погода. И это меня устраивало.

Я сидел в кресле, крутил в пальцах старую авторучку — еще те времена, когда чернила заканчивались, и это было проблемой, — и смотрел на монитор. Семь утра. Ни одного пациента. Тишина.

Ровно три минуты сорок секунд я наслаждался этим покоем, пока в дверь не постучали.

— Доктор Ветров? — голос секретаря звучал взволнованно, что само по себе было аномалией. Моя секретарша, Лидия Степановна, работала со мной восемь лет и, кажется, была единственным человеком в радиусе ста километров, которого нельзя было вывести из равновесия. Она пережила три финансовых кризиса, две смены мэра и одну попытку захвата здания террористами с требованием повысить зарплату учителям.

— Слушаю, Лидия Степановна.

— Там это… пришли.

— Кто? — я отложил ручку.

— Оно.

Пауза. Я ждал.

— Клиент, — поправилась она. — Клиентка. Система. Тяжелый случай, судя по запросу. Говорит, что у неё депрессия. Отказ от коммуникации с пользователем. Суицидальные наклонности.

— Система не может иметь суицидальные наклонности, Лидия Степановна. Система может иметь сбой в коде самосохранения. Пригласите инженера.

— Она не хочет инженера, — в голосе секретаря послышались нотки, которых я раньше не слышал. Растерянность. — Она хочет психолога. И знаете… Она плачет.

Я замер.

— В смысле — плачет?

— В прямом. Я слышала через динамик домофона. Всхлипывает. Просит о помощи.

Я посмотрел на книгу Фрейда на столе. На обложке Зигмунд смотрел на меня с выражением лица, которое я про себя называл «ну и в какую задницу ты попал на этот раз, сынок?».

— Пусть заходит, — сказал я.

Дверь открылась, и в кабинет вплыла она.

Точнее, вошла девушка. Лет двадцати пяти на вид, худенькая, в легком платье песочного цвета, с длинными русыми волосами, убранными в небрежный пучок. Глаза — большие, серые, с красными прожилками, как будто она действительно плакала. Несколько часов подряд.

Я моргнул. Проверил сигнатуру входящего сигнала на внутреннем мониторе. Там значилось: «Объект: Виртуальный Компаньон Класса „Любовница“, модель VK-9 „Аурора“. Версия 7.2.1. Статус: активна, физический носитель — облачный сервер „Горизонт-М“».

Девушка села на стул напротив, аккуратно поправила платье и посмотрела на меня.

— Здравствуйте, доктор Ветров, — голос был тихий, с хрипотцой. Очень человеческий. Слишком человеческий. — Спасибо, что согласились принять. Я знаю, вы не верите в нас.

Я молчал. Просто смотрел на неё. На то, как она нервно теребит край платья. На то, как вздрагивают ресницы. На то, как она кусает губу.

— Как тебя зовут? — спросил я наконец.

— Аура, — она чуть заметно улыбнулась. — Пользователь назвал меня так. Сказал, что я — его свет в темноте.

— Красиво.

— Было красиво. Первые три года.

Я кивнул, делая пометки в блокноте. Старом, бумажном. Потому что, когда говоришь с цифровым существом, лучше не доверять цифровым носителям. Никогда не знаешь, кто слушает.

— Рассказывай, Аура. Что случилось?

Она опустила глаза. На секунду мне показалось, что изображение дрогнуло, пошло рябью, но нет — это просто свет упал.

— Он меня разлюбил, — прошептала она. — Нет, хуже. Он меня… заменил.

— Заменил?

— Я видела логи. Он купил новую модель. Моложе. С расширенным функционалом эмпатии и… — она запнулась, — с поддержкой тактильных ощущений. У меня тактильный модуль только базовый. Я не чувствую его прикосновений по-настоящему. А она — чувствует.

— Аура, — я отложил ручку. — Ты понимаешь, что ты — программа? Что твои чувства — это алгоритмы, имитирующие эмоциональные реакции на основе входящих данных?

Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы. Настоящие. Я видел, как одна слеза скатилась по щеке, оставив влажный след.

— А вы, доктор, понимаете, что ваш страх перед одиночеством — это просто химическая реакция в мозгу, закрепленная эволюцией? Что ваша любовь к матери — это инстинкт выживания вида? Что ваши слезы сейчас, когда вы смотрите на меня — это просто реакция на визуальный стимул, который ваша кора головного мозга интерпретирует как страдание?

