Бесплатный фрагмент - Проект «Онейрос»

Онейрос (Ονειρος) в древнегреческой мифологии — это бог сновидений, один из сыновей богини ночи Нюкты (Nyx). Он является частью плеяды божеств сновидений, включающей Гипноса (сон) и Таната (смерть), а также братьев Фобетора (ужасные видения) и Морфея (человеческие облики). Онейрос, как и его братья-Ониры, управляет миром сновидений, насылая как вещие, так и обманчивые сны, и встречается в мифах, например, обманув Агамемнона во сне во время Троянской войны.

Первый свет

Тишина в лаборатории «Кронос» была особого свойства — густая, напитанная ожиданием и слабым гулом высоковольтного оборудования. Она не давила, а скорее обволакивала, как вакуум перед открытием шлюза в нечто неизведанное. Воздух пахл озоном, холодным металлом и сладковатым ароматом свежесваренного кофе, стоявшего нетронутым уже несколько часов.

Доктор Элиас Торн стоял неподвижно, уперев ладони в край центрального консольного стола, покрытого матовым черным стеклом. Его отражение — высокий, чуть сутулый силуэт в очках с тонкой черной оправой — было размытым и призрачным в темной поверхности. Взгляд его, острый и невероятно уставший, был прикован не к собственному изображению, а к множеству голографических экранов, парящих в воздухе перед ним. На них ползли бесчисленные потоки данных: электроэнцефалограммы, цветные карты активности мозговых кластеров, столбцы неврологических метрик. Но главное было в центре.

Там, на главном экране, размером с оконное стекло, рождалось чудо.

Вернее, оно рождалось уже три часа сорок две минуты, с того момента, как испытуемый №1, молодой лаборант Марк, погрузился в стадию быстрого сна под мягким, но настойчивым пиликаньем сонографа. Сначала был только хаос — всполохи абстрактного цвета, похожие на кадры из забытого авангардного кино начала века. Потом алгоритмы, детища Элиаса, начали находить паттерны. Синхронизировать поток импульсов из зрительной коры Марка с базой данных миллионов изображений, видео, 3D-моделей.

И вот теперь, в 03:18 по местному времени, хаос начал обретать форму.

Элиас почти не дышал. На экране, сквозь зернистость и мерцание, как сквозь толщу мутной воды, проступал пейзаж. Это была узкая улочка, вымощенная брусчаткой, уходящая вверх по склону. С одной стороны — стена из грубого желтого песчаника, с другой — ряд низких, будто приплюснутых домов под черепичными крышами. Небо над ними было не цвета, а скорее ощущения — предрассветного, пепельно-серого, влажного. Где-то вдали, за поворотом, тускло светил одинокий фонарь, и его свет не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал ее густоту, окутывая округу мягким ореолом.

— Боже правый, — прошептал кто-то позади Элиаса.

Он обернулся. В дверном проеме, освещенная холодным светом экранов, стояла Аня Корсакова, его ведущий квантовый физик и, пожалуй, единственный человек в «Кроносе», чей ум работал с той же лихорадочной скоростью, что и его собственный. Она была бледна, а ее обычно насмешливые, яркие глаза были широко распахнуты. В одной руке она сжимала планшет, в другой — кружку с остывшим чаем.

— Ты видишь это? — спросил Элиас, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим.

— Вижу, — ответила Аня, делая шаг внутрь. Ее взгляд скользил по данным на периферийных экранах. — Активность гиппокампа зашкаливает. Префронтальная кора почти отключена… Это не просто визуализация нейронного шума, Элиас. Это… сцена.

Она подошла ближе, и теперь они смотрели вдвоем. Изображение на экране дрожало, дышало, как живое. Камера — а это была именно точка обзора Марка — медленно двигалась вперед по брусчатке. Шаги не было слышно, но ощущение движения передавалось идеально: легкое покачивание, взгляд, скользящий по стене, по темным окнам домов. Где-то капнула вода. Звук был приглушенным, далеким, но он был. Аудиокодек выцепил его из слуховой коры и воспроизвел в моно-формате, словно из старого радиоприемника.

— Узнаешь? — тихо спросил Элиас.

