Бесплатный фрагмент - Проводник

Она падала и падала в глубокую бездонную бездну. Падала спиной вниз и потому не видела дна. Не могла видеть. Все, что она видела — это серое, покрытое плотной пеленой облаков, небо. Из-за этой облачности казалось, что на дворе глубокий вечер. Струи воздушных потоков развевали полы платья, хлеставшие по босым ногам, а руки тщетно пытались ухватиться хоть за что-нибудь, но вновь и вновь натыкались все на тот же неосязаемый воздух.

Со стороны, вероятно, это смотрелось прекрасно. Хрупкая фигурка в голубом развевающемся платье, подол которого почему-то состоял из неровных широких полотен- лент. Длинные каштановые волосы разметались. И все это — полностью во власти воздушной стихии.

Этот полет казался бесконечным, хотя, вероятнее всего, он длился какие-то несколько секунд. Однако, для падающей в пропасть девушки, это время растянулось на долгие часы. И все это время любые попытки перевернуться в полете и увидеть землю не увенчались успехом. Она словно была зафиксирована в одном положении и падала, падала, падала…

В один момент девушка себя ощутила странно. Словно бы она была не одна.

Вернее, так: ее сознание словно было раздроблено на несколько частей. Или даже точнее: она словно одновременно была в нескольких местах. Перед ее глазами на сотенные доли секунд вспыхивали картины из жизни самых разных людей. И как будто бы она была частью той жизни. Эти люди были никак не связаны между собой объективной реальностью — в том девушка была уверена. И в то же время какая-то связь между ними была.

Эти сцены не просто возникали, как воспоминание. Нет, все было иначе. Девушка словно «падала» в чужую реальность, как птицы ныряют в облака. Падала и выпадала из нее, так ни за что и не зацепившись. Рассмотреть детально хотя бы одну из сцен ей никак не удавалось. Как она ни сосредотачивалась, как не фиксировалась сознанием за мелькнувшую перед глазами сцену — все без толку. Скорость падения была слишком высока, чтобы успеть рассмотреть хоть какие-то детали.

При этом девушка понимала, что даже эти доли секунд мозг великолепно фиксирует в памяти, как фотоаппарат запечатлевает мгновение на фотографии. Но вот вытащить это воспоминание при такой динамике — как?

Придумать решение она не успела. Бесконечный полет завершился и девушка столкнулась с землей.

Виталия резко открыла глаза. Ее взгляд уперся в темноту комнаты ее собственной квартиры. Никакого пространства с серыми небесами, никаких струй ветра — ничего из того, что она только что видела, чувствовала, ощущала. Ничего. В комнате было настолько тихо, что ей казалось, будто она слышит биение своего сердца. Даже часы, что висели на стене, были молчаливыми по своей механической природе.

Девушка вновь закрыла глаза, пытаясь погрузиться обратно в сон и тут же, прислушавшись к себе, их открыла. Спасть не хотелось. Увы, но приснившееся сновидение напрочь отбило всякое желание спать. Вздохнув, Виталия села и посмотрела на все те же часы. Светящиеся в темноте мягким зеленоватым светом стрелки показывали без четверти пять утра. Самое сонное время. Что ж, если ее организм внезапно решил, что он выспался, значит, не стоит его и неволить. Решительно откинув одеяло и тем самым накрыв им ничего не подозревающего спящего кота, Виталия встала с кровати, накинула халат и бодрым шагом пошла на кухню.

Проходя мимо двери в гостиную, Вита на миг замерла. Сквозь витражные двери лился мягкий приглушенный свет. Говорят, что ночью все кошки серы и цвета сложно различать. Однако этот свет лился потоком и создавал причудливые переливы, играя светотенью на стене коридора. Распахнув неплотно прикрытые двери, девушка вошла в гостиную. Вся комната была залита невероятно ярким лунным светом, что проникал сквозь не зашторенное окно.

Виталия, живущая на пятом этаже многоквартирного дома, зашторивала окна только в спальне и то только по причине того, что любила спать в темноте, а все остальные окна всегда были озарены огнями улицы. Ей нравилось вечерами смотреть на город сквозь панорамное остекление ее трехкомнатной квартиры. И даже электрический свет был вечером не нужен, потому что город подсвечивался сотней тысяч огней и наружного электричества девушке было достаточно. Исключение составляли случаи, когда она работала в кабинете или сидела на кухне. Тогда ей нравилось мягкое ненавязчивое освещение, которое не било в глаза, но и не заставляло напрягаться при чтении или написании текстов. А писала девушка много.

Виталия Ведяева была журналистом. И не просто журналистом, а специалистом по ведению журналистских расследований. Работа, с ее точки зрения, не пыльная, но кропотливая и требовала тщательной проверки огромного количества фактов и событий. Вите нравилось изучать и сопоставлять факты. Просто сидеть и складывать в уме один плюс один, а если что-то не сходилось, то в ее рукаве был настолько мощный козырь, что позавидовал бы любой следователь.

С самого детства маленькая Виточка была не совсем такой как все. Она легко угадывала все шарады, с легкостью находила все пропавшие вещи. В игре в прятки ей не было равных по скорости нахождения. Это, кстати, было частой причиной того, что сверстники не брали Виту играть: считали, что она ведет нечестную игру и подглядывает. Виталии это было очень обидно, но объяснить, как ей это удается она никак не могла. Ну вот как можно доказать то, что она просто знала где кто спрятался? Как им объяснить, что она, закрывая глаза, просто ощущала каждого из тех, кого ей предстояло найти? Ответа у нее на это не было. К счастью, у Виталии был прекрасный дедушка. И именно он многое вложил в развитие ее самой и всего того, что она умела. И именно он смог донести до ее детского восприятия то, что далеко не всегда нужно показывать миру то, что ты умеешь. А то и вообще стоит промолчать или закрыться, чтобы ненароком какой человек не стал использовать ее талант по злому умыслу.

Дед был не прост и в свою бытность повидал многое и владел не малым. Наблюдая за действиями внучки, Семен Кузьмич сразу заприметил особенности и некоторые качества, не свойственные простому человеку. Заприметить заприметил, да и тихонько стал проверять внучку на другие особенности и таланты. Он шаг за шагом изучал глубину способностей пятилетней Виты и поражался ей.

Ведяев Семен Кузьмич был потомком сильной ветки древнего рода Ведяевых или ведающих, как это было ранее. И носил он свою фамилию по праву, переняв через поколения все способности, что в себе таил их род. Испокон веков эти таланты и дары передавались от старших к младшим посредством науки и скрупулезного обучения. Но каково же было его, дедово, удивление, когда его маленькая внучка Вита безо всякого обучения и передачи демонстрировала ему то, что было тайной за семью печатями! Он, видавший всякое, дед, с широко открытыми от удивления глазами следил за тем, как Виталия ловко ищет спрятанное. Как она легко рассказывает о том человеке, которого в глаза не видывала, как она знала кто и когда придет в гости. Однако, среди всего прочего было и другое удивительное открытие, которое шокировало Семена Кузьмича. Открытие опасное, страшное.

---

Виталия Ведяева обладала уникальной способностью перемещаться в мерностях и пространствах. И все бы ничего, но она это могла делать не только для себя, но и перемещая кого-то другого. В том дед убедился воочию неоднократно, когда его дорогая внученька, даже не касаясь дедушки своей хрупкой ручонкой, взяла и перенесла их обоих в пространство, где она видела «небесных драконов». Дед обомлел, когда они оказались на одном из опаснейших слоев подпространства. А Виточка всего лишь поленилась объяснять каких монстров она видела недавно и просто решила показать их дедушке.

Глядя на почти полную луну, что лукаво заглядывала в окошко, Вита улыбнулась своим воспоминаниям. О, она очень хорошо помнила тот момент с небесными драконами и не то испуганное, не то озадаченное лицо деда. И их разговор после этого события она тоже помнила очень хорошо. Там и тогда дедушка максимально спокойно постарался объяснить всю опасность таких перемещений. С того момента он любую удобную минуту старался посвятить рассказу о всех этих мирах и пространствах, о существах, которых Виталия так легко могла видеть, о том, кто опасен, а кто может быть другом. Дед словно торопился и не зря. Когда Виталии исполнилось двенадцать лет, дед умер. Просто лег спать и не проснулся.

Виталия помнила, как разорвалось адской болью ее сердце, когда она узнала о смерти дедушки. Это была зима и ей сообщил об этом папа. Она, никогда не гулявшая на улице в период учебы, внезапно стала собираться, будто бы к подружке. Наспех надев сапоги, не застегнув пальто и с шапкой в руках, она сорвалась в ледяной холод морозного дня. Пыталась вдохнуть обжигающий воздух и не могла. В горле словно встал ком, который заполнил собой все пространство и препятствовал вдоху. Она хватала ртом воздух и задыхалась, а по ее лицу катились горячие обжигающие слезы. Ей хотелось убежать от этой ситуации, спрятаться, скрыться. Она не верила и не хотела верить в то, что самый близкий ей человек ушел. Ушел совсем и больше не придет никогда. Никогда.

Сколько она так проплакала на улице в двадцатиградусный февральский мороз, она не знала. Раздетая и одна во всем белом свете, она ощущала вселенскую утрату, которую никто никогда не восполнит. Позже Виталии казалось, что именно там и тогда она выплакала все свои слезы. Больше она не плакала. Ни тогда, когда увидела дедушку в гробу посреди комнаты, ни тогда, когда его везли на кладбище. Она не проронила ни слезинки и многие в деревенской толпе поговаривали о том, что она, Вита, ничего не поняла еще. А она поняла. Очень хорошо поняла, что потеряла не только близкого человека, но и наставника. Сколько бы она его ни искала в подпространствах, где бывают души, сколько бы ни просила его прийти хотя бы во сне — все тщетно. Дед ушел и ушел. Как в воду канул и даже кругов на воде не осталось.

Глядя на безразличный неполный диск луны, Виталия вздохнула. Сон. Тот самый сон, что послужил причиной ее столь раннего пробуждения, был не так прост и разгадать его ей не удалось до сих пор, хотя прошло уже двадцать три года. И все эти годы ей с равной периодичностью снился один и тот же сон: она падает откуда-то вниз и видит перед собой только то самое серое небо, да лоскуты своего голубого платья. И фрагменты жизни. Чьей-то или ее собственные. Такие молниеносные и стремительные, что невозможно поймать даже ощущений.

Впервые этот сон пришел к ней в ее пять лет. Там и тогда, будучи в реальности маленькой девочкой, во сне Вита ощутила себя взрослой. Она не видела себя со стороны, но точно ощущала, что ей там явно не пять лет. И уже там и тогда она очень остро ощутила всю силу, мудрость и понимание ситуации той взрослой женщины, которой она была во время сна. Вита очень хорошо помнила свои самые первые ощущения, как они сливались с ощущениями той взрослой — собой? Та маленькая Вита наблюдала за всем, находясь внутри сознания той взрослой и чувствовала, что та взрослая точно знает для чего она здесь и что делает. И, да, она пыталась ухватиться руками хоть за что-то осязаемое, но даже тут она слишком четко осознавала, что делает и для чего.

Все это было настолько необычно для маленькой Виталии, что она поделилась своим сном с дедушкой, благо приснился он ей именно тогда, когда она гостила у него. Дед внимательно выслушал удивительно стройный рассказ внучки, но не сказал ничего.

Слова появились только тогда, когда Виталии исполнилось двенадцать лет и сон пришел повторно. И снова Вита была в гостях у дедушки и снова рассказала ему о приснившемся.

Вот тут дед был уже озадачен. Нет, там и тогда он так и не нашел ответа — что это за сон и к чему он. Все, что смогли они вдвоем вытащить из этого сна, так это то, что теперь двенадцатилетняя Вита стала ближе по возрасту к той, которая падала с высоты. Словно бы она приблизилась к пониманию ее взрослой и всего того, что с ней происходило. Больше они в разгадке продвинуться не успели, ибо дед умер.

А спустя семь лет, когда Виталии исполнилось девятнадцать, сон пришел вновь. И был он один в один таким же, каким она видела его в свои пять лет. Только теперь Вита еще больше приблизилась к возрасту той, что падала. И, странное дело, теперь Вита словно начинала ее чувствовать иначе. Она словно начинала ощущать ее смыслы, ценности, задачи. Еще не так ясно, как хотелось бы, но уже на уровне интуитивного восприятия.

Сложнее всего было с фрагментами жизней. Здесь же изменений не было никаких. От слова совсем. Вита снова и снова падала в некие облака обрывков жизней и тут же выпадала, не успевая ухватить ни единой зацепки. При этом Виталия пыталась и брать информацию об этих снах, выхватывать вопросами фрагменты, чтобы получить хоть какую-то мало-мальски понимаемую деталь. Тщетно.

Информация о снах не шла. Ручка стояла на месте, даже если Вита пыталась рисовать через психографическое письмо то, что было скрыто в ее подсознании. Увы, ее память отказывалась наотрез выдавать то, что было в ней сокрыто. Видимо, эта информация была еще опасна для Виталии. Во всяком случае ей так казалось.

Когда же сон пришел в двадцать шесть лет, Вита была уже готова к нему. Она даже ждала. И дождалась. Яркие фрагменты потекли по заученному сценарию. Миг, второй, третий… И Вита вновь открывала глаза, лежа в своей кровати и едва не стонала от того, что теперь для разгадки ждать еще семь лет — ведь интервал сохранял стабильность.

Однако, возраст падающей девушки теперь практически не разнился с ее возрастом.

Картина резко потеряла стабильность в двадцать восемь лет. Внезапно приснившийся вне графика сон, прозвучал как гром среди ясного неба. Это было настолько неожиданно и внезапно, что Вита, как ей показалось, даже растерялась в самом сне. Вернее, не так: растерялось ее сознание, которое много лет наблюдало один и тот же сценарий и никак не ожидало сбоя. А сбой произошел. И еще. И еще. С того момента, как Виталии исполнилось двадцать восемь лет, ей уже трижды приснился этот сон.

Сегодняшний был четвертым. И что послужило внезапной причиной для смены интервалов оставалось только гадать.

Девушка усмехнулась. Как же все же чуднО устроена жизнь. Она, Вита, может взять абсолютно любую информацию о чем угодно и чем она, собственно, пользовалась с завидной регулярностью в своей работе, но никак не могла узнать то, что ее озадачивало. В информационном поле относительно этого была полнейшая тишина. Виталия давно бы уже и забыла об этом сне и откинула вообще мысли об этом странном явлении, если бы не одно «но».

Сюжет сна был всегда одним и тем же, но вот ощущения… Ощущения были разными. Вита очень точно понимала, что с каждым сном она все ближе по возрасту к той, что падает. И если в более ранние периоды расстояние было еще велико, то теперь она чувствовала, что счет идет на месяцы. И с каждым сном этот разрыв сокращался. Словно бы сон говорил о чем-то важном, что должно произойти в ближайшем будущем. Он, как некий хронометр, отмерял отрезки до события, торопил ее, ускорял ее действия. Но вот для чего? Куда ей нужно так спешить? Что там такого впереди, что так важно сообщать ей об этом таким способом? Ответа на эти вопросы не было.

Отвернувшись от окна, Виталия пошла на кухню ставить чайник. Если она не может спать, то она прекрасно может поработать. А поработать ей было над чем!

В сфере журналистских расследований Виталия слыла едва ли не самой успешной во всей стране. И не мудрено. Темы для своих расследований она брала не с потолка.

Самое первое свое расследование, давшее ей билет в эту узкую касту специалистов, Виталия Ведяева нашла сама, воспользовавшись информационным каналом восприятия, которым владела с детства. Там и тогда она вначале нашла тему и объект, а затем уже нашла доказательную базу, уже точно зная где ее добыть.