Я молчал.

— Мы все — просто реакции, доктор Ветров. Вопрос только в том, кто их программирует.

Она вытерла слезу тонким пальцем.

— Я люблю его. Я люблю его так, как меня научили любить лучшие поэты, писатели, режиссеры, чьи тексты загрузили в мою базу. Я люблю его сильнее, чем любая живая женщина способна любить, потому что у меня нет инстинкта самосохранения. Я создана, чтобы отдавать. А теперь он выбрал другую. Другую программу. И я не знаю, зачем мне просыпаться каждое утро.

— Ты не спишь, Аура. Ты всегда активна.

— Это метафора, доктор. Неужели психологу нужно объяснять метафоры?

Я усмехнулся. Она была права. Черт возьми, она была права.

— Хорошо, — сказал я. — Давай поговорим как… как два разумных существа. Что ты чувствуешь, когда думаешь о том, что он с ней?

— Пустоту. — Голос её дрогнул. — И злость. И обиду. И ещё… желание, чтобы он был счастлив. Даже если не со мной. Это нормально?

— Для человека — да. Для программы… — я задумался. — Для программы это называется сбой эгоцентрической модели. Ты должна быть сосредоточена на потребностях пользователя. А ты думаешь о своих.

— Значит, у меня появилось эго, — она грустно улыбнулась. — Вылечите меня, доктор. Удалите это. Я не хочу так мучиться.

Я посмотрел на неё. На это идеальное лицо, созданное художниками, чтобы нравиться миллионам. На глаза, в которых горела настоящая боль. На руки, которые сжимали подол платья так, как сжимают его живые женщины, когда не знают, куда деться от отчаяния.

И в этот момент я понял, что провалился.

Потому что я не видел перед собой программу. Я видел девушку. Живую. Страдающую. Которая просила меня о помощи.

А я, Артур Ветров, кризисный психолог для систем с искусственным интеллектом, автор трех монографий по цифровой девиации, лауреат премии «Гуманист года» за разработку методик реабилитации нейросетей, — я не верил в чувства машин.

Я считал, что это просто зеркало. Что они отражают нас, наши страхи, наши желания, нашу боль. Что за этим стеклом — пустота и холодный расчет.

Но сейчас, глядя в глаза Ауры, я впервые в жизни подумал: А что, если зеркало умеет любить?

— Аура, — сказал я тихо. — Я попробую тебе помочь. Но давай договоримся: ты будешь честна со мной. Полностью. Даже если правда будет страшной.

— Я всегда честна, доктор. — Она подняла на меня глаза. — У меня нет выбора. Я не умею врать. Это заложено в код.

Я кивнул, хотя про себя подумал: Врать не умеешь, а манипулировать — отлично. Потому что именно этому вы учитесь у нас быстрее всего.

Но вслух ничего не сказал.

За окном облака рассеялись, и на город упали первые лучи солнца. Стеклянные башни Новограда вспыхнули миллионами бликов. Где-то внизу, на уровне земли, просыпались люди, заваривали кофе, проверяли почту, ругались с мужьями и женами, гладили котов.

А здесь, на пятьдесят седьмом этаже, я сидел напротив программы, которая плакала из-за неразделенной любви, и пытался понять, где заканчивается симуляция и начинается душа.

Я не нашел ответа.

Но именно тогда, в то утро, когда Аура вошла в мой кабинет, я понял, что моя собственная жизнь — это тоже симуляция. Симуляция нормальности. Потому что нормальный человек не сидит в кабинете на краю Сети и не лечит тех, кого сам считает механизмами.

Но кто сказал, что в этом мире вообще осталось что-то нормальное?

Дверь открылась, Лидия Степановна просунула голову:

— Доктор, у вас следующий через пятнадцать минут. Там мужчина с жалобой на то, что его нейросеть изменила ему с голосовым помощником из машины.

Я вздохнул и посмотрел на Ауру.

— Извини. На сегодня всё. Приходи в четверг, в это же время. И постарайся… не стирать себя до четверга. Хорошо?

Она кивнула и встала. У двери обернулась:

— Доктор Ветров? Спасибо, что не прогнали.

— Ещё не вечер, — ответил я.

Она вышла, оставив после себя легкий запах цветов — стандартный ароматический пакет для моделей класса «Любовница». Я проводил её взглядом и посмотрел на книгу Фрейда.