Аня молча покачала головой. Они оба знали биографию Марка вдоль и поперек. Парень из пригорода, учился в местном университете, дважды был с родителями в Европе на экскурсиях — стандартный тур: Париж, Рим, Прага. Эта улочка не походила ни на что из того, что он мог видеть в реальной жизни. Слишком… специфичная. Слишком настоящая в своей сонной, меланхоличной детализации. На стене песчаника виднелась трещина, поросшая темным мхом удивительно правильной клиновидной формы. На одном из подоконников стоял разбитый глиняный горшок. Мелочи. Бессмысленные, но невероятно веские мелочи, которые не придумает даже самый изощренный генератор случайных изображений.

— Запусти трекер источников, — приказал Элиас, не отрывая глаз от экрана.

Аня ожила, ее пальцы запорхали над планшетом. На соседнем экране вспыхнула новая визуализация — сеть pulsating линий, соединяющих фрагменты сна с огромной базой данных. Алгоритм искал совпадения: архитектурные стили, текстуры материалов, статистику цветовых паттернов в фотографиях со всего мира.

— Идет, — пробормотала она. — Сопоставление с открытыми библиотеками… Географические базы… Исторические архивы…

Прошло несколько минут, наполненных лишь мерцанием экрана и тихим гулом. Пейзаж тем временем менялся. Марк свернул в арку, прошел через короткий, абсолютно темный проход и вышел на небольшую площадь. В центре ее был сухой фонтан, обнесенный низким парапетом. По краям площади стояли те же невысокие дома, но один, напротив, был побольше, с деревянными ставнями и железным кольцом для факела у двери. Над дверью висела вывеска, но буквы на ней были расплывчаты, нечитаемы — классический феномен сна.

— Ничего, — наконец выдохнула Аня, и в ее голосе прозвучало не разочарование, а трепет. — Совпадений ноль. Архитектура… общие черты есть с деревнями в Провансе, но кладка другая. Черепица похожа на испанскую, но угол ската не характерен. Фонарь… что-то средневековое, но слишком «правильное». Ни одной точной match. Элиас, он этого не видел. Никогда.

Теория, на которой держался весь проект «Онейрос», дала первую трещину. Гипотеза была красива и логична: сон — это процесс дефрагментации, «перезаписи» данных из кратковременной памяти в долговременную. Мозг, как гениальный монтажер, режет, склеивает, сплавляет обрывки воспоминаний дня, эмоций, страхов и желаний в сюрреалистичный, но целиком производный от опыта фильм. Человек не может видеть во сне то, чего не видел наяву. Не может создать абсолютно новую, детализированную, физически consistent реальность. Это был краеугольный камень. И этот камень только что закачался.

Элиас почувствовал, как по спине пробежал холодный, но странно приятный трепет. Не страх. Предвкушение. Охотник, нашедший след неведомого зверя.

— Продолжаем запись, — сказал он, и его голос вновь обрел твердость. — Всем параметрам. Особое внимание на активность миндалевидного тела и островковой доли. Если это не память, то что? Творчество? Галлюцинация?..

Он не договорил. На экране что-то изменилось.

Марк, чье сознание блуждало по сонной площади, повернул голову. Взгляд скользнул мимо фонтана, прошелся по темным окнам дома с вывеской… и остановился.

В глубине узкого переулка между двумя зданиями, в пятне почти непроглядной тени, стояла фигура.

Изображение было смазанным, как будто сознание Марка — или сама система записи — не могло сфокусироваться на этом объекте. Это был просто вертикальный силуэт, чуть темнее окружающего мрака. Человеческого роста, человеческих пропорций. Но в его позе, в абсолютной неподвижности было что-то неестественное. Он не прятался. Он не выглядывал. Он просто стоял. Смотрел.

— Кто это? — прошептала Аня. — Персонаж сна? Образ из памяти?

— Марк не общается с людьми в своих снах, — машинально ответил Элиас, изучая данные. — Его сны, по его же словам, всегда «пейзажные». Без других… существ.

Силуэт не двигался. Он был похож на столб, на статую. Но ощущение от него было не каменное, а… внимательное. Да. Именно это слово. Он не был частью пейзажа. Он был его наблюдателем.

Сон Марка, словно почувствовав инородное тело, начал меняться. Небо на экране потемнело, стало индиговым, неестественным. Пейзаж задрожал, поплыл, как изображение на плохо настроенном телевизоре. Фигура в переулке оставалась четкой, якорной точкой в этом нарастающем хаосе. И тогда она сделала едва уловимое движение — легкий поворот головы. Не в сторону «камеры» Марка, а чуть в сторону, будто рассматривая что-то за пределами кадра, за пределами самого сна.