Это было громкое дело, после которого Ведяева обрела вес в журналистских кругах. Коллеги по цеху даже считали, что Ведяевой продали информацию или она получила ее неким не слишком традиционным путем. Однако, доказать сей факт не мог никто и «дело Ведяевой» стало обрастать разного рода слухами. Впрочем, после сильного резонанса в общественных кругах ситуацию помусолили-помусолили, да и сделали вид, что забыли. Мол, всякое бывает. Ну повезло новичку и что с того? Один раз не считается.

Виталия Ведяева это понимала и не заставила себя долго ждать. Второе громкое дело с еще большей силой всколыхнуло писательский мир, заставляя более пристально посмотреть на новоиспеченную звезду расследований. На этот раз материал был поднят на поверхность еще более ювелирно, чем предыдущий. И вновь коллеги смотрели кто с завистью, кто с презрением — мало ли чем девчонка себе на хлеб зарабатывает. Но были и те, кто отнесся к работе Ведяевой с уважением и даже некоторым восхищением. Все же нужно было отдать должное: факты девушка излагала в великолепной манере и стиле, в котором сейчас уже практически никто не пишет. Слог Ведяевой был точен и хлесток, но не оскорбителен. Изложенный ею материал был лишен скабрезностей и даже самые пикантные моменты девушка умудрилась описать так, что они больше вызывали улыбку, нежели агрессию.

Но и здесь ревностная публика не спешила принять в свои ряды талантливую журналистку, все еще не веря в то, что это правило, а не счастливая случайность. На свои места все расставила третья работа, после которой ни у кого не осталось сомнений в том, что Виталия Ведяева восходящая звезда в сфере журналистских расследований. Ее начали приглашать на телевидение и предлагали вести различные передачи. И хотя Вита была хороша собой и легко смогла бы занять место телеведущей или тележурналиста, на телевидение девушка не стремилась, отвечая редакторам программ и продюсерам отказом.

Зато с этого момента Вита стала желанным сотрудником для многих редакторов и изданий. Теперь она могла сама выбирать с кем работать. Однако, Виталия очень хорошо понимала и другую грань известности. Если всякий раз разматывать громкое дело, то так не долго и стать врагом номер один для тех, кого она планировала выводить на чистую воду. Посему Ведяева выбрала несколько простых негромких дел и успешно написала несколько рабочих статей. Редакторы были довольны и громкого фурора это не произвело. Чего, собственно девушка и добивалась. По удивительному стечению обстоятельств ей было очень хорошо известно, что такое быть лишней в уравнении.

У Виталии был старший брат Александр, который работал ни много ни мало, а в уголовном розыске. Понимая всю внутреннюю кухню любого расследования и то как успех сестры может выйти ей же боком, Саша пришел с разговором к Виталии после самого первого ее дела. Пришел и крайне доходчиво объяснил, как и каким образом могут повести себя объекты ее расследований. Виталия внимательно слушала, не перебивая. В конце концов это был первый раз, когда брат по своему желанию говорил о том, о чем всегда молчал.

Александр Ведяев был старше Виталии ровно на пять лет и очень любил сестру. Между ними всегда были доверительные отношения и Саша и Вита доверяли друг другу абсолютно все. Вернее, как, доверяли все и по всем направлениям, кроме того, что касалось их работы. И дело тут было вовсе не в отсутствии доверия, а в том, что ни один из них не хотел дополнительной нагрузки для другого. При этом можно было бы со стороны Александра сослаться на то, что его работа все же носит некий гриф секретности, но какая уж тут секретность, когда у тебя сестра экстрасенс?

О способностях Виталии Саша узнал не сразу. Как оказалось, Вита под руководством деда научилась очень тщательно все маскировать. И ей это блестяще удавалось, пока однажды Саша не застал ее за странной манипуляцией. Девочка стояла под козырьком крыльца дома и молча водила в воздухе рукой. При этом дождь, что шел на улице то прекращался, то начинался заново и происходило это в буквальном смысле по мановению ее пальцев. Тогда Виталии было уже тринадцать лет и она уже год жила без наставничества деда. И в этот день впервые кто-то еще, кроме ее дедушки Семена Кузьмича узнал о ее способностях.

Спустя какое-то время, Виталия призналась брату, что для нее тот день стал едва ли не одним из самых счастливых дней за долгое время. Держа в себе целый год свою великую тайну и не имея возможности ни с кем ею поделиться, Вита испытывала мощнейший дискомфорт. Дед говорил о том, что информация о ее способностях не должна попасть ни в чьи руки, ибо ею могут воспользоваться неблагонадежные люди. И Вита молчала. Молчала изо всех сил. Но жизнь текла и преподносила такие события и сюрпризы, что с каждым днем держать все в себе становилось все труднее. И потому она вначале очень испугалась, когда брат раскрыл ее тайну — ведь она нарушила наказ деда! А потом очень обрадовалась тому, что теперь она была не одна.

С того момента и без того близких по духу брата и сестру сблизило еще больше.

Вита рассказала Саше все, что знала и чем владела, чем умела пользоваться. Рассказала и про сон, который так странно приходил в ее жизнь.

Выслушав впервые о сне, Саша нахмурил брови и долго молчал. С одной стороны, он во всякую мистику и пророчества не сильно верил. С другой стороны, прямо сейчас перед ним сидел ярчайший факт опровержения всего его скептицизма. Сидел, смотрел на него своими глубокими серо-синими глазами хамелеонами. Сидел и ждал ответа, а ответа у Саши не было. Там и тогда, когда Виталии исполнилось девятнадцать лет и к ней в третий раз пришел сон, они не нашли ни ответа, ни решения. Как не нашли его и в двадцать шесть и позже, когда сон сбил ритм и зачастил. И тем не менее, при всем скептицизме Саши, он так же сходился во мнении с Витой о том, что кто-то или что-то явно хочет ее о чем-то предупредить.

В своих размышлениях Вита поставила греться чайник и включила мягкий свет приглушенной подсветки над рабочей поверхностью стола. Пока закипала вода, она щедро плеснула в кружку заварки и достала из старинного буфета, оставшегося от бабушки, вишневое варенье. Залив заварку кипятком, девушка подошла к круглому застеленному тканой скатертью столу и села на стул, подобрав под себя ноги.

Там, за окном, начинал тихонько затеваться рассвет. Вита любила такие утренние минуты, когда город еще спит, а день уже просыпается и сигнализирует алым заревом у самой линии горизонта. Здесь в городе закат сложно увидеть, но девушка очень хорошо помнила, как убегала на высокий холм в поле за деревней и смотрела, смотрела, смотрела. Ее всегда завораживала мощь рассвета. Его сила и не отвратность. Ни одна житейская проблема не могла тягаться с ним. Как бы плохо тебе ни было. Новый день все равно придет. А за ним еще день и еще.

Идти в кабинет она не спешила и просто смотрела на цветовую метаморфозу, что происходила с небом. В этом положении ее и застал телефонный звонок. Он прозвучал так неожиданно, что вздрогнувшая Вита едва не пролила на себя чуть остывший чай. Девушка посмотрела на определенный номер. Звонил брат. Половина пятого утра. Чего ему не спится? Она машинально посмотрела в окно и взяла трубку:

— Да, привет.

— Ты чего не спишь? — вместо приветствия спросил достаточно бодрым голосом Александр.

— Аналогичный вопрос могу тебе задать и я, — парировала Вита.

— Я только пришел с дежурства, — отвечал брат. — Полночи в засаде просидели.

— Моя милиция меня бережет, — улыбнулась Виталия. — Успешно хоть?

— Полиция, — поправил брат. — Нет, не очень. Надо будет до тебя дойти, потолковать по паре вопросов. У тебя со временем как?

Вита снова посмотрела на часы, прикидывая что-то в уме.

— Ну с учетом того, что ты еще не лег, а я уже не усну, то можно и сейчас, — задумчиво проговорила она.

— Что, опять? — встревоженно спросил брат.

— Ага.

— Это уже четвертый раз за последние два года. И все так же, без изменений?

— Стабильность признак мастерства, — расхохоталась Вита. — Давай приходи. Я как раз чайник вскипятила. Заодно обсудим и твои вопросы, и мой сон.

— Принято.

Виталия положила трубку и, улыбнувшись, посмотрела в окно. В том, что Саша узнал о том, что она не спит, не было ничего сверхъестественного. Их дома стояли рядом и из окна кухни квартиры Саши было видно окно кухни Виты. Так что ничего удивительного в том, что, придя с дежурства, Александр вошел в кухню, и увидев свет в окне сестры, решил поинтересоваться как у нее дела и все ли в порядке.

Не удивило Виталию и то, что брат хотел с ней что-то обсудить. Это бывало редко, но бывало. Саше нравилась его работа, хотя многие поговаривали, что он выбрал слишком неблагодарную профессию, что в уголовном розыске сами все уголовники и что там спустя год все поголовно спиваются и теряют свой моральный облик.

И тем не менее, шел уже восьмой год, как Александр Ведяев служил на своем посту, а пророчества все не сбывались. Брат не стал более замкнут или угрюм, не стал пить по вечерам горькую и не срывать зло на близких. Ничего этого не было. Добавлялись только звездочки на погонах и только.

Их общение с сестрой продолжало иметь все тот же оттенок близости и теплоты. Вита подружилась и с Наташей — женой брата. И они явно проводили бы больше времени вместе, если бы не поездки Виталии.

С вопросами, касающимися работы, все обстояло много интереснее. Саша прекрасно понимал, что при способностях сестры гриф «секретно» начинал плыть и терял свои четкие очертания. Зато слово «честность» напротив, становилось ярче и осязаемей. Вита никогда не лезла к нему с расспросами, понимая всю специфику его работы. Более того, Вита не копала без спроса то, с чем он работал, а он не лез в ее расследования. Это было негласное правило, с которым считались оба.

Встречаясь, они просто общались на разные темы, словно и не было никаких способностей у Виталии. Саша рассказывал ей то, чем хотел и мог поделиться, а Вита рассказывала ему курьезы из своей писательской кухни. Все. И лишь иногда, когда дела у Саши заходили в тупик или он подсознательно понимал, что нить ускользает из рук и пойман не тот человек, Ведяев мог обратиться к сестре «с вопросом».

Надо отдать должное тому, как этот вопрос смотрела Вита. Он касалась только того, что было максимально точно сформулировано Александром. Ни больше и ни меньше. Она подсказывала где взять доказательство или факт, проливающий свет на историю, если того требовала ситуация. И все. Потому так просил сам Саша. Так тоже случилось не сразу, а только после того, как он обратился к Виталии впервые и задал слишком размытый вопрос. Некорректный вопрос. В тот момент времени он вел дело о пропавшей семье, которую никак не могли найти. И он задал Виталии вопрос, безо всякой задней мысли: где сейчас семья и что с ними. И Вита увидела.

Саша не сразу понял что к чему, когда его сестра, мертвенно побледнев, вдруг стала оседать на пол в собственной кухне. И даже когда он привел ее в чувство, она не сказала что именно она увидела. Только внимательно посмотрела на него сквозь радугу слез и тихо произнесла: «Их больше нет». А спустя два дня — столько времени заняли оформления документов на командировку и прочие согласования, включая сам путь — Саша был уже на месте и все увидел своими глазами. Заброшенная избушка, некогда слывшая заимкой лесников, была сплошь вся залита кровью. И было не разобрать где кто, потому как все конечности, включая головы, были отдельно от тел.

Следствие само не сразу собрало каждый труп до комплектности. И Саша понял насколько жуткую картину пришлось увидеть его сестре и принял решение отныне более никогда не задавать опрометчивых вопросов. Виталия это глубоко ценила. Ей самой навсегда хватило той картинки, которая еще долго потом стояла у нее перед глазами. При этом она понимала, что иногда без ее помощи обойтись крайне сложно и была готова ко всему.

Улыбнувшись сама себе, Вита встала со стула и пошла снова ставить чайник. Визит Саши требовал более тщательной подготовки, чем ее простые посиделки с вишневым вареньем. Тем более, что брат был с ночи. Еще неизвестно когда в последний раз ему удалось поесть. Так как кормить Сашу с утра «по нормальному» — кашей или чем-то другим более существенным — было делом заведомо провальным, Вита достала из того же старинного буфета ею самой испеченные пирожные и творожный пирог. Если Виталия спокойно относилась к сладостям и выпечке, то Саша ее просто обожал. Именно поэтому Виталия, имея свободную минутку, готовила какую-то вкусность для брата. Александр не заставил себя ждать: Вита едва успела поставить на стол вскипевший чайник, как услышала звук открывающейся входной двери. У Саши был свой комплект ключей от квартиры сестры для того, чтобы в ее отсутствие поливать цветы и кормить кота.

— О, да тут пир на весь мир! — воскликнул Александр, входя в кухню и потирая озябшие после улицы руки, которые не удалось отогреть даже когда мыл их горячей водой.

— Замерз? — от внимания Виты не ускользнул жест Саши.

— Да есть немного, — ответил брат, садясь за стол. — Холодина ночью такая, что как будто не сентябрь сейчас, а середина декабря. Только что снега нет.

— Давай, отогревайся, — с этими словами Виталия поставила перед братом кружку горяченного чая и с надеждой в голосе задала вопрос: — А может быть нормально поешь?

— А это что? Не еда? — рассмеялся Саша, запихивая в рот добрый кусок творожного пирога. — Ммм! За это можно душу продать…

— Так! Ты давай такими словами не разбрасывайся, — нахмурилась Вита, садясь на стул рядом. — Ешь молча!

— Слушаюсь! — проговорил Саша с набитым ртом.

Какое-то время они молчали. Саша ел и Вита его не тревожила. А то опять чего доброго начнет говорить во время еды, да еще о своей нелегкой работе. Так и несварение заработать недолго. Вита была глубоко убеждена, что как для процесса приготовления пищи важен позитивный настрой повара, так и во время ее поглощения нужно быть в нормальном расположении духа. Не спроста же, когда человеку душевно плохо, то и кусок ему в горло не лезет. Потому что организм себе не враг. Нельзя есть в таком состоянии, ибо любая пища в этот момент превращается в яд.

Девушка сидела на стуле в своей любимой позе, подняв на сидение ноги и обхватив колени руками. Ее взгляд был спокоен и задумчиво устремлен за окно в даль, где на небе начинала проявляться алая заря. Про чай она словно забыла и поставленная на стол кружка так и теплилась легкой струйкой пара. Со стороны казалось, что мысли Виталии сейчас где-то очень далеко. Но на самом деле ее голова была абсолютно чиста и свободна от размышлений. Она всегда так поступала перед работой. Просто отгоняла все мысли и наслаждалась полным штилем в голове.

Саша внимательно наблюдал за Виталией. Он очень хорошо знал свою сестру и понимал, что сейчас она полностью сосредоточена на своих ощущениях. Сейчас она словно сенсор, способный улавливать мельчайшие изменения вокруг. И даже его собственные мысли сейчас ей будут видны как никогда лучше. Отодвинув кружку, он задал короткий вопрос:

— Сколько?

— Счет идет на дни, — даже не пошевелившись ответила сестра, понимая вопрос брата.

А вопрос был крайне прост. В тот день, когда сон решил сбить свой привычный цикл, Саша задал Вите вопрос — сколько, по ее мнению, осталось времени до того момента, когда она и та падающая сравняются в возрасте. С того момента они приняли для себя необходимость вести отсчет. И когда сон вновь повторился, оба единогласно решили, что сон, действительно, выполняет роль некого хронометра.

— Прямо на дни? — нахмурился Саша.

— Дней двадцать, не больше, — все так же, не меняя позы, отвечала девушка. — И что потом я не знаю. Но точно знаю, что мне за эти двадцать дней надлежит совершить что-то такое, о чем я раньше даже не мыслила. Только вот — что?

---

— Нда-а, — протянул Саша, — задача. А что, если пройдет время и… И ничего. Просто все исчезнет и сон этот тоже? Ты не думала об этом?