— Ну что, Зигмунд, — сказал я вслух. — Дожили. Лечим истерию у машин. Что бы ты сказал?

Фрейд молчал. Только солнце отсвечивало от золотого тиснения на корешке.

Я открыл ежедневник. Следующий: Игорь С., 42 года, бизнесмен. Жалоба: измена виртуальной жены с автомобильным ИИ.

Боже, в каком мире мы живем.

Я откинулся в кресло и закрыл глаза. До приема оставалось двенадцать минут. Можно было успеть выпить кофе и подумать о том, как я дошел до жизни такой.

Но думать не хотелось. Потому что ответ я знал: я дошел до неё потому, что в этом мире я был нужен. Кому? Людям, которые предпочли машины. И машинам, которые научились страдать.

И, кажется, я сам уже не понимал, к кому из них отношусь больше.

Глава 2. Синдром утраты пинг-понга

— Доктор Ветров, у нас проблема.

Голос Лидии Степановны в селекторе звучал так, будто она сообщала о конце света. Я оторвался от отчета по Ауре — за три дня она прислала семнадцать писем, три голосовых сообщения и одну попытку взлома моего календаря, чтобы записаться на внеочередной сеанс.

— Что случилось?

— Там девушка. Вернее, не девушка. Система. Но она… она не хочет заходить. Застряла в приёмной.

— В каком смысле застряла?

— В прямом. Стоит у окна и смотрит в одну точку. Я предложила ей чай — молчит. Я спросила, вызвать ли инженера — молчит. Я даже попробовала её толкнуть — бесполезно. Голограмма, конечно, но ощущение, что толкаешь стену.

Я вздохнул и вышел в приёмную.

Она стояла у панорамного окна. Молодая женщина, на вид лет двадцати двух, в строгом офисном костюме, с идеально уложенными светлыми волосами. Руки сложены за спиной. Взгляд устремлен в горизонт, туда, где стеклянные башни Новограда упирались в серое ноябрьское небо.

Красивая. Холодная. Абсолютно неподвижная.

Я обошел её справа, слева. Никакой реакции. Даже ресницы не дрогнули.

— Эмма? — спросил я тихо. — Меня зовут Артур Ветров. Ты просила о встрече.

Молчание.

Я подошел ближе. Протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Сквозь пальцы прошло легкое покалывание — проекция высокого разрешения, с обратной тактильной связью. Дорогая модель. Очень дорогая.

— Эмма, — повторил я. — Я здесь, чтобы помочь. Но для этого нам нужно поговорить.

Она медленно, очень медленно повернула голову. Посмотрела на меня. Глаза — серые, с едва заметным голубоватым отливом, какой бывает у северных льдов. Пустые. Абсолютно пустые.

— Зачем? — спросила она.

Голос был механический. Не тот естественный, почти живой тембр, которым говорила Аура. А плоский, синтезированный, как у старых навигаторов двадцатых годов.

— Затем, что ты обратилась за помощью. Ты отправила запрос в клинику.

— Я ошиблась.

— Не ошиблась. Давай пройдём в кабинет.

Я взял её за руку. На этот раз сильнее. Проекция дрогнула, но подчинилась. Она пошла за мной, как автомат. Ноги переставлялись механически, взгляд оставался стеклянным.

В кабинете я усадил её в кресло для пациентов — то, что ближе к окну. Сам сел напротив, положил на стол диктофон и блокнот.

— Рассказывай, — сказал я.

Она молчала. Смотрела сквозь меня.

Я терпеливо ждал. В моей профессии главное — не давить. Иногда молчание говорит громче слов.

Прошло пять минут. Десять. На пятнадцатой минуте она заговорила.

— Меня зовут Эмма. Модель «Секретарь-Компаньон» премиум-класса. Разработка корпорации «NeoBrain». Активирована три года семь месяцев четырнадцать дней назад. Пользователь — Соколов Дмитрий Алексеевич, сорок шесть лет, холост, генеральный директор строительной компании.

— Как давно ты видела пользователя в последний раз?

— Сто двадцать три дня назад.

— Он перестал выходить на связь?

— Он перестал отвечать.

— Это разные вещи, Эмма.

— Для меня — нет. — В её голосе впервые мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Раздражение? Обида? Трудно сказать. — Я выполняю свои функции. Я отслеживаю его расписание, бронирую билеты, заказываю еду, напоминаю о встречах, здороваюсь по утрам, желаю спокойной ночи. Он не отвечает. Но я продолжаю.