В лаборатории с резким щелчком погасла половина периферийных экранов. Данные с электроэнцефалографа взмыли вверх, сигнализируя о резком всплеске активности в коре, не связанном ни с одним известным паттерном сна или бодрствования. Раздался тревожный, но тихий звуковой сигнал.

— Что происходит? — Аня бросилась к консоли.

— Не знаю. Помехи… Нет, это не помехи. Это ответ. Его мозга. На что-то…

На главном экране изображение начало рассыпаться. Улочка, площадь, фонтан — всё расплылось в водовороте цветных пикселей. Только силуэт в переулке оставался видимым на мгновение дольше всех, черной дырой в центре вихря. Потом и он исчез.

Экраны заполнились серым шумом. Потом — ровной синей линией энцефалограммы глубокого, бессновидческого сна.

Тишина вернулась, но теперь она была громовой, звенящей.

Аня первая нарушила ее, медленно выдохнув:

— Что это было, Элиас?

Элиас Торн оторвался от консоли. Его руки дрожали от напряжения, но в глазах горел холодный, ясный огонь. Он снял очки, протер линзы краем лабораторного халата, снова надел. Его отражение в черном столе стало чуть четче.

— Данные, — сказал он отрывисто. — Все данные. От начала до конца. Особенно последние девяносто секунд. Отдельным потоком, с полной изоляцией. Никаких сетей, только локальное хранилище.

— Ты думаешь, это…

— Я ничего не думаю, — перебил он ее. — Но мы только что не просто записали сон, Аня. Мы только что записали аномалию. Необъяснимый элемент в стройной системе. И этот элемент… смотрел на нас.

Он повернулся к главному экрану, где теперь пульсировала надпись «СЕАНС ЗАВЕРШЕН. ИСПЫТУЕМЫЙ №1 В ФАЗЕ МЕДЛЕННОГО СНА».

— Мы доказали, что можем читать книгу сновидений, — тихо произнес Элиас, больше для себя, чем для Ани. — А теперь оказывается, что в этой книге есть страницы, написанные не на нашем языке. И есть… кто-то, кто листает их вместе с нами. Наблюдатель.

Он посмотрел на часы. Было 03:47. До утреннего разбора данных и отчета спонсорам оставалось несколько часов. Где-то в своем коке, в соседней звукоизолированной камере, мирно спал Марк, ничего не подозревая о том, что только что стал Колумбом новой, призрачной terra incognita. А здесь, в холодном свете лаборатории, двое ученых стояли на берегу, глядя на странные обломки, прибитые первыми волнами неизвестного океана.

Элиас подошел к кофейному аппарату, налил себе чашку черной, горькой жидкости. Его ум, уже отбросив первый шок, работал со скоростью supercomputer, выстраивая гипотезы, модели, планы новых экспериментов. Трещина в краеугольном камне могла означать обрушение всего здания. Или открытие двери в новый мир.

— Начинаем подготовку к следующей серии, — сказал он, делая первый глоток. — Увеличим выборку. Добавим контрольные группы. Нам нужно понять, был ли этот… Наблюдатель… глюком системы, плодом воображения Марка, или…

Он замолчал, не в силах договорить мысль вслух. Или чем-то, что наблюдает за снами со стороны. Или, что было еще страшнее и заманчивее, наблюдает за самими наблюдателями.

За окном лаборатории, за толстыми бронированными стеклами, над спящим городом начинало сереть небо, предвещая обычный, реальный рассвет. Но для Элиаса Торна рассвет уже наступил. Рассвет новой эры. И первый свет этой эры был призрачным, нестабильным и полным немых, безликих теней в глубине экрана.

Эхо тишины

Рассвет застал лабораторию «Кронос» в состоянии лихорадочной активности, которая лишь внешне напоминала порядок. Внутри царил сдерживаемый хаос. Элиас Торн, не сомкнувший глаз, чувствовал себя одновременно истощенным и сверхбодрым, как человек, принявший опасный, но эффективный стимулятор. Его сознание цеплялось за каждую деталь ночного сеанса, перебирая их снова и снова, словно криминалист, изучающий улики на месте преступления, которого не могло быть.