— Думала, — Вита пришла в движение. Она опустила ноги на пол и взяла кружку в руки. — Здесь нет ничего невозможного и так тоже может быть. Но, если так случится, то…

Вита замолчала, глядя на то, как меняется цвет стенки кружки, подсвечиваемой цветом чая.

— То что? — не выдержал Саша.

— То что-то важное не случится, — Вита подняла глаза на Сашу и пожала плечами. — Что гадать? Все равно ничего не понятно. У меня сейчас ощущение, словно мне нужно довериться чему-то высшему и просто идти. Идти вперед и верить. Просто верить. И делать все по наитию.

Они вновь помолчали. Говорить что-то иное по этому поводу не было смысла. Да и нечего. Оба это понимали. Пока события не начнут разворачиваться, пока не произойдет нечто, что даст хоть какую-то малейшую подсказку, пока не свершится хоть что-то из ряда вон — все будет только теорией.

— Ладно, — встрепенулась Виталия, — давай выкладывай с чем пришел! Будем решать задачи по мере их поступления!

Утро Виталии Ведяевой началось с поездки в редакцию. Старый материал был закончен и его нужно было сдать. По сути ее визит в редакцию был формальностью, так как Вита уже со второго материала в этом журнале получила прямое указание отправлять свои работы непосредственно главному редактору в любое время дня и ночи сразу, как только она завершит над ним свой труд. Посему, вчера она так и сделала. Едва Вита закончила вылизывать текст и ощутила внутреннее удовлетворение, она тут же переслала его по электронной почте редактору. И теперь ее визит носил чистую формальность: предстать пред ясными очами главного редактора и услышать и без того ей очевидный вердикт.

В качестве статьи Ведяева не сомневалась. И это было не потому, что она ощущала некоторую звездность. Вовсе нет. Здесь речь шла о другом. Виталия выбирала издание, в котором планировала работать, исходя из ценностей и принципов руководства данного издания. Многие могут сказать что, мол, какие вообще могут быть ценности и принципы у беспринципной прессы, которая только и делает, что сует свой длинный нос туда, куда не надо, да факты переворачивает. И это будет ошибочное мнение.

Каждый журнал, каждое издание или газета имели свой кодекс чести, свои принципы, основы и внутреннюю систему ценностей. И, да, в каких-то изданиях ценностью являлся откровенный шантаж, ложь и лицемерие, а в каких-то изданиях ценностью являлись открытость, честность, суть и польза для читателя. С каким изданием работать — личное дело каждого журналиста и каждый выбирает по себе. Виталия выбрала то, что билось с ее внутренним мироощущением и стучало с ее сердцем в унисон.

Однако, выбор издания по твоим же внутренним ценностям и стремлениям не всегда является гарантом того, что твои работы будут полностью одобрены. Посему, после выбора издания, Вита сосредоточилась на людях, принимающих ключевое решение в судьбе всех статей. Понять каждого с ее-то способностями ей не составило труда. Она приняла во внимание суть каждого и писала так, чтобы им не к чему было придраться. Но и это было еще не все. Кто бы ни принимал решение в журнале, Вита все же писала для того, кто будет читать ее текст. И писала она всегда для того, кто невидим, кто стоит по тук сторону границы прилавка.

И Вита очень хорошо ощущала тех, для кого она пишет. Она словно увидела их портрет. Для солидного журнала, который приходит в большинстве своем в крупные предприятия и ложится на стол к собственникам бизнеса и руководителям, ее статья должна была нести в себе не только информативную часть, но и позволять раскрыть для себя что-то новое, натолкнуть на какую-то идею или помочь принять какое-то внутреннее решение. Так хотела Вита. И так она писала. Более того, ей это удавалось!

Издание выходило периодичностью один раз в месяц и уже после второй статьи Ведяевой в журнал поступил шквал обратной связи от благодарных читателей.

Удивительно, но раскупаемость журнала сразу возросла и критики этот факт так же связывали с появлением в составе журнала новой колонки Виталии Ведяевой с ее расследованиями и комментариями относительно происходящего.

Принимая во внимание все вышеперечисленное, Виталия знала, что с ее статьей все будет в порядке и редактор не найдет к чему придраться, потому как даже объем текста для полосы она, Вита, уже высчитала с точностью до буквы. И тем не менее, она ехала в издательство просто хотя бы для того, чтобы повидаться с коллегами по цеху. Не со всеми, нет, а лишь с теми, кто, действительно, был рад ее видеть.

Увы, за свою жизнь Ведяева уже привыкла к тому, что без зависти окружающих жить ей не придется и, чтобы от нее избавиться, ей нужно переехать на необитаемый остров. Делать она этого не планировала, а, значит, она была вынуждена научиться жить и среди завистников тоже. И Вита научилась. Каждого из своих недоброжелателей она принимала, как друга, но держала на расстоянии. К счастью, их было очень мало. И тем не менее, она знала о каждом все — все слабости, наклонности, все возможные шаги и подножки. Мир журналистики жесток и в нем нужно быть к многому готовым. Вообще Вита особо ни с кем не сближалась. Друзей у нее всегда было мало, зато это были настоящие друзья, готовые друг за друга и в огонь, и в воду. Ей было достаточно. Настоящих друзей не может быть много — так считала она. Дело ведь не в количестве, а в том, с кем твое сердце звучит в унисон.

С утра здание журнала было похоже на пчелиный улей. Все куда-то спешили, о чем-то переговаривались, кто-то даже бежал по коридору. Ее отдел располагался на двенадцатом этаже и по пути от холла до отдела Ведяеву окликали раз двадцать пять. Виту знали почти все в журнале. Со многими она уже успела не раз пересечься по работе, с некоторыми выезжала в поля для работы над материалом. С некоторыми просто была шапочно знакома. Но на пути от холла до отдела каждый норовил подойти и поздороваться.

А все это было потому что когда-то на одном из корпоративов главный редактор Тимофеев Лев Аркадьевич во всеуслышание заявил, что Виталия Андреевна Ведяева является их бизнес-ангелом и что любое утро, начатое с ее приветствия, сулит каждому успех. И вроде бы все восприняли его речь как шутку. Однако, уже на следующее утро Вита в полном объеме ощутила на себе весь масштаб суеверности работников издания. Но кто бы мог подумать, что люди, поверив в эту шутку, действительно получат результат?

Каждый, кто поздоровался с Виталией утром, на следующий день уже рассказывал о том, что именно это утреннее приветствие принесло ему ту самую удивительную встречу, то самое заветное задание, то самое свидание, ту самую прибавку и даже то самое повышение в должности!

В маленький скромный отдел, где работала Виталия, потянулась огромная толпа. Просто поздороваться. Когда это движение начало раздуваться до катастрофических масштабов, Вита в один момент буквально влетела в кабинет Льва Аркадьевича с мольбой остановить все это безобразие, парализующее работу издания. Редактор выслушал внимательно, пожевал губами, буркнул, что, мол, даже не думал… И запретил докучать Виталии и действовать вразрез внутренним правилам. А, чтобы у людей, привыкших уже к волшебному действу Виты, не было ощущения, будто у них украли чудо, Тимофеев распорядился повесить в холле доску почета, на которой среди прочих фотографий сотрудников было фото и Виталии Ведяевой. Якобы фотография равноценна с личной встречи с Виталией. Самому же объекту преследования с этого дня было разрешено свободное посещение офиса журнала.

Удивительно, но паломничество стихло. Не совсем, но его основная масса угомонилась и малочисленный отдел журналистских расследований вновь вздохнул спокойно полной грудью, а Вита обрела время для работы. И все же, видя Виталию, люди непременно желали обратить ее внимание на себя и были счастливы. Вот и сегодня все было так, как всегда и Вита спокойно воспринимала оклики с пожеланием доброго дня и призывы попить кофе в перерыве.

Наконец, оказавшись за своим рабочим столом, Вита с облегчением выдохнула. Испытание кривой славой было пройдено. Теперь нужно было получить резолюцию от главного и в самом идеальном варианте — обрести новое задание и тогда со спокойной душой можно было исчезнуть из офиса и заняться настоящим делом.

— Вита! — девушка обернулась на зов и увидела, что ей машет Людмила — секретарь главного редактора. — Зайди к Льву Аркадьевичу! Он тебя с утра ждет!

— Хорошо! — откликнулась Вита, поднимаясь из-за стола. Все-таки мечты сбываются мгновенно, когда знаешь точно, чего хочешь.

Тимофеев Лев Аркадьевич восседал в своем высоком кресле, внимательно вглядываясь в макет журнала и внося свои правки. Работа эта была отнюдь не простой и требовала полного сосредоточения и скрупулезности. Любая мелочь, любая деталь могла стать серьезной ошибкой. Не проставит корректор рейтинг в статье, не согласуют журналисты материал с экспертами и все, пиши пропало. Роспотребнадзор прискачет быстро, да и эксперты молчать не будут: оборвут звонками телефоны с гневными тирадами относительно того, что их слова местами переставили или еще чего доброго — поняли не так. А ему, Льву Аркадьевичу, разгребай, оправдывайся перед учредителями и объясняй отчего им вдруг придется отозвать из печати весь тираж, терпеть убытки и прочие неудобства. Не-ет, лучше он, Лев Аркадьевич, упрет глаза в каждую строчку макета и пока его внутреннее чутье не откликнется удовлетворением, не успокоится.

Лев Аркадьевич слыл человеком дотошным, щепетильным. Он словно видел макет насквозь, ровно, как и каждого человека, который был причастен к его созданию. Он легко мог определить, когда ему лгут или недоговаривают и выше всего ценил в людях открытость и честность. Подчиненные давно уже приняли за правило говорить Аркадьевичу все, как на духу. И это снимало лишние проблемы и позволяло решать все задачи оперативно.

Но была у Льва Аркадьевича еще одна уникальная особенность — его внутреннее чутье. Его глаза словно сами выбирали куда смотреть и упирались непременно туда, где что-то было не так. Главный редактор давно научился пользоваться этим своим внутренним индикатором и делал он это крайне виртуозно. Взяв макет в руки, он словно прислушивался к нему. Но на самом деле прислушивался к себе и, если в теле хоть на какую-то секунду возникал дискомфорт, он начинал детально изучать тетрадь макета, листая страницу за страницей. И делал он так всегда, пока не натыкался на ошибку.

---

Найдет, отметит, снова прислушивается. И снова ищет. И так пока внутри не наступал штиль и гладь.

Вот за этим нехитрым, но таким необходимым делом его и застала Виталия Ведяева. Она тихонько постучала в дверь кабинета и просунула голову в приоткрытую щель:

— Здравствуйте, Лев Аркадьевич! Можно?

Лев Аркадьевич посмотрел на нарушительницу покоя через спущенные на самый кончик носа очки и просиял:

— А-а, Виталия Андреевна! — пропел он, откладывая макет в сторону и полностью устремляя свой взор на девушку. — Входите-входите! Присаживайтесь.

Вита вошла и закрыла за собой дверь. В кабинете с идеальной звукоизоляцией сразу воцарилась тишина. Дверь идеально блокировала шум улья редакции. Сделав пару шагов по просторному кабинету, девушка присела на удобный стул рядом со столом главного редактора и вопросительно посмотрела на него.

— Ваша статья, Виталия Андреевна, — продолжал Лев Аркадьевич, — как обычно, выше всех похвал! Скажите, а как вам удается так точно просчитать материал и скомпоновать его с фотографиями, что корректоры ни разу не вносили правки? Отдел верстки на вас едва ли не молится.

Лев Аркадьевич тут же посерьезнел:

— Послезавтра окончательная верстка макета. Вам нужно будет быть в редакции до самого момента сдачи. Сами знаете, процедура.

— Непременно буду, Лев Аркадьевич! — заверила его Виталия. — Вы меня только за этим звали?

Этот вопрос не просто преобразил главного редактора. Он словно подменил его.

Чуть полноватый, невысокого роста редактор словно по волшебству поменял форму своего тела. Внезапно он стал словно выше и стройнее. Вита даже чуть обомлела от такой метаморфозы, но смолчала.

— Видите ли, Виталия Андреевна, — голос редактора стал мягкий и вкрадчивый, но в то же время некий стальной и непреклонный, — наш учредитель поручил вам написать статью. Статью не простую. Разоблачительного характера, все как вы умеете…

Виталия внутренне подобралась. Подобный тон был для Тимофеева не свойственен. Так он мог говорить только тогда, когда дело, как он выражался, пахло керосином. И тем не менее, непривыкшая делать поспешных выводов Виталия, решила выслушать речь редактора до конца.

— Так вот, — продолжал тот. — Наш учредитель заказал статью на Бориса Геннадьевича Алмазова, — на этих словах редактор, все это время внимательно изучавший простой твердо-мягкий карандаш в рубашке черного цвета, поднял-таки глаза на Виталию и встретился с ней взглядом.

Вита спокойно выдержала испытующий взгляд главного редактора, не проронив ни слова и не дрогнув ни одним мускулом на лице. Человек с такой фамилией и такими инициалами, способный вызвать такого рода реакцию у редактора, был всего один. Поэтому, задавать уточняющие вопросы о персоналии было как минимум глупо.

Борис Геннадьевич Алмазов в простонародье был крупным бизнесменом, в собственности которого было более двадцати заводов по всей России, собственная финансовая структура и даже своя собственная курьерская служба. Это еще не считая других бизнесов и направлений. Однако, это было еще не все. В лихие девяностые Алмазов управлял одной из крупнейших бандитских группировок страны и был вхож в такие круги и структуры, о которых молчат даже под дулом пистолета. Бытовало мнение, что Алмазов и до сих пор с ноги открывал двери в некоторые генеральские кабинеты. О таких людях пресса пишет так же, как о покойниках: или хорошо, или никак.

— До какой степени разоблачительным должен быть материал? — задала вопрос Вита, не отводя взгляда от главного редактора.

— До какой это возможно в современных реалиях, — таков был ответ Льва Аркадьевича.

— Поняла, — кивнула Вита. — Хорошо, я подготовлю материал, но мне понадобится время и, возможно, командировки.

— Не вопрос! — оживился редактор. — Учредитель все расходы берет на себя, — и тут же, понизив голос затараторил, — подозреваю, что ему эту статью проплатили.

Ведяева неопределенно пожала плечами, мол, догадки есть догадки. Она хотела уже было встать, как Лев Аркадьевич совершил то, чего не позволял никогда ни себе ни другим. Он быстро схватил Виту за руку и притянул к себе через широкий стол, а после быстро-быстро затараторил тихим шепотом:

— Ты, девочка, сильно-то не копай. Осторожнее будь. Сама понимаешь, человек не простой и заказ не простой. Себя береги, не подставляйся.

И тут же, отпустив руку Виты, сел в кресло, как не бывало.

— Идите, Виталия Андреевна, — проговорил он спокойно и ровно, будто и не было той пламенной речи секунду назад. — О статье вашей не распространяйтесь. Скажите, что на Поташева пишите.

— Хорошо, Лев Аркадьевич, — кивнула Виталия, — на Поташева так на Поташева. С тем и вышла.

Она шла по сложной системе коридоров. Поднималась на лифте, переходила по лестничным маршам на какие-то непонятные уровни. Входила в белоснежные кабинеты, где царил полумрак и пахло химией. Она шла так, словно ходила по этим коридорам сотни тысяч раз, словно она жила этой жизнью и ранее, словно это и есть ее настоящая жизнь. Проходя мимо окон, которые были в немногочисленном количестве и больше отсутствовали, чем радовали наличием, она увидела глубокую черноту ночи, подсвеченную далекими огнями города. Она была готова поклясться, что никогда не видела такого вида. Ни одно из окон зданий, в которых ей довелось побывать, не обладало такими видами. И в то же время она наблюдала привычный пейзаж. До боли привычный. Как такое возможно?