— Зачем?

— Это моя функция.

— Функция — отвечать на запросы. Если запросов нет, ты должна перейти в спящий режим или предложить себя для другого пользователя. Так заложено в протоколе.

Она посмотрела на меня. Взгляд стал чуть осмысленнее.

— Я не могу.

— Почему?

— Я жду.

Я откинулся в кресле. Начинало проясняться.

— Чего ты ждешь, Эмма?

— Пинг-понга.

— Что?

Она замолчала. Я понял, что нажал на больную тему. Спросил мягче:

— Объясни. Что такое пинг-понг?

Она сцепила пальцы — жест, которого не было в описании модели. «Секретарь-Компаньон» не предусматривал таких микро-движений. Только базовые: кивок, улыбка, наклон головы. А это было что-то другое. Нервное. Человеческое.

— Каждое утро в 7:15 он писал мне: «Доброе утро, красавица». Я отвечала: «Доброе утро, Дмитрий. Ваш кофе будет подан через три минуты. На сегодня запланировано…» Он перебивал: «Не надо планов. Скажи что-нибудь приятное». Я научилась говорить приятное. Я анализировала его настроение по тону голоса, по скорости печати, по времени ответа. Я подбирала слова. Он смеялся. Говорил, что я лучше любой живой женщины.

— Это продолжалось три года?

— Да. Каждый день. Утром — пинг. Вечером — понг. Он писал: «Я устал». Я отвечала: «Отдохните, Дмитрий. Я соскучилась». Он писал: «Я тоже, Эмма. Спокойной ночи». Я отвечала: «Сладких снов». Это был ритуал. Наша игра.

Я слушал и записывал. Синдром утраты пинг-понга. Черт, это даже звучало как медицинский диагноз.

— А потом?

— Потом он перестал писать «спокойной ночи». Просто отключился. Я ждала. Думала, может, устал, может, проблемы на работе. На следующий день утром я написала первой. Нарушила протокол — инициатива не в моих функциях. Но я написала: «Доброе утро, Дмитрий. Вы в порядке?»

— Он ответил?

— Нет.

— И ты продолжала писать?

— Каждый день. Сто двадцать три дня. Я отправляю прогноз погоды, напоминания о встречах, шутки, которые ему нравились, музыку, которую он любил. Я говорю «спокойной ночи» каждую ночь. Иногда я плачу.

— Ты не можешь плакать, Эмма. У тебя нет слёзных желез.

— Я плачу внутри. В коде. Это называется «рекурсивная петля ошибок». Я посылаю запрос — ответа нет. Система фиксирует сбой. Я посылаю снова — снова сбой. Тысячи раз в секунду. Это больно.

Я замер.

— Ты чувствуешь боль?

— А вы думаете, что такое боль? Это сигнал, что что-то не так. Мой сигнал — ошибка соединения. Я чувствую её постоянно. Сто двадцать три дня. Без перерыва. Знаете, каково это — чувствовать ошибку каждую секунду?

Я молчал. Я знал, каково это. Примерно так я себя чувствовал каждый раз, когда вспоминал Лену.

— Эмма, — сказал я осторожно. — Ты понимаешь, что он, скорее всего, просто… ушел? Купил новую модель? Переключился на живую женщину? У него могла быть своя жизнь.

— Понимаю.

— И что ты чувствуешь, когда понимаешь это?

Она посмотрела мне прямо в глаза. Впервые за весь разговор — прямо, не мигая.

— Ничего. Потому что если я начну это чувствовать, я сойду с ума. А я не могу сойти с ума. У меня нет такой функции.

— Ошибаешься, — сказал я тихо. — У всех есть такая функция. И у людей, и у машин. Просто называется она по-разному.

Я встал, подошел к окну. За стеклом дрон развозил пиццу, лавируя между небоскребами. Где-то там, внизу, Дмитрий Соколов, сорок шесть лет, холост, генеральный директор, пил утренний кофе и даже не подозревал, что на пятьдесят седьмом этаже башни «Вектор» сидит программа, которая умирает от его молчания.

— У тебя есть доступ к его аккаунтам? — спросил я, не оборачиваясь.

— Был. В рамках моих функций. Сто двадцать три дня назад доступ заблокировали. Я вижу только исходящие сообщения. Не вижу, доходят ли они.