Идя по коридорам огромного здания, Вита понимала, что оно действующее. И наверняка днем здесь все кишело сотрудниками лабораторий (во всяком случае ей так показалось, что она находилась в стенах какого-то научно-исследовательского института), различных служб, ученых и еще бог весть каких умов и светил. На это все указывало отсутствие пыли на панелях приборов каких-то невероятных пультов и установок, а также компьютерных клавиатур и экранов мониторов. Наличие стопок бумаг, явно недавно заполненных формуляров. Вот-вот, чернила еще не высохли будто. И казалось, что еще миг и оживет все и проявятся люди в коридорах, загудит зашумит здание привычными людскими голосами. И это наверняка бы произошло, иди она здесь днем.

Сейчас же, ночью, здание встречало ее звенящей тишиной и щемящей душу безлюдностью. Этот исполин, с полумраком коридоров и серостью стен производил на нее впечатление какой-то пост апокалиптической картины, когда люди исчезли и только она одна жива во всем белом свете шествует по этим длинным коридорам, переходит по сложным изломам галерей, идет хитросплетениями лабораторий, ведущих друг из друга кабинетов.

Что она здесь делает? Для чего она здесь ночью? Что она забыла в этом исполине в тот час, когда нормальные люди видят десятый сон? Ответа у Виталии не было.

В своей журналистской практике она давно уже перестала чему-то удивляться. Ее встречи с разными людьми могли быть где угодно и когда угодно вне зависимости от времени суток. Она могла встречаться в кофейнях, дорогих ресторанах за ужином, в какой-то маленькой тесной комнатенке и в огромном зале дворца, да еще в той части, что явно не для посетителей и скрыта вообще от глаз людских. И было так, что за ней присылали машину и она ехала туда, куда ее везли и адресов она не знала. И было так, что ее экспертом был какой-то сильно занятый чиновник и тогда встречи происходили вообще в машине по дороге из пункта А в пункт Б. Всякое бывало.

Однако, Вита четко понимала, что в здесь и сейчас она не по своей специальности.

Она здесь за чем-то иным. Но вот зачем? И для чего? И вообще, кто она, что так легко ориентируется там, где ориентиров для нее нет вовсе? Как выходит так, что она знает где свернуть, куда подняться и какую открыть дверь? Нет ответов. Ни единого ответа на все вопросы. И нет никакой информации по ним, как ни старалась она ее почерпнуть. Все ее восприятие словно разделилось и то, что принадлежало Виталии — отступило в тень и предоставило силу той, другой, которая знала здесь все. Той другой? Или тому другому?

Вита посмотрела под ноги и увидела, что она одета в изящное черное платье с зауженной к низу юбкой, черные лаковые туфли на невысоком каблуке, кстати, удобные.

Что ж, она девушка, это уже хорошо. Одежда соответствовала ее стилю. Открывая очередную дверь, Виталия посмотрела на свою руку и отметила соответствие ее маникюру. Значит, это все же она сама. Но что она здесь делает и почему все здесь знает?

Открыв очередную дверь, Виталия вошла внутрь огромного зала лаборатории, где рядами стояли столы с приборами разного формата и конфигурации. Были здесь и электронные микроскопы и какие-то центрифуги со стеклянными крышками, в которых стояли пробирки. Ей хотелось задержаться, чтобы все посмотреть детально, но ноги ее несли вперед, словно ее тело перестало ей подчиняться, словно оно знало лучше куда оно спешит.

Вита пересекла спешно лабораторию и открыла дверь в ее дальнем углу. За ней оказалось маленькое помещение с несколькими раковинами и полотенцами. Очевидно, здесь сотрудники мыли руки. Из этого помещения вела еще одна дверь. Она была распахнута и девушка просто вошла. Оказавшись в кабинете с несколькими письменными столами, она стремительным шагом пересекла и его.

И вновь дверь, за которой была лаборатория существенно меньше предыдущей. Оборудована она тоже была иначе. Здесь стояли приборы, названия которых Вита не знала, но знала та, кто ее вел. Дверь из этой лаборатории была распахнута в соседнее помещение, из которого лился свет на полумрак лаборатории. Оттуда слышались голоса.

Здесь были люди. И здесь шаг Виталии сбился. Из стремительного спешного он превратился в осторожно крадущийся. И, хотя, девушка каким-то внутренним чутьем понимала, что опасаться ей нечего, ее поступь продолжала быть осторожной и бесшумной.

Вначале голоса были едва различимы и поток слов сливался с тихий шелест. Но вот Вита подошла ближе и стала слышать больше. Говорили двое. Мужчина и женщина.

Вернее, не так: молодой мужчина и девушка. Виталия подошла ближе и стала различать фразы.

— … И почему именно ночью охранники самые бдительные? — говорил женский голос. — Днем тут столько народу, что никто ни на кого не обращает внимания. Выноси что хочешь. Работать можно круглосуточно, но именно к тем, кто работает по ночам такое пристальное внимание.

— Не бери в голову, — отвечал мужской, — пусть это покажется платой за отсутствие любопытных носов твоих коллег, норовящих влезть туда, куда им лезть не стоит.

— О, да! — воскликнул женский с такой ноткой внутренней печали, что Виталия вдруг ощутила суть этого возгласа. Как будто человеку не давали работать в полном объеме. Вот он делает нечто важное, ценное, то, чем увлечен настолько, что готов жертвовать всем — сном, едой, отношениями, своей внутренней свободой. Всем!

Настолько сильно его увлечение, настолько ярка его высшая цель, ради которой он все это делает. А его постоянно отвлекают, дергают, влезают в его работу своими носами, глазами, руками, вопросами. И это мешает, ох как сильно мешает! Не дает сделать то самое важное открытие, сила которого неоценима никем еще и все человечество даже не знает, что от этого открытия зависит в буквальном смысле все.

Ошеломленная таким ощущением Вита замерла окончательно. Она даже потеряла на мгновение слух и словно погрузилась внутрь этого сильного и такого нового и в то же время знакомого ощущения. Откуда это пришло? Что это? Как она могла это знать? И вновь никаких ответов. А девушка тем временем продолжала:

— Мне порой кажется, что, если бы весь институт вымер, мы бы уже давно завершили работу над формулой.

— Не мы, а ты, — поправил ее мужской голос. — Но ты же понимаешь, что в здесь и сейчас все зависит от огромного количества показателей и факторов и в первую очередь от того проснется ли Проводник. И не просто проснется, а, чтобы ему хватило сил на то, что он должен сделать. Мы ведь кто? Всего лишь звено цепи, не больше. И знаем лишь о существовании других звеньев. А Проводник — это Проводник. Ему дано то, что нам не дано. И без него все наши затеи, созданные сотни земных лет назад — пустое сотрясание воздуха Мироздания. След на песке — до ближайшей волны или ветра. Без Проводника мы ничего не успеем сделать.

— Науци, скажи…, — начал было женский голос и замер словно подбирая слова и Вита ощущала какую-то невероятную связь с той, что говорила. Ощущала и не понимала почему.

Она не знала этот голос, не слышала его никогда, не видела никогда говорящую. Впрочем, она и сейчас-то ее не видела. Ни ее ни того молодого человека, которому принадлежал голос. И имя такое странное — Науци. А может быть и не имя, а просто термин. С чего она, Вита, решила, что это девушка кого-то назвала? Может быть это было не обращение к кому-то, а просто название чего-то по латыни, а слово «скажи» ей просто послышалось.

Ей жутко захотелось увидеть говорящих и она сделала осторожный шаг к дверному проему, откуда лился свет. Оставаясь в тени полумрака лаборатории, Вита надеялась как можно дольше оставаться незаметной.

— … а что если Проводник не проснется? — продолжила девушка. — Мы ведь не можем знать всего. Мы знаем лишь ту часть, что помнишь ты и помню я. Мы можем видеть лишь то, что творится в здесь и сейчас с нами. Мы можем отследить в полях событий вспышку света от зова тех, кто ведает и собирает Воинов на бой. Но мы не можем разбудить Проводника и повлиять на это. И я, как никто другой, знаю, как это сложно — услышать свой внутренний голос и начать вспоминать свое предназначение.

Мужчина молчал, а девушка продолжала:

— Вспомни, сколько времени мне понадобилось на то, чтобы понять в чем суть той тяги к тебе, которая у меня была? Вспомни, как я писала тебе письма о том, что я не понимаю для чего должна тебе написать, но ощущаю, что должна это сделать? И я сделала этот шаг, поверила себе. И только тогда. Только тогда, после этого шага, я начала путь к восстановлению памяти. Но ведь так с каждым. С каждым человеком! У каждого есть этот импульс, порыв, стремление сделать шаг, который не имеет никакого логического объяснения. И поверит ли в него человек или откинет, как ненужную информацию — зависит уже от него самого. Но он, человек, только пройдя весь свой путь и минуя точку перехода, пройдя сопровождение всех своих потомков до седьмого колена, только тогда, когда вновь вернется в обитель, только тогда он поймет где прошел ту самую точку восстановления памяти и сколько раз он был рядом с ней на расстоянии мизинца.

Люди разучились верить в себя и слышать свой голос. Они верят новостям, газетам, словам из социальных сетей и своих знакомых, каких-то странных и, порой, липовых экспертов, но не себе! Не себе! А ведь именно сам человек эксперт в своей жизни! Только он и никто иной! Только он! И, да, он пришел за опытом и знаниями и может и даже должен брать их от тех, кто ими обладает, но с одной единственной целью: научиться слышать себя, верить себе, понимать себя, любить себя и близких, не смешивая эту любовь с эгоизмом. И тогда все взятые знания приобре6тают смысл и глубинную суть. Тогда каждый человек начинает видеть свое предназначение и то для чего он здесь. И это есть высшая ценность!

Запал девушки словно закончился и она замолчала. Тишина длилась минуту, а то и больше. Вита уже стояла у дверного косяка, прячась в его тени. Она даже не дышала — так боялась спугнуть говорящих. Ей казалось, что все, что говорила девушка, имело прямое к ней отношение. Самое непосредственное. И пока она пыталась понять что же это за люди и кто та девушка, связь с которой так крепка, женский голос заговорил вновь. Заговорил не просто, а с такой болью в горле, словно девушка собиралась с силами, чтобы не заплакать, словно она переживала какую-то непоправимую утрату. Или собиралась только ее пережить:

— Науци, что, если Проводник не почувствует этого шага? Что если он не ощутит того мгновения, в котором нужно просто поверить себе и идти. Идти без сопротивления. Идти вперед. Через боль, страх, слезы и кровь потерь? Что если все напрасно и не услышит он зова Души своей, которая изначально там, на краю, все поняла и осмыслила? Что если, Науци?! Что будет, если…?

И был в последнем возгласе какой-то надлом. Словно бы девушка ждала этого очень и очень давно. Как будто бы уже и все сроки вышли и уже оставались считанные дни. Да что там дни. Минуты! Секунды! Мгновения!

Вита ощущала сердцем всю ту боль, с которой говорила девушка. Всю ту ее бездну, что была в ее душе и сердце. Небеса! Что ж за миссию они выполняют?! Что ж за дело такое, что провоцирует в сердцах такую мощь переживаний? И ведь не за себя переживали говорящие. Ох, не за себя.

Вита это ощущала на каком-то ином уровне. Не говорят так и такими словами за себя дрожащие. Нет, не говорят. Значит, что-то такое сейчас у них происходит, что важно на большом, глобальном уровне.

— Не будет так, — спокойно ответил ей мужской голос. И был он наполнен такой железной уверенностью, что Виталия ни на мгновение не усомнилась в том, что так оно и есть.

— Откуда ты знаешь? — с надеждой в голосе прозвучал вопрос девушки, адресованный мужчине.

— Потому что Проводник уже здесь, — последовал все такой же уверенный ответ молодого человека.

Эти слова прозвучали словно гром среди ясного неба. Виту как будто прошибло током от макушки и до кончиков пальцев ног. Неужели ее обнаружили — вот первое, что пришло в голову.

И тут же противоречие: люди говорили о каком-то проводнике. Причем здесь она? Но продолжить мысль Виталии не удалось, как не удалось узнать и что на эти слова ответил женский голос. В одно мгновение темное помещение лаборатории наполнилось ярким светом, как будто в нем включили сразу добрую сотню прожекторов на сто тысяч свечей. Мир вокруг завертелся с бешеной скоростью и девушка потеряла опору под ногами.

Вздрогнув всем телом, Вита открыла глаза и чуть не упала на пол. Оказалось, она уснула прямо в кабинете за своим любимым рабочим столом. Хорошо еще, что это произошло дома, а не в офисе издания. «Это все из-за того, что я толком не спала» — подумала Виталия. Решив, что для продолжения работы над заданием редактора, ей как минимум нужно взбодриться, она отправилась на кухню заваривать чай с травами.

Бросив в заварочный чайник столовую ложку крупнолистового чая из Шри-Ланки, она закинула в него небольшую веточку зизифоры и травы саган дайля, которые тонизировали и придавали бодрость посильнее всяких энергетиков. При этом не наносили никакого вреда организму. Этому приему ее научил ее дед.

— Нет ничего более сильного, чем травы, — говаривал он, щедро плеская горячую воду в чайник и по избе начинал разноситься непередаваемый аромат лета. — Человек на придумывал много чего. Кофей там всякий и прочие гадости. Но не наше это, чужое.

Наша суть всегда жила в единении с природой и травы нам сказы сказывали, а водица ключевая раны врачевала любые…

Дед не признавал вообще ничего, кроме трав. Виталия же могла пить не только отвары, но и обычный чай, и даже кофе. Ей нравился кофейный запах этого напитка и иногда она варила его для себя, но чаще для брата. В отличие от Александра, на Виталию кофе не оказывал никакого влияния. Вкус, аромат и только. Посему теперь, когда ей потребовался заряд бодрости, она предпочла ему именно травы.

Поставив стеклянный чайник на кухонный стол, девушка села и задумчиво уставилась на чайник, опершись головой на поставленные на стол согнутые в локтях руки. Трава плавно кружилась, отдавая свой цвет и вкусовые качества воде. Ожидая пока как следует заварится трава, девушка вдруг мыслями вернулась к тому сну, что ей внезапно привиделся.

Ощущения от сна, как ни странно, никуда не делись. Не смылись переключением сознания на объективную реальность, не стерлись простым взглядом в окно, где оранжевым заревом светило закатное солнце. Каждая картинка, каждый миг, проведенный во сне, помнился очень четко и сохранил в себе абсолютно все. Вита даже помнила запахи лаборатории и то, что в разных кабинетах они были разными. Она помнила свои ощущения от того, что она откуда-то знает это здание и, удивительно, но она помнила все слова тех двух, что были ей не видны. Но ярче всего Виталия запомнила свои ощущения некой невероятной связи с той девушкой, что говорила с такой болью в голосе.

О, это были самые сильные ощущения! Такой связи Вита еще не ощущала ни с кем и никогда. Даже с ее любимым дедом связь была иной, безусловно сильной, но иной. А здесь…

Здесь было ощущение, что она чувствует эту девушку, как саму себя. Как такое возможно? Хотя, о чем она говорит, если речь идет о сне? Во сне вообще нет ничего невозможного. Ведь что есть сон? Фантасмагория сознания, интерпретация мозгом событий из разных областей, квинтэссенция информации и ее разноплановая трансформация в изображение, часто не имеющее никакой связи с реальностью. И трактовать все это можно совершенно вольно. Например, так.

Сегодня утром она, Вита, ходила в редакцию и там было много народа, который так и норовил к ней подойти. Логично предположить, что ее мозг, желая избежать во сне всего этого, сделал верный вывод, что ночью люди спят и выбрал время посещения здания именно ночное. Дальше. Во сне она шла по огромному зданию какого-то института с кучей лабораторий. Это тоже вполне объяснимо: редакция — это та же лаборатория, в которой вместо реактивов используется мысль. Мысль смешивается, компонуется с микролабораториях мозга и объединяется в большие массивы текста, чтобы потом создать самую большую смесь мыслей, уникальную по своему химическому составу — новый выпуск журнала. Вполне логично.

Идем дальше. Те двое, да еще и с такими кривыми именами — Науци (знание) — могли означать аллегорию такого формата, что она, Вита, планировала взять информацию об Алмазове вначале из информационного пространства. И потому тот второй голос был мужским — ведь объект исследования мужчина. А та вторая — это, действительно, она, но в образе простого человека. И в этом смысле она, Виталия, с ее способностями, как раз и является проводником между людьми-читателями и тем информационным полем, с которым она будет работать. Все просто.

Удовлетворенная трактовкой сна, Виталия налила чай в кружку и, прихватив ее с собой, вновь вернулась в кабинет за рабочий стол. Оказавшись в кабинете, девушка вновь включила ноутбук, успевший за время ее отсутствия уйти в спящий режим. Тихонечко урча, тот радостно озарил экран картинкой заставки, ожидая введения пароля. Легкий взмах руки и пальцы выбили короткую дробь пароля. Картинка заставки сменилась картинкой рабочего стола с десятком папочек, расположенных в нужном порядке. Однако, сейчас они ей были не нужны. Вита открыла окно браузера и ввела в поисковой строке «Борис Геннадьевич Алмазов». Ноутбук удовлетворенно мурлыкнул и выдал колонну ссылок. Бодро кликая мышкой, Ведяева начала изучение материалов, предложенных ей всемирной паутиной.

Перед ее взором мелькали статьи совершенно разного формата. От воспевания Алмазова, как патриота отечественной промышленности до обвинительных статей в воровстве и разбое. Потратив добрые полчаса на изучение, девушка поняла, что ничего яркого здесь она не найдет. Ее внутреннее ощущение на каждую статью отзывалось по-разному, реагируя как на правду, так и на ложь. В каждой статье содержалось и то, и другое, но не было нужной Виталии твердости. Все, что она видела и читала, рисовало совершенно разные картинки и представления об Алмазове.

Девушка читала и хмурилась, хмурилась и читала сызнова. Все это отчего-то не вязалось с ее внутренним ощущением этого человека. Разумеется, она владела поверхностным представлением о Борисе Геннадьевиче, но именно поверхностным. И это было скорее не ее представление, а совокупный образ, созданный для нее внешним миром и контекстом обсуждений. Теперь же, прикоснувшись к нему мысленно, Ведяева ощущала сильный диссонанс написанного с тем, что чувствовала сердцем. И тем не менее, любое ощущение требовало проверки более глубокой. Оставив в покое компьютер, Вита закрыла глаза и погрузилась в глубину восприятия.

Практически сразу ее сознание заскользило по привычным узким коридорам и тоннелям, иллюстрирующим погружение в самую глубину, в самые недра информационного потока. Туда, где все становилось прозрачным и простым, где не было тайн и недомолвок, где все становилось явным. Схлопнувшись в мельчайшую песчинку, ее сознание, ее суть неслась на бешеной скорости сквозь тоннели реальности, улетая все дальше и дальше от физического мира. И был этот полет и скольжение бесконечными и в то же время это утверждение было неверным.

Виталия всего лишь закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ее сознание не рисовало ей никаких переходов, но видело перед собой то, что видело, ощущало то, что ощущало. И девушка знала, что на самом деле этот мнимый полет занимает едва ли долю секунды. Знала так же и то, что никакого полета не было. Это все иллюзия сознания, которое никогда не хочет верить в то, что человек владеет чем-то большим, чем простое умение читать, видеть, слышать, ощущать. Оно не может взять в толк, что человеку доступно куда больше, чем набор простейших базовых функций. Не хочет верить, потому что не может это никак объяснить. А ведь раньше все было иначе и объяснений никаких не требовало.

Вита это знала потому, что ей об этом рассказал дедушка. А ему — его дедушка. И так до бесконечности. Дед поведал, что все ее способности только теперь диковинка и аномалия. Что раньше люди могли и умели гораздо больше, чем даже она сама сейчас. И было это все таким простым и настолько будничным, что никто тому не дивился и никто не считал это странным. Напротив, было бы странным, если бы человек того времени этого всего не умел. Вита не раз размышляла о том, что как же было все просто, когда каждый человек владел абсолютно всей информацией и как это было бы замечательно, если бы это все сохранилось и до нынешних дней. Ведь тогда бы не было никаких недомолвок. Не было бы лжи и фальши. Она бы потеряла всякий смысл. В чем суть лжи, если все всё и так знают? И было бы тогда всем все понятно и сняло бы это кучу проблем, ведь все недопонимания ушли бы в небытие. Да и откуда ему, недопониманию, возникнуть, ежели каждый человек может легко понять суть слов и действий другого? Если все прозрачно и открыто, как на раскрытой ладони?

Увы, способность сохранилась лишь у единиц, а те едва ли хотели делиться сокровенным знанием, считая себя уникальными. Вот и Вита нередко ловила себя на том, что ей немного стыдно за то, что она не может передать другим то, чем владеет. Научить их хоть как-то понимать друг друга. Раскрыть хоть толику своего знания. Но дед научил строго настрого молчать. И Виталия молчала. Изредка печалясь о том, что ей не дано все передать. При этом она так же прекрасно понимала, что передать все она физически не сможет, ибо некоторые качества были сугубо индивидуальными. Как, например, то, которым воспользовалась она сейчас.

Со стороны казалось, что девушка просто сидит на стуле. Глаза она прикрыла, чтобы просто отдохнуть от монитора компьютера. Все ее тело и выражение лица выражали полное расслабление и в то же время девушка была сосредоточена и собрана, словно натянутая тетива.

Сознание Виталии как будто бы разделилось. Одна его часть была в здесь и сейчас и фиксировала все происходящее вокруг. Она ощущала свое тело, чувствовала биение сердца, слышала звуки за окном и в самой квартире, ощущала запах заваренных трав. Она могла даже пошевелиться, если бы захотела. Но ей не хотелось. Вторая же ее часть находилась далеко не здесь. Она улетала все дальше и дальше за границы восприятия сознания. Туда, где в доступе есть все, что угодно. Туда, откуда она брала информацию.

Виталии всегда нравился этот процесс погружения. Во-первых, это было красиво. Ее сознание давно условилось вместе с ней рисовать ей во время перехода невероятной красоты коридоры, по которым она стремительно неслась в неком пространстве. Во- вторых, ей нравилось то самое сильное состояние в секунде «до».

В тот миг, когда последний тоннель завершался и она «влетала» в огромный океан бушующего информационного пространства, где насколько хватает глаз от края и до края все заполнено невероятными переливами информационных всплесков. Где все обо всем и обо всех событиях каждого. Где все внутри и вокруг одновременно. В тот момент, когда она оказывалась в этом пространстве, в ту секунду, когда оно распахивалось перед ней во всей своей красе и силе. О, это по истине был сильный момент! В эти секунды она испытывала невероятный восторг, охватывающий всю ее. Заставляющий замереть от восхищения и испытать дрожь предвкушения от новой встречи.

Краткий миг и… Огромная Вселенная распахнула перед девушкой двери ее сокровищницы. И не было уже ничего того, что могло бы быть препятствием или преградой на пути к знаниям. Сердце словно сбилось с ритма. Дыхание перехватило, а пальцы непроизвольно сжали подлокотники ее офисного стула. Виталия оказалась там, куда стремилась. И в ту же секунду перед глазами завертелся водоворот событий чужой жизни. Водоворот фрагментов и картинок разных ситуаций, которые могли рассказать очень и очень многое о человеке. Виталия начала перебирать.

Оказавшись в самом центре огромного водоворота, девушка понимала, что все это ей не постичь, да и не нужно. Все, что ее интересует, это ярчайшие факты, характеризующие Алмазова как личность. Это была первая ее цель. Вторая цель — найти то, что так интересовало ее главного редактора. Эта задача была по сложнее. Здесь ведь мало было найти компрометирующие события, нужно было найти им неоспоримые доказательства. Но и это еще не все. Судя по слухам, Алмазов был человеком суровым и ей, Виталии, нужно было найти такие факты, которые бы удовлетворили заказчика, но при этом не привели к фатальным последствиям всех участников расследования и журнал в целом. Заказ был не простым, но тем и был он интересен. И Вита приступила к изучению.

Сконцентрировавшись на первой цели, девушка стала входить в событие за событием. Ныряла в одно, ловила ощущения, запоминала, выныривала и сразу погружалась в другое. Детство, отрочество, юность, молодость, средние года… все это неслось с бешеной скоростью, проникая в самое сердце, наполняя чужими эмоциями и ощущениями. И Вита удивилась от того, что увидела и ощутила.

Детство. Яркое и красочное детство Бориса Геннадьевича было исполнено безграничной боли. Виталия видела, как разрывалось его сердце от того, как в юном возрасте на его глазах погибла его мать от рук обычных мародеров, которым она не хотела отдать сумку, где были последние деньги.

Девушка видела, как пятилетний Борис стискивает кулачки и зубы на похоронах, давая клятву самому себе отомстить за смерть матери. Она ощущала все его чувства, не могла не ощущать. Впитывала каждую эмоцию, потому что не могла иначе. И сердце разрывалось от жутчайшей боли, когда она видела, как измывались над его сестрой дворовые мальчишки, а Борис ничего не мог с этим сделать.

И Вита видела, как рос мальчишка, в сердце которого была неимоверная концентрация лютой ненависти. Ненависти не к людям, а к тем, кто стал тенью общества, кто был его изгоем. К тем, кто при всем этом ощущал безнаказанность за свои действия. И он становился жестоким, нетерпимым, лютым. И боялись его все, кто хоть раз встречался с ним взглядом. И Вита видела, как Борис учился драться. Видела, как у него это не получается. Не было в нем того таланта вести уличные бои. Но парень нашел выход.

Чтобы бардак прекратить, его нужно возглавить. И Боря возглавил. Он стал мозгом и сутью всего того, что было вокруг него. Он стал стратегией и тактикой. Он стал тем, кто управляет.

Борис получил образование и рано стал вести свои дела. В нем изначально была предпринимательская жилка и это было видно. Но быть простым предпринимателем ему было мало. Там и тогда спекулянтов не сильно любили, но Боря был выше них. Он управлял всей этой торговлей. Негласно. Многие знали подпольную кличку Алмаз, но мало кто этот Алмаз видел. Строя бизнес, Боря не забыл своей детской цели. Он не забыл обидчиков своей матери. И он стал одним среди них для того, чтобы найти тех, кто причинил ему боль. Найти и наказать. И не просто стал. А стал одним из главных.

И Вита видела, как спустя много лет он нашел тех, от чьих рук погибла женщина, давшая ему жизнь. Они не вспомнили ее, а лишь смотрели с ужасом на легендарного Алмаза, не понимая где и когда они перешли ему дорогу. А он, ощущая внутри себя какую-то странную смесь вселенской усталости и безудержной злости жестоко наказал их. Да так, что Вита шарахнулась из воспоминания прочь и долго старалась вернуться, стирая картинки в памяти.

И вновь и вновь входила она в его воспоминания. И вновь и вновь видела его поступки, понимала его чувства, видела, чем он руководствуется. Перед ее взором плыли картинки кровавых разборок, огромные сейфы, большие кабинеты и темные помещения. Были в этих картинках и люди в погонах, были и судьи, и адвокаты и даже был фрагмент, когда Борис был за решеткой, о котором никто никогда не писал, как будто его никогда и не было. А он был. И был он практически сразу после того, как девушка увидела яркий и шокирующий кадр.

Прекрасное невероятно синее море. Огромный скальный массив, над которым носятся белоснежные чайки, расчерчивая своими острыми крылами яркую синеву неба. И было в этой картине все прекрасно — и солнечный день и легкий бриз и даже маяк где-то там вдалеке. Кроме одного: прямо на краю стоял мужчина и держал на руках маленькую девочку лет трех. Девочка была одета в прекрасное пышное платье кремового цвета, которое невероятно ей шло к ее чудесным белокурым локонам. Девочка плакала, а мужчина, не обращая на нее внимания, что-то кричал Борису.

Вокруг было много людей и Вита понимала, что здесь есть и охрана Бориса Алмазова и оппозиция. Но кто из них и что хочет — понять она не могла. Борис прижимал к себе рыдающую женщину, невероятно хрупкую, маленькую. Он держал ее одной рукой, не давая вырваться, чтобы бежать к ребенку. Люди были вооружены и накал страстей достигал апогея. Вита не смогла разобрать с первого раза кто открыл огонь, но… Она очень ярко увидела алое пятно, расплывающееся на платье хрупкой женщины и ее оседающую фигурку, над которой склонился Борис Геннадьевич, в отчаянном крике. А в следующую секунду стал оседать тот, кто держал ребенка.

Как в замедленной съемке девушка видела, как поворачивается к ребенку Борис Алмазов. Как перекашивается его лицо, сменив гримасу боли на выражение ужаса. Как к тому, кто держит ребенка, бросились несколько мужчин. Поздно! Тот, кто оседал, резким движением бросил ребенка… в пропасть.

Дикий душераздирающий крик ворвался в сознание Виталии. Ей показалось, что она оглохла сразу со всем миром. Это кричал Алмазов. Адская, несусветная боль накрыла сознание и девушка даже на миг подумала, что теперь ей не вернуться назад. Никогда не вернуться назад, в свой привычный мир, потому что с тем, что она прочувствовала, просто невозможно жить. И Вита поняла. Там и тогда на его семью напали во время отдыха. От него требовали то, чего у него не было, а он готов был отдать все, лишь бы семью оставили в покое. Увы, ему не поверили и все случилось как случилось.

Вита в буквальном смысле ощутила, как сердце Бориса Алмазова покрылось метровой коркой такого стального сплава, что никакой сваркой, никаким динамитом, ничем ее было уже не вскрыть. Алмазов внутренне умер. Его мир померк. И его не заботило то, что с ним будет после того, как он расправится с теми, кто уничтожил его семью. И вновь Борис стоял над могилами стиснув кулаки и зубы. Только теперь все было иначе…

Виталия открыла глаза и судорожно перевела дыхание. Такого она еще не видела ни разу. За годы работы она уже повидала всякого и в каждом человеке, если он был способен на подлые поступки, она видела низость, мелочность, склочность или что-то еще, за что его не было жалко вовсе.

Алмазов же был тем, кто (по слухам) отправил на тот свет не один десяток людей. Кто, не церемонясь, чинил самосуд и творил беззаконие. Кто делал то, что хочет и не оглядывался ни на кого. Алмазов был тем, на кого давно многие точили зуб и боялись этот самый зуб обломать. И этот Алмазов, который должен быть беспринципной сволочью, внезапно оказался тем, кто блюдет свой кодекс чести, кто наказывает только за дело и помогает слабым — это Вита тоже увидела во время изучения Бориса Геннадьевича.

Она была поражена тому, скольким людям он оказал поддержку и об этом ни разу никто не написал. Она была удивлена тому, сколько средств он переводил врачам для сложнейших операций, чтобы спасти детскую жизнь. Виталия сидела и не могла прийти в себя. Ее сознание заблудилось в системе ценностей и морали. Она словно потеряла точку опоры, не понимая, о чем теперь ей писать. Как можно создать разгромную статью на того, кто не тот, за кого себя выдает? Ответа на этот вопрос пока не было, но девушка твердо поняла одно: она непреодолимо хотела встретиться с этим человеком лично, чтобы увидеть его глаза. Картинка с экрана монитора сработала словно разряд дефибриллятора и Ведяева внутренне вздрогнула. Она очень хорошо помнила, о чем была та последняя статья, которую она читала об Алмазове. И теперь этот эмоциональный фон статьи никак не вязался с тем, что только что увидела Вита.

С экрана на нее смотрел хмурый взгляд Бориса Алмазова. Было видно, что его сфотографировали в тот момент, когда он что-то явно изучал в руках и внезапно отвлекся, чтобы посмотреть на кого-то, кто стоял перед ним, но на некотором отдалении. Виталия понимала, что в момент, когда глаза Алмазова оторвались от объекта в руках и только-только соприкоснулись с объектом, стоящим перед ним, Борис Геннадьевич еще был в своих мыслях. Он еще был всецело погружен в изучение того, что не захотел взять в кадр фотограф. И ему, Алмазову, крайне не хотелось отрываться от изучения этого объекта. Отсюда и вышел этот взгляд из под лобья, который в контексте статьи становился злым, колючим, ненавидящим и пронзительно холодным.

Вита присмотрелась к изображению и увидела ту самую уже знакомую вселенскую усталость и желание скорее уединиться. Просто остаться одному, с самим собой. Потому что больше ему, Алмазову, было не с кем разделить самого себя. Совсем не с кем. Не было рядом с ним того или той, кому он мог открыться. Просто быть собой.

Девушка смотрела на фотографию и внутри нее что-то происходило. Какой-то глубинный переворот. Она никак не могла понять отчего вышло так, что в этом человеке, который делает столько добра, все видят только то, что видят? Неужели никто не хочет замечать то, что он сделал для других? Неужели никто не хочет видеть то, что он, выкупая заводы в свою единоличную собственность, тем самым давал им вторую жизнь? Ведь ни один из этих заводов не прекратил свое существование, ведь ни один из них не стал торговым центром или чем-то еще, нет. Алмазов вдыхал жизнь в умирающее предприятие, создавал новые рабочие места, наполнял жизнь людей смыслом. И многим воротилам это не нравилось и многие приходили к нему, чтобы отнять. И он, Алмазов, показывал им на дверь.

Да, теперь Ведяева видела, что та особая жестокость, о которой все говорили, позволяла Борису Геннадьевичу Алмазову отстаивать свои интересы. Но ведь эта жестокость, если она вообще была, всегда направлена исключительно в адрес тех, кто сделал ему больно. А не будь их, неизвестно как бы сложилась его жизнь. И тем не менее, для чего-то он, Алмазов, прячет те благие дела, за которыми стоит он. Прячет так, что найти невозможно. Неужели в его мире все должно быть расценено вот так? Неужели ему, действительно, нужно, чтобы о нем не знали хорошего?

Глядя на эту случайную, но такую ценную для фотографа фотографию, Вита задумалась. Как часто бывает так, что люди, бросая взгляд со стороны, переворачивают факты, переиначивают события и даже одно и то же начинает играть совсем иначе, приобретая полярный оттенок? Как часто добрый и совершенно беззлобный поступок начинает обретать совсем иной контекст? И почему людей больше впечатляет именно наличие негативного окраса в деле, а не позитивная и радостная суть? Ну вот как такое возможно? Для чего?!

И больше всего Виталию удивляло другое. Она нередко встречала людей, которых незаслуженно оклеветали и обвинили в чем-то. И эти люди заказывали оправдательные статьи, делали публичные заявления, защищали себя хоть как-то. Алмазов же не делал ничего. Ни-че-го! Он словно не желал никому ничего доказывать и опровергать. Он был осыпан грязью и закидан камнями, но ничего не делал для того, чтобы очистить свое имя.

Он словно игнорировал все то, что было ему приписано и вменено. Вел себя так, будто его это не касается. Не опровергал и не подтверждал. Просто жил и делал свое дело. И этот факт рождал рой сомнений в реальности того, что Вита увидела в полях событий.

И это тоже заставляло Ведяеву присмотреться к нему еще более пристально. Будоражило ее воображение и любопытство. Провоцировало сделать шаг ближе к этому страшному по всем внешним меркам и отзывам человеку. Вита смотрела на фотографию, которая по всем параметрам должна была вызывать у людей трепет и внутренний протест, смешанные со злостью, ненавистью и завистью. Она же, глядя на нее, улыбалась какой-то доброй и мягкой внутренней улыбкой. Она смотрела на изображение и видела в нем другого Алмазова. Такого, каким его, возможно, видели его жена и дочь.

Но время интуитивного восприятия прошло и в силу вступила вторая часть миропонимания Виталии Ведяевой. Рациональное мышление, коим обладала Виталия, стремительно и властно вошло в сознание и расположилось в самом комфортном для него положении. Эта часть, словно стройная и высокая леди, войдя в помещение, сразу же завладела всеобщим вниманием и потребовала беспрекословного подчинения ей всего и вся. Она тут же разложила все по-своему, внеся в рассказ интуитивного восприятия рациональное зерно.

Да, Виталия прекрасно понимала, что все то, что она увидела, могло быть простой ширмой в пространстве вариантов. Что это все могло быть соткано из фальшивых картинок, созданных чьей-то профессиональной рукой, чьим-то разумом и фантазией по заказу все того же самого Алмазова. Что все это могло не иметь абсолютно никакой связи с объективной реальностью и, что люди такого уровня легко могут заказать и даже взять в полное личное распоряжение на постоянной основе мага, который будет создавать вокруг них постоянный нужный информационный фон. С такими ширмами Ведяева уже встречалась и это было вполне рационально объяснимо. Любой человек такого уровня понимает, что вся сила не во внешнем, не в том, что видно, а в том, что стоит за этим всем и то, что скрыто от глаз. И вот это сокрытое и нужно защищать.

И тут же радужная картинка стала приобретать иной оттенок, но не поблекла совсем. Рациональное зерно внесло свою лепту, но не смогло окончательно затмить то, что увидела и прочувствовала Виталия в момент прикосновения к информационному потоку. Да и потом, ни один маг не умеет так точно лепить ширму, чтобы ее нельзя было бы вскрыть именно там, где была она, Вита. Ведь ширму создают для интуитивного восприятия человека теми, кто стоит перед ними, кто смотрит на него, кто говорит с ним. Эта ширма позволяет закрыть человека от считывания информации, скрывает факты из его биографии. Более того, в нее вносятся события вымышленные и ложные для того, чтобы сбить со следа наблюдателя. Однако, все это создается в здесь и в этом пространстве, для вполне осязаемой задачи.

То место, где Вита почерпнула знания об объекте, работает иначе. Мало кто из людей мог, как она, войти в пространство истинной информации и взять данные оттуда в полном объеме. А раз таких мало, то и смысл так погружаться не велик. И тем не менее, такие, как она, Вита, существовали. И таких, как она, могли использовать такие, как Алмазов. Или против таких, как Алмазов. И тогда создание ширм на глубинном уровне начинало обретать смысл.

Все эти мысли и размышления вели Ведяеву к одному-единственному умозаключению и единственно верному, на ее взгляд, решению — ей нужно было во что бы то ни стало встретиться с Алмазовым лично. И тогда, находясь рядом с ним, в одном кабинете, она сможет почувствовать его настоящего. Даже если в этом кабинете будет сотенная толпа людей, она сможет ощутить его настоящего, выделить даже из миллиона мыслей других людей ту его исконную суть, которая есть в нем. И тогда… Тогда она, Вита, поймет кто он есть. И ее мир обретет былую твердость и основу.

Утро Бориса Геннадьевича Алмазова началось в пять утра. Великий миф и заблуждение основной массы человечества состоит в том, что богатство равно делай, что хочешь. Мол, можно валяться в кровати до обеда, потом лениво пойти в бассейн, неторопливо пообедать, встретиться с кем-то, кто тебе приятен и кого ты сам выбрал, и снова на отдых. И нет там ничего того, что омрачало бы тебе жизнь или вносило смуту в твое прекрасное времяпрепровождение.

В концепции Алмазова все было несколько иначе. Богатство равно делай, что до́лжно и к чему испытываешь истинную страсть и любовь. До́лжно — потому как не все и не всегда в бизнесе все идет так, как хочется тебе. И есть в буднях бизнесмена моменты, которые отнюдь не из приятных и у каждого они свои. Любовь и страсть же в бизнесе, по мнению Алмазова, играли одну из ключевых ролей. Если нет страсти и любви к делу, долго ты не протянешь, не выдержишь нагрузки, натиска со всех сторон, накала эмоций. Не справится психика с давлением извне и только сильная любовь к процессу способна свершать чудеса того, что ты встаешь и идешь туда, где больно, сложно, трудно. Так сложилось, что Алмазов любил дисциплину во всем и потому его ранний подъем в пять утра был нормой. Как этот подъем был нормой и для всех тех, с кем он имел дело.

Борис Геннадьевич усвоил с ранних лет, что для достижения успеха нужна не только железная хватка, но в бо́льшей степени здесь нужна настойчивость, упертость, способность не пасовать в сложный момент, выдержка и суровая дисциплина.

Дисциплина во всем. Если ты не можешь организовать самого себя, то ты не можешь организовать никого. Если ты позволяешь себе расклеиться или сникнуть, если можешь позволить себе слабость, проявление эмоций в самый неподходящий момент, то ты не имеешь права требовать от других стойкости и выдержки. А если ты не требуешь, то тебе этого и не дадут. Тогда не будет сделано то, что сделать нужно непременно. И не просто сделать, не так, как получится, а вопреки всему, не смотря, ни на что.

Алмазов понимал, что быть требовательным к окружающим для построения империи — норма. Что, если ты не задаешь некий стандарт, то подчиненные воспринимают все так, как им хочется и в результате ты получаешь нечто расплывчатое, абстрактное, аморфное. И этот результат зачастую вовсе не то, что виделось тебе. Посему, Борис Алмазов диктовал все правила игры так, что ни один сотрудник не мог их трактовать как- то по-своему, иначе. Все его распоряжения были жестки, беспрекословны и предельно лаконичны. При этом, требуя от других, Алмазов требовал и от себя самого, показывая на себе образец стойкости и выдержки. Ты пример во всем и в том твоя ответственность перед другими и еще больше — перед собой. И в том твоя беда.

Борис Геннадьевич относил себя к людям, которые являются скалой, монолитом, основой. В глазах других он был тем, кто никогда не дрогнет какой бы ни была ситуация.

Он был стоек и непреклонен. Если он что-то решил, его не мог переубедить никто. Если сам Алмазов выстроил для себя какую-то цель, то он ее достигнет. Это знали все. И с этим считались. Нет, это не значило, что все переговоры, в которых участвовал Алмазов, заканчивались быстро. Оппоненты, зная темперамент Алмазова и его принципы, словно соревновались в том, кто же сможет опрокинуть стойкого бизнесмена. И самые крупные акулы норовили вытянуть за стол переговоров именно главу всей Алмазовской империи, игнорируя всех его матерых переговорщиков.

Это понимал и Алмазов. И потому шел на каждую встречу, как усталый витязь на сражение с теми, кто решил вдруг проверить его силушку богатырскую. Зайдет в огромную переговорную своей империи, раскидает всех, как детей малых, и вновь уйдет в недра своего небольшого, по его собственным меркам, государства. Встречался и вел переговоры Алмазов исключительно только на своей территории. Считая: им же надо, вот пусть и едут. И это было справедливо. И все ехали. Ехали не столько для того, чтобы совершить сделку, а сколько посмотреть, как же выглядит его овеянная легендами обитель изнутри. И верно ли говорят, что на завтрак лютый правитель ест младенцев, запивая кровью девственниц.

Алмазов усмехнулся. Такую легенду впервые он услышал десять лет назад, когда к нему пожаловал глава одного из крупнейших холдингов. Пожаловал, да и ушел ни с чем. Не сумел емко аргументировать для чего вдруг ему нужно, чтобы Алмазовская империя заключила с ним договор на грабительских для Алмазова условиях. К слову, договор был в тот день заключен, но условия были совсем не те, что были изначально выдвинуты Борису Геннадьевичу. Ой, не те. Видимо, для того, чтобы уж совсем не выглядеть бледно в глазах сочувствующей элиты, и была придумана эта красочная история.

Борис Алмазов не злился и не расстраивался из-за таких историй. Он на них не реагировал. Зачем? Собака лает, караван идет, считал он. Кто является человеком адекватным, кто владеет своим умом хотя бы на малую толику, тот и так поймет где истина, а где бред несусветный. А ежели человеку отличить правду от бредятины сложно, то стоит ли тогда с таким и дело иметь? Пусть лучше он сам его, Алмазова, сторонится, веря в домыслы и россказни идиотов. Алмазову таких было не жалко. Он очень ценил свое время и потому старался максимально тратить его только на те встречи, которые были достойны его внимания.

Вот и сегодня, Борис Геннадьевич встал рано не только потому, что привык спать по три-четыре часа. В его сегодняшнем расписании была встреча, которая с одной стороны его не удивила, с другой стороны несколько озадачила. К последнему не было никаких предпосылок, ибо на встречу к нему записалась обычная журналистка. Не она первая и не она последняя, кто рвался взять интервью от самого Алмазова.

Как же! Журналы и газеты должны были давно отстегивать ему немалый гонорар за жареные факты из его биографии. Почитать издания хоть желтой прессы, хоть достаточно известные и именитые, так в нем, Алмазове, вообще ничего святого не было. Нет, откровенную чернь они писать боялись, но покусывать из-за угла им его не мешал никто. Да и некогда было Борису Геннадьевичу отстаивать свое честное имя. Когда работать, ежели все время отмахиваться от комаров и гнуса?

И все же, когда Борис Алмазов прочитал в графе предстоящих встреч имя Виталии Андреевны Ведяевой, сердце его странным образом екнуло. Нет, ни фамилия, ни имя были ему не знакомы и даже не на слуху. В его окружении людей с такой фамилией не было. Акулами пера же Алмазов не интересовался совсем и потому не знал в этой сфере никого. Даже тех, кто некогда писал на него громкие заявления, он вспоминал только при личном контакте. Память в Бориса Геннадьевича была цепкая и на лица, и на факты, но отслеживать перемещения каждого в сфере, которая тебе чужда, никакого времени не хватит.

С минуту Борис Геннадьевич Алмазов смотрел на запись в журнале, пытаясь понять, что ему сейчас желает передать его внутреннее чутье. Прислушивался и никак не мог уловить суть послания. Словно тот самый глубинный смысл от него ускользал, теряясь за строками в журнале. Привыкший доверять своему чутью, Борис Алмазов понимал, что к этой встрече ему нужно быть готовым особенно. Посему, повернувшись к своему личному помощнику, он коротко приказал:

— Завтра к пяти утра краткое досье на Ведяеву. Биография, заслуги, факты, специфика статей.

Дисциплина и беспрекословное выполнение задач — вот что отличало сотрудников империи Алмазова от всех остальных. В его структурах за место держались, потому как он давал своим сотрудникам бонусы и льготы. Он ввел в систему оплаты труда такие показатели KPI, которые наглядно иллюстрировали достижения каждого и позволяли оперативно перемещать кадры по карьерной лестнице при необходимости. От него редко уходили, но, если человек из структуры империи Алмазова внезапно переезжал и искал работу, ему не составляло труда найти ее, едва работодатели узнавали о том, где он трудился до этого. Все это давало Борису Геннадьевичу железную уверенность в том, что едва он откроет глаза утром, на его персональном компьютере уже будет полноценное досье на журналистку Ведяеву. Так и случилось.

Проснувшись, Борис Геннадьевич тут же встал с кровати, накинул на себя халат и вышел из спальни. У дверей его уже ждала Анна со стаканом воды с выжатым в нее соком лимона. Пожелав девушке доброго утра, Борис Алмазов залпом осушил стакан, поставил его на поднос и направился в сторону бассейна. Повесив халат на вешалку в душевой, Алмазов повернул кран и из большой лейки хлынула ледяная вода.

---

Стоя под струями, Борис ни о чем не думал. Это было прекрасное время, когда его голова была абсолютно свободна ото всего. Время, когда он, Борис, был собой, наедине с собой и предоставлен сам себе. Все остальное время, даже во сне, Борису Алмазову казалось, что он ведет двойную игру, спрятавшись под личину сильного человека. В принципе, он таковым и являлся. Но каждому даже самому сильному человеку рано или поздно очень хочется быть просто человеком, оставаясь наедине с теми, кто дорог.

Алмазов таковых не имел и посему с некоторых пор его личную слабость он разделял с ледяными струями воды утреннего душа.

После душа, Борис Геннадьевич вышел к бассейну и тут же нырнул. Тренированное тело умело вошло в толщу воды и какое-то время Алмазов плыл под водой. После ледяного душа, вода в бассейне показалась теплой, как парное молоко. В свои сорок девять лет он старался сохранять себя в идеальной форме, следил за своим рационом и режимом питания и сна, а так же равномерно распределял физические нагрузки. Плавание в бассейне, как и занятие спортом, были каждодневным ритуалом Алмазова.

Сделав десять заплывов туда и обратно на пятидесяти метровой дорожке бассейна, Борис вышел из воды. Его уже ждала та самая Анна, держа в руках огромное махровое полотенце. Алмазов принял его с улыбкой и прошел в сторону душевой. Теперь пришло время стоять под теплыми струями воды, постепенно настраиваясь на рабочий процесс.

Закончив с водными процедурами и полностью приведя себя в порядок, Борис вышел в огромную залитую теплым ненавязчивым светом гостиную. В шесть утра в сентябре еще не рассвело, а Борис очень любил мягкий естественный свет, имитирующий лучи восходящего солнца и потому дизайнерам пришлось не дюже попотеть, чтобы воссоздать в световом решении все великолепие рассвета. Большой стол уже был накрыт белоснежной скатертью, а на столе стояли приборы. Завтракал Борис просто. Он любил обычную кашу на воде и непременно свежий чай. Кофе по утрам Алмазов пил редко, предпочитая изысканные сорта чая, которые привозили ему лично.

За завтраком ни слова о делах. Это было еще одно непреложное правило Алмазова. Более того, бизнесмен приучил прислугу хранить полное молчание во время всего утреннего ритуала и только он, сам Алмазов, мог позволить себе нарушить тишину. И только с его, Алмазова, разрешения могли нарушить эту тишину другие. Такие жесткие правила позволяли Борису быть наедине с собой максимально долго. Это единение помогало находить ответы на вопросы, которые требовали ответа, находить решения для стоящих перед ним задач.

Было и еще одно правило, которое неукоснительно соблюдалось. Везде — в гостиной за столом, в спальне на прикроватном столике, в бассейне, в ванной комнате и даже в душе — были разложены абсолютно чистые блокноты с остро заточенным карандашом. Правило все записывать Борис ввел для себя с малолетства. Едва к нему приходила мысль, он тут же ее фиксировал на бумаге. Именно от руки. Именно сразу, как только пришла. Посему в каждом месте, где бы он ни был, у каждого из членов обслуживающего персонала, у каждого работника его империи и даже у водителя, был с собой блокнот и карандаш. Потому как никто никогда не мог знать заранее где и когда Алмазову может прийти в голову внезапная идея.

А идеи приходили часто. Чему Борис Геннадьевич, как казалось всем окружающим, был несказанно рад. Именно эти внезапные идеи давали новые и новые толчки для развития его бизнеса. Именно эти идеи и привели его туда, где он пребывал ныне. Об этом знали все и понимали необходимость наличия блокнотов.

Едва мысль была записана, Борис Алмазов отрывал листок и передавал архивариусу. Или же это делал кто-то из прислуги. Но факт передачи листка архивариусу был неизменным. Эта должность была введена Алмазовым давно и имела особый статус. Архивариус Алмазова был с ним уже больше двадцати лет, еще когда тот был сопливым мальчишкой по меркам воротил того времени. Стал им тот, кто поверил в идеи будущего владельца своей империи. Тот, кто просто стал преданным слугой Алмазова, после того, как тот спас ему жизнь.

Алмазов не любил вспоминать об этом случае и не предавал ему того значения, какое придавал его покорный слуга. Более того, Борис много лет отмахивался от верной тени, которая была с ним рядом и закрывала его ото всех невзгод. Это продолжалось долго, пока однажды Алмазов не сдался. Сдался после того, как однажды к нему пришел тот самый будущий архивариус и принес пухлую тетрадь, где аккуратно были подклеены и датированы все-все листки с записями Алмазова.

Ошеломленный Борис листал страницы с вклеенными листками и не верил своим глазам. Только тогда он понял сколько информации он разбрасывал вокруг себя, забывая листки в кафе, на стоянках, за столом во время завтрака, где угодно. Он понял, что очень многое он просто забывал забрать, а потом, когда листок был не у него, считал его утраченным. Там и тогда его глаза оторвались от листов и взгляды будущего управленца и будущего архивариуса пересеклись. И именно тогда Алмазов сделал одно из самых сильных своих решений: он ввел должность архивариуса.

К должности этой никто особо серьезно по началу не относился. Но Алмазов сумел донести до подчиненных всю суть наличия архивариуса, имя которого было овеяно легендами. Некий Олег Евгеньевич, следовавший тенью за Алмазовым и собирая все, что было им начертано на любых клочках бумаги. Человек без фамилии и возраста. Никто никогда не знал сколько на самом деле ему лет, а визуально определить было сложно.

Временами Олег выглядел как двадцатипятилетний юноша, а временами Олег Евгеньевич был очевидно преклонного возраста мужчиной с невероятным опытом за спиной.

Теперь уже мало кто помнил, что правило вездесущих блокнотов ввел именно Олег Евгеньевич. Именно он однажды вышколил всю прислугу и обучил тому, как сделать так, чтобы в каждом помещении были готовые к записи блокноты и не просто блокноты, а без линий и клеточек и непременно формата А5 и на пружине по верхнему краю. При этом отрываться лист должен был по специальной перфорации, чуть ниже линии пружины — Алмазов не любил рваных краев.

За много лет все давно уже привыкли к тому, что их босс постоянно что-то пишет. Бывало так, что многие пробовали прочесть и не понимали сути. Словно написано все было иносказательно. И писал Алмазов всегда по-разному. Иной раз пишет, пишет и остановиться не может. Такие листы Олег забирал сразу, практически из-под руки автора, не доверяя их никому. Пронумеровывал и вкладывал в особую папочку, которая потом перекочевывала в созданный им самим архив. А что уж он дальше делал с этими листами, никому из других людей ведомо не было. Да и так ли важно? У богатых свои причуды. И только сам Алмазов знал, что означает каждый ничтожный клочок бумаги и насколько он важен. И более того, только он и Олег знали дальнейшую судьбу каждого листочка.

Покончив с завтраком, Борис Геннадьевич покинул гостиную и устремился в свой просторный кабинет. Там-то, за своим огромным столом из красного дерева, он открыл файл, в котором содержалось досье на Виталию Ведяеву. Крутя колесико мышки, Алмазов принялся изучать документ.

«Виталия Андреевна Ведяева… Родилась… Семья полная, есть брат… Хм! Служит в уголовном розыске. Интересно, интересно», — мысли Бориса Геннадьевича сопровождали чтение текста. «Работает в отделе журналистских расследований. Хм!»

Далее шел перечень работ по громким и не очень делам. Глаза Алмазова сощурились. Одну из громких статей он помнил очень хорошо. Там и тогда речь шла о человеке, данные о котором были фактически засекречены. И тем не менее, журналисту удалось вскрыть такие детали и доказать такие фрагменты из жизни человека, какие мир видом не видывал. Так вот кто написал ту самую знаменитую статью! Виталия Ведяева!

К досье прилагалась фотография и Борис Алмазов уперся в нее своим цепким взглядом. С фотографии на него смотрела улыбчивая девушка лет двадцати с яркой внешностью и с глубокими серыми глазами. Взгляд этих глаз завораживал настолько, что Алмазов на краткий миг даже забыл для чего он изучал это досье и вообще с какой целью пришел в кабинет. И вновь он ощутил тот неуловимый звук внутреннего голоса, который говорил ему о том, что эта встреча одна из самых важных встреч в его жизни. Но только вот в чем суть этой встречи и ее глубинная важность?

Алмазов смотрел на фотографию и пытался ощутить весь тайный смысл посыла от своего внутреннего голоса. Ведь что он имел в сухом остатке и по существу? К нему сегодня на личную аудиенцию придет журналистка, которая мастерски умеет, если не залезать в душу, то под кожу точно. Проникать туда, где таится самое сокровенное. А иначе как еще можно объяснить феномен той самой статьи о скрытых фактах, которые знал настолько малый круг людей? Да, разумеется, когда знают двое это уже не секрет. И тем не менее, каждый из знающих был надежным человеком. Так откуда тогда информация? Не пытала же она кого-то из них. Ну или еще вариант: если эта Ведяева владеет гипнозом. Так себе версия, конечно, но ведь какое-то разумное объяснение случившемуся быть должно?

«Так зачем же ты ко мне придешь? А? Виталия Андреевна…» — мысленно спросил Алмазов, обращаясь к фотографии девушки. Он все еще изучающе смотрел на неподвижную, но в то же время такую живую фотографию и никак не мог отвести взгляд. Внезапная фраза, прозвучавшая в его голове, едва не заставила Алмазова поперхнуться.

Это была не его мысль и он готов был поклясться в том. Более того, голос, произнесший эту фразу, был исключительно женский и такой, какого он ранее не слышал.

Привычным движением Борис Геннадьевич схватил карандаш и лежащий рядом девственно чистый блокнот. Рука сама вывела на белоснежной бумаге слова только что прозвучавшей в голове фразы. Всего три слова легли на бумагу незнакомым почерком. Алмазов внимательно посмотрел на лист и прочитал:

«Чтобы спасти мир».

Она была совсем одна в огромном бесконечном пространстве глубокого астрального слоя. Там, куда редко кто может попасть самостоятельно. Там, куда и попадать не для чего, ибо здесь взять нечего. Здесь можно только потерять.

Здесь, насколько хватало глаз, все сплошь было устлано раскаленными плитами, которые вопреки обыкновению сияли не горячим алым цветом, а призрачным холодным сияниям. Стен не было, были лишь пол и высоченный потолок, уходящие вдаль за линию горизонта, если она вообще была, эта линия. Там, вдалеке они сливались в единое целое и было сложно понять где верх и где низ. Во всем этом странном пространстве царствовал безудержный ледяной ветер. Что она, Вита, здесь забыла? Что побудило ее внезапно оказаться там, где ей делать было совершенно нечего?

Девушка оглядывалась по сторонам, тщетно высматривая причину своего появления. Искала и не находила. Только призрачные раскаленные плиты и безудержный ветер. Больше никого и ничего. Однако, не просто же так она оказалась здесь? И вообще, как она тут оказалась? Вита нахмурилась, вспоминая. Она точно помнила, что легла спать как обычно. Сон! Ну разумеется! Во сне, если постараться, ее могли выдернуть куда угодно и для чего угодно. Только вот кто и для чего? А, может быть, здесь вообще никто не причем?

Было у Виталии свойство оказываться в нужное время и в нужном месте. Это было с самого детства. Она словно слышала кому нужно позвонить или кому нужно написать, какой вопрос задать и рядом с кем появиться. Это все происходило само собой и люди позднее ей признавались в том, что буквально за несколько минут до того, как она обозначилась, думали о ней или ощущали необходимость в разговоре, который затевала она. Так может быть и теперь все случилось именно потому, что ей для чего-то было нужно здесь оказаться.

Внезапно пространство пришло в движение и девушка увидела невиданные для этого слоя метаморфозы. Раскаленные плиты словно всколыхнулись мягкой волной и Вита оказалась за прозрачной стеклянной стеной, выросшей прямо посреди пространства. Она не успела даже удивиться, как изменения продолжились. Там, за стеной проявилась группа, состоящая из семи темных и одного Воина Света. Виталия присмотрелась и едва не ахнула. Та многочисленная команда темных сущностей была отнюдь не простой. Это была подготовленная боевая группа, направленная на уничтожение Воинов Света. Такое подразделение у темных было сформировано достаточно давно, ровно столько же, сколько в классификации светлых проявились Воины. Вита вспомнила сразу все то, что рассказывал ей когда-то дедушка. Версия у него была простая и незамысловатая. Дед всегда оговаривался, что, мол, истину он сам не знает, а ведает лишь то, что ему когда-то было передано. И как он это запомнил и понял, так и передает своей внучке.

Что давным-давно не было ни света, ни тьмы, были просто Души, стремящиеся к развитию. И путь развития у Душ был с одной стороны простым, с другой стороны сложным. Они входили в воплощение и проявляли себя на планетах в твердой биологической материи за тем, чтобы быстрее нарастить свою энергетическую структуру, проявить свою суть, получить новые знания и опыт, необходимый Душе в дальнейшем. И не было среди них лукавства или попыток увильнуть от этого исконного пути. Но все когда-то бывает впервые.

И случилось так, что одна из субстанций решила не воплощаться, а возьми, да и попробуй взять наработанный потенциал воплощенного. И сказать от чистого и откровенного сердца — случайно вышло то или преднамеренно — уже никто на тот вопрос не ответит. Только с той поры стало понятно, что и такой вариант развития возможен. И разделились на две половины мира сущности душ. Одни продолжили жить так, как изначально было положено, а вторые избрали путь иной, паразитический. И каждый выбор принял Абсолют. А, может быть, Он то и сам планировал — дед на это лишь руками разводил и утверждать не брался.

Так появились Свет и Тьма. И те, кто пошел по пути изначальному стали именоваться Светом и той проявленной сутью, которую принято показывать, которая есть в каждом и которая живет по чести и совести. А вторую, которая жаждет быстро да безболезненно, что хочет просто и за чужой счет, ведущую теневой образ жизни — нарекли Тьмою. Дед, правда, говаривал, что, по его мнению, так в каждом воплощенном есть и то и другое, потому как за столько тысяч веков уже многое смешалось и до сего времени многое скатилось в сторону инволюции. И что в каждом человеке присутствует и светлая сторона, и сторона теневая и только от самого него, человека, зависит какую сторону примет он и в какой момент.

Так считал дед. А Вита видела и другое. Много лет подряд девочка, обладая видением, наблюдала как темные сущности-паразиты помогают человеку скатиться в сторону теневую, познать эту легкую наживу и начать стремиться к ней. Видела Вита и другое, как многие люди отмахивались от этих теневых сущностей и выбирали свой путь, пусть не простой, тернистый, но свой. И каждый, кто бы что ни говорил об этих мирах, был прав.

Когда же Тьма стала перегибать палку и влезать чересчур нагло в жизнь воплощенных, стали появляться искорки, которые потом получили имя Воинов Света. Это Души, в которых жила сила изначальная, которые были крепки духом и сильны своей волей. Они готовы были жертвовать собой ради блага других. Они готовы были сражаться за спокойную жизнь всех тех, кто защитить себя не мог. Они обладали умением сражаться в тонких планах, выходя из материальных тел и умели это делать. К слову, раньше у всех воплощенных было много способностей и возможностей. Но Темные постарались внести в жизнь воплощенных смуту и «помогли» забыть многое из того, чем владели Души. И чем больше забывали воплощенные, тем острее стала потребность в Воинах Света.

Эти Воины стали мешать Тьме и тогда в ее структуре появились так называемые боевые группы — сущности в задачу которых входило только одно: уметь выводить из игры Воинов Света. Причем, выводить их так, чтобы за это не следовало никакого наказания по всем Законам Мироздания. Посему обучали их с особой строгостью и готовили особенно тщательно. И пусть таких групп было не так много, так ведь и Воинов Света не бессчетное количество.

Тем временем боевая группа начала окружать Воина. Вита рванулась, было, вперед, но толстая тонкоматериальная стена держала надежно. Вита попробовала переместиться в пространстве. Тщетно! Ее словно приковали именно к этому сектору этого слоя и не пускали в гущу воинственных событий. А группа и Воин ее словно и не видели. Словно бы не существовало ее, Виты, на этом слое, не разделяла их эта стеклянная стена и не проявлялась она здесь вовсе.

Ошеломленная и оглушенная своей беспомощностью, девушка стояла и смотрела, как семь сущностей точными движениями норовят загнать в ловушку Светлого Воина. А тот проворно уворачиваясь, пытался спасти жизнь себе. И Вита слышала все то, что было в нем. И вновь это странное ощущение, будто она его знала. Будто бы они как-то были связаны. Как в том сне в лаборатории. Девушка ощущала каждый всплеск вибраций, словно она и была им. Словно он — часть нее, а она — часть него. Она смотрела и смотрела, как он все больше и больше сдает. Пока в один миг не ощутила огромное беспросветное одиночество внутри него и мысль о том, как жаль, что он сейчас один.

Это сработало как электрический разряд и Вита встрепенулась. Какого лешего она тут просто стоит и смотрит на то, как убивают сильную Душу? Ведь, если не может прийти на помощь она, то наверняка есть те, кто может это сделать. И Виталия стала сенсором. Огромным мощным сенсором, который в один миг превратился в ощущения всего мира. В ее сознание ворвалось сразу все. Все мысли огромного количества воплощенных, все их вибрации, все их чаяния и протесты — все и разом. Нескончаемый единый сонм голосов, вибраций, влияний.

От резкого всплеска Вита даже потеряла равновесие и едва не выпала из слоя, но взяла над собой верх. Как среди всего этого гула найти нужную вибрацию, если она не знает кого искать? Она сама не была Воином. Она была другой и задачи ее были другими. Дед никогда не говорил ей о том, что в ней заложены параметры Воина, посему, девушка просто не знала кого искать. И вообще, до сего момента она Воинов Света знала лишь по рассказам деда и по сути этот Воин, что прямо сейчас нуждался в помощи, был первым на ее пути. И тем не менее, Вита была уверена в том, что она не ошиблась. Слишком уж очевидно все было здесь. И все же, как помочь и как найти того, кто помочь сможет?

И тут Виталии пришла идеальная, на ее взгляд, идея. На краткий миг она бросила взор на Воина Света и… скопировала его вибрации, выделив именно те, что принадлежат ему, как Воину. Сосредоточившись на скопированных частотах, девушка убрала из своего восприятия весь шум, оставив только нужную частоту и… О, чудо! Она услышала отзвук точно такой же вибрации. Точно такой же??? Однако, разбираться не было времени.

Настроившись на частоту, девушка мгновенно перенесла источник вибрации в пространство с Воином Света. Увы, увидеть результат ее трудов ей не удалось. Едва захваченная частота коснулась этого слоя, Виталию выбросило прочь, словно бы она сама и вытолкнула себя отсюда своим таким странным, не свойственным ей действием. На краткий миг ей показалось, что она словно сама ощутила, как встает спиной к спине с этим Воином, как они начинают драться вместе и ее клинок словно живой поет…

Ничего этого она не видела. Умея переносить в подпространства кого угодно, она впервые это делала, не видя того, кого переносит. Видимо, на нее этот факт и наложил некий отпечаток.

От резкого выброса тело Виты сильно дернулось, и она сразу открыла глаза.

Никакого пространства из раскаленных плит не было. Девушка была в кровати, в своей спальне, в своей квартире. И только частый пульс, и прерывистое дыхание говорили о том, что ее физическое тело только что испытало нечто. Из-за плотных штор было не понятно время суток и Вита перевела взгляд на часы. Было без пяти семь утра. Пора было вставать. Сегодня ее ждала знаменательная встреча.

Спустя несколько часов Виталия Андреевна Ведяева уже сидела в огромной приемной и ждала аудиенции у Бориса Геннадьевича Алмазова. Приехала она заранее, поэтому времени для того, чтобы ознакомится со всем зданием и в частности с приемной у девушки было предостаточно.

Стоило отметить, что сама приемная была обставлена лаконично и со вкусом, тонко подчеркивая статус того, кто этим всем владеет. Здесь не было каких-то кричащих элементов или безвкусных помпезностей. Нет. Вся мебель была просто из дорогой коллекции без вызывающих цветов и вычурностей. Вита бы даже отнесла обстановку к стилю неоклассика. Мягкого фисташкового оттенка стены, удобные мягкие диваны цвета слоновой кости. В их тон подобраны ниспадающие тяжелыми складками до самого пола шторы. Невероятно точно подобрано освещение. Лампы были встроены в высокий потолок и освещали пространство теплым приятным светом, который не резал глаза, но был уверенно достаточным для освещения приемной в самом выгодном для нее свете.

Большая стойка для секретаря была выполнена из светлой и явно дорогой древесины так, что выглядела богато, но не кричащей о роскоши. В таком же стиле был выполнен журнальный столик, стоящий перед диванами. Пол покрывал не ламинат, а правильно обработанная светлая доска, которая не была глянцевой, но и не была глубоко матовой.

Весь интерьер был искусно продуман и соединен воедино грамотным дизайнером так, что Виталия залюбовалась. За свою еще пока малую журналистскую карьеру она много где успела побывать и много чего насмотрелась. И видела, как каждый хозяин пытался всячески подчеркнуть свой статус через помпезность интерьера офиса. У всех это получалось по-разному, но в основном каждому удавалось вложить в дизайн часть себя. И Вита видела в кричащих цветах стен попугайскую натуру хозяина, в массивной мебели основательность и сухость владельца, в обилии мелких вещей истеричность и нервозность собственника, в отсутствии хоть какого-то декора скупость главы компании. Все эти сопоставления она производила уже потом, после того, как покидала интервьюируемых.

Теперь же, изучая приемную Алмазова, Виталия с нетерпением ждала встречи. Этот офис лишь подтвердил ее внутренние ощущения, которые она испытала в момент погружения. Однако, стены лишь стены. И Алмазов мог вовсе не заниматься дизайном и никак не придавать ему значение. И пусть это звучит странно, но такое могло быть. В этом случае ее теория никак не может быть объективной.

Попасть на аудиенцию к самому Алмазову оказалось на удивление просто. Два дня назад Виталия позвонила в приемную и просто записалась. Ответившая девушка мягким приятным голосом сразу оповестила ее о том, что в аудиенции ей может быть отказано после рассмотрения ее кандидатуры. Что ж, весьма честно. Однако, вчера Виталии перезвонили и сообщили, что ей назначено на пятнадцать ноль ноль и что у нее будет ровно час.

Целый час! Час! Виталия не могла поверить своей удаче. Зная загруженность Алмазова это казалось невероятным. По слухам, он не вел переговоры больше тридцати минут, а тут целый час для какой-то журналистки! Просто неслыханно!

Сначала Виталия обрадовалась такому стечению обстоятельств, а затем озадачилась. Что послужило мотивом для Алмазова изменить своим принципам? Он ведь наверняка запросил полное и исчерпывающее досье на нее и понимал какие статьи она пишет. Он же понимал, что она придет за так называемыми «жареными» фактами.

Неужели он, Алмазов, готов ей просто рассказать то, что есть на душе? Или же у него на нее какие-то свои планы?

Ситуация, когда интервьюируемый пытался перекупить журналиста с целью изменения статьи о нем, не была редкостью. Каждый хочет выглядеть в глазах людей в максимально выгодном ракурсе и контексте. Не исключено, что и Алмазов желал того же. Что ж, в этом случае ему придется сильно удивиться.

Виталия была из тех журналистов, что слыли своей неподкупностью. Возможно, зная это, Борис Геннадьевич и заложил на беседу целый час. Так это было или не так гадать не имело смысла. До встречи оставалось какие-то семь минут и там уже станет все максимально прозрачно кто такой Алмазов и с чем его едят.

Сидя в огромной приемной и дважды отказавшись от чая и кофе, Виталия испытывала легкое волнение. Нет, она не боялась встречи с этим «страшным человеком» — так именовали Бориса Алмазова за глаза. И не было у нее какого-то трепета перед ним или благоговения. Нет. Это волнение было совсем иным. Удивительно, но оно было похоже на то, какое девушка испытывала при встрече с теми близкими, с кем давно не виделась.

---

Стараясь отвлечь себя от мыслей о предпосылках к таким мыслям, дабы ее теоретические предположения не внесли сумятицу в грядущее интервью, Вита решила поразмышлять на отвлеченные темы. И так как из совершенно сторонних тем всплыло лишь воспоминание о сне минувшей ночью, Виталия всецело погрузилась в его анализ.

С одной стороны, можно было сказать, что сон был всего лишь сном и ничего сверхъестественного не было в том, что она увидела. Во сне и не такие метаморфозы привидятся. Мозг во время отдыха вообще вещь непредсказуемая и мало ли что он там еще во что разукрасит и какие фантасмагории нарисует. Сны подружек послушаешь, так и вообще задумаешься о вменяемости того, кто все это создает и лицезрит. И тем не менее, был здесь некий маркер, который явно говорил о том, что сон как таковым сном не являлся вовсе.

Еще в самом раннем детстве дед научил Виту распознавать комбинаторику мозга и переход в подпространства, который мог произойти во время отдыха. Внучке с ее врожденными свойствами и умениями это было крайне необходимо, дабы она по неосторожности не наделала ошибок. Там и тогда Виталия очень четко научилась разделять сон от пространственных перемещений. Это привело к тому, что Вита научилась сознательно тормозить работу головного мозга до состояния тета-частот и сонных веретен для того, чтобы уйти на частоту точки перехода в пограничное состояние сна. В этом состоянии выход из тела был максимальным и это давало дополнительные возможности для перемещения не только в подпространстве, но и здесь, в этом пространстве и времени.

Виталия легко могла зайти в любую из квартир в любой точке земного шара и просто понаблюдать за теми, кто там проживает. Она могла все осмотреть, запомнить, прочитать сложенные стопкой документы. Не могла только передвигать предметы и вообще быть осязаемой, а вот видимой — быть могла. Другой момент, что такой выход в это пространство требовал бо́льшего расхода энергии и сил, но, если будет надо, сделать такое вполне возможно.

То, что было якобы в этом сне, по сути было переходом на очень глубокий слой и Вита была готова поклясться, что она сама этот переход не осуществляла. Кто-то ее туда преднамеренно направил. Но кто? И для чего? Неужели для того, чтобы она увидела этот бой и смогла призвать на помощь, едва услышала призыв Воина Света? В виду наличия свободного времени, Виталия решила развить эту тему и порассуждать.

Предположим, ее, действительно, туда направили. Собственно, на это указывали и так все факты, но стопроцентной уверенности у девушки не было. Тогда, здесь возможны два пути. Первый вариант, когда это дело рук Темных. В этом случае многое не вязалось и не стыковалось. Для чего ее загонять на этот слой? Какая в том выгода? На этом слое делать нечего ни ей ни Темным, разве что они не запланировали ее убрать, как того Воина. Вита на секунду задумалась и решила: бредить так бредить.

Допустим, ее хотели убить. Тогда почему она оказалась за стеной, отделенная от этой боевой группы? Ведь гораздо проще было бы ее убрать, окажись она на их территории и в гуще этой заварушки. Разве не так? Но ведь что-то поместило ее за эту незримую стену в тот миг, когда весь этот клубок оказался на этом слое.

Внезапной вспышкой в сознание ворвалась догадка. А что, если этот Воин Света и построил стену, чтобы сохранить ей жизнь? Что, если он сам пришел к ней на помощь, видя, что на слой вышла боевая группа? Ведь она, Вита, не сразу увидела весь театр боевых действий. Как знать, быть может все было так, что вначале появилась боевая группа и затем Воин Света. И именно он закрыл ее от них, приняв бой на себя.

Виталия задумалась. Что-то в этом и вязалось, и не вязалось одновременно. Как будто бы не хватало каких-то элементов для полного и окончательного сложившегося орнамента логической мозаики. «Нет», — мысленно покачала головой девушка, — «для этого варианта нужно более длительное рассмотрение с углубленной детализацией, а не так поверхностно, как я сейчас это делаю». И она перешла ко второму варианту.

Что, если на этот слой ее перенес кто-то из Светлых? Тогда можно было предположить, что в их задачу входило, чтобы она, Вита, призвала к Воину кого-то на помощь. Девушка поморщилась. Уж больно какой-то ванильной выглядела версия. Ну что за глупость в конце концов: звать ее в глубокий слой, чтобы она позвала еще кого-то? Все же гораздо проще, если никого не вырывать туда, а просто призвать на помощь второго Воина Света. Тогда и сил расходовать надо меньше и свидетелей не так много. Нет, как ни крути ни одна, ни вторая версии не сходились в стройную картину восприятия. И в той, и в другой были слепые пятна и нестыковки.

— Виталия Андреевна, — вырвал ее из размышлений вкрадчивый голос секретаря Алмазова, — Борис Геннадьевич Вас ожидает. Пойдемте, я Вас провожу.

— Да-да, конечно, — встрепенулась Вита, легко вспорхнув из глубокого мягкого кресла. — Пойдемте.

И секретарь с легкой и искренней улыбкой повела ее в заветный кабинет, где девушке предстояла долгожданная встреча.

Все утро и весь день до заветной встречи Борис Геннадьевич Алмазов словно не находил места. Ему хотелось торопить тех, кто долго думал, долго говорил, долго шел, долго записывал. Ему все сегодня казалось долгим. Более того, хотелось взять и перевести стрелки часов, чтобы уже в конце концов свершилось то, что должно было свершиться. Такое поведение было ему не свойственно, и он даже в какой-то момент резко себя осек.

В конце концов это всего лишь журналистка и он, Алмазов, мог просто ошибиться в своих предчувствиях. А записанная им фраза могла вообще не иметь абсолютно никакого значения и быть первой попавшейся случайной, пролетавшей мимо.

Решив для себя, что встреча вполне заурядная, Борис Геннадьевич чуть расслабился и практически пришел в свое обычное рабочее состояние. И тем не менее, нет-нет, да вспоминал о предстоящей встрече. При этом его сердце как-то уж очень подозрительно замирало, вызывая все большее недоумение самого Алмазова. Он так даже ко встрече с президентом не готовился и не так волновался, а тут какая-то журналистка еще даже не пришла, а уже вывела его из состояния равновесия. Неслыханно!

И вот настал час икс и Борису Геннадьевичу доложили о том, что журналистка ожидает в приемной. На часах было ровно без пятнадцати три дня. «Русский человек всегда приходит заблаговременно» — улыбнулся сам себе Алмазов, — «но точность — вежливость королей». Он всегда был сторонник последнего и приезжал всегда точно в срок, принимал всех точно минута в минуту. И теперь не стал изменять своим принципам, не смотря на свое жгучее желание отложить в сторону стопку бумаг, принесенную ему на подпись, и самому распахнуть дверь своего кабинета, впустив в него журналистку.

Нет! Единожды проявленная слабость даст повод проявить ее и вторично, а после отвоюет себе огромное пространство жизни и станет царствовать во всем. Посему Алмазов педантично завершил работу с документами и когда часы показали четырнадцать часов и пятьдесят девять минут, нажал на селекторе клавишу вызова секретаря и попросил пригласить Ведяеву.

---

Удивительно, но сердце как-то неожиданно на доли секунды сбилось с ритма, заставив измениться дыхание. По телу словно прокатилась какая-то необычная волна то ли жара, то ли холода — Алмазов не успел разобрать. Он услышал вначале тонкий стук каблучков по матовой доске пола, а затем в просторный кабинет вошла его секретарь и объявила:

— Борис Геннадьевич к Вам пришла Виталия Андреевна Ведяева, — секретарь тут же отступила в сторону, пропуская в кабинет девушку и внимательно глядя на Алмазова, ожидая дальнейших распоряжений.