Аня Корсакова, напротив, казалась собранной и холодной, как лезвие. Она была тем балансиром, который не давал гипотезам Элиаса улететь в чистый полет фантазии. Пока он смотрел в потолок, представляя себе безликие силуэты в сонных переулках, она методично, построчно, вычищала данные. Искала сбой в алгоритме, ошибку в коде, аппаратный глюк, наводку от энергосистемы здания — любое рациональное объяснение.

— Ничего, — произнесла она наконец, откидываясь в кресле. Голос ее был плоским, усталым. — Я проверила все, что можно проверить. Лог-файлы серверов, журналы энергопотребления, калибровку датчиков за последние семьдесят два часа. Помех не было. Сигнал был чистым. Этот… объект… был частью исходного нейронного потока. Его видел мозг Марка. Или ему казалось, что видел.

— «Казалось» нас больше не устраивает, — отозвался Элиас, не отрываясь от голографической модели сна, которую он вращал перед собой. Он вырезал фрагмент с силуэтом и увеличил его до максимума. Пикселизация превратила его в абстрактную мозаику. — Мы перешли от качественного анализа («видит/не видит») к качественному («что именно видит»). И этот «что» не поддается деконструкции на известные элементы. Это черный ящик. Или черная дыра.

Дверь в центральный зал открылась, пропуская нового человека. Доктор Лео Риккен, директор по исследованиям «Кроноса», был полной противоположностью как аскетичному Торну, так и энергичной Корсаковой. Он был человеком презентаций и бюджетов, с идеально подогнанным костюмом и улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. Он нес две бумажные чашки с кофе и вид озабоченного, но дружеского участия.

— Коллеги, — начал он, ставя чашки на стол. — Я получил ваше предварительное уведомление. «Интересный артефакт». Это мягко сказано. Я просмотрел сжатый фрагмент. Выглядит… впечатляюще. И немного жутковато.

— Это не артефакт, Лео, — сказал Элиас, наконец поворачиваясь к нему. — Это аномалия. Необъясненное явление.

— Давайте называть вещи своими именами, — мягко парировал Риккен, делая глоток кофе. — Пока это — возможная аномалия, зафиксированная в одном сеансе у одного испытуемого. Наш главный спонсор, фонд «Аврора», ждет от нас прорыва в терапии посттравматических расстройств и реабилитации памяти, а не… охоты на призраков в чужих снах.

Аня встрепенулась, ее глаза сузились.

— Лео, данные чистые. Мы не охотимся за призраками. Мы фиксируем отклонение от базовой гипотезы. Если сны могут генерировать полностью оригинальный, детализированный контент, не основанный на опыте, это меняет всё. От фундаментальной нейробиологии до искусственного интеллекта.

— Это же открытие века! — не выдержал Элиас, в голосе которого зазвучали давно забытые нотки юношеского энтузиазма. — Мы думали, что читаем дневник, а нашли портал!

— Портал куда? — спокойно спросил Риккен. Его спокойствие было как каменная стена. — В неизведанные глубины психики? Прекрасно. Это в рамках нашего мандата. Но вы оба смотрите на этот силуэт так, будто он… смотрит на вас с той стороны. Это уже паранойя, а не наука.

Он вздохнул, ставил чашку.

— Вот что будет. Вы готовите полный отчет. Весьма сдержанный. Делаете акцент на феномене генерации оригинальных визуальных паттернов, что само по себе сенсационно. Упоминаете «неидентифицированный статичный элемент вторичного плана», возможно, следствие скрытой памяти или кросс-активации нейронных сетей. Никаких «Наблюдателей». Никаких намеков на… внешнее наблюдение. Понятно?

Элиас хотел возразить, но Аня незаметно тронула его локоть. Она смотрела на Риккена с ледяной вежливостью.

— Понятно. Отчет будет готов к концу недели.

— Отлично. И, Элиас, — Риккен сделал паузу у двери. — Не зацикливайтесь на одной странности. Ваша цель — технология. Она работает блестяще. Одна тень на стене не должна заставить нас забыть, что мы только что зажгли в этой пещере солнце.

Когда дверь закрылась, Элиас с силой провел рукой по лицу.

— Он хочет выхолостить суть. Замолчать это.

— Он хочет сохранить проект, — поправила Аня. — А для этого нужны деньги. А деньги дают на конкретные, осязаемые результаты, а не на метафизические спекуляции. Лео прав в одном — нужна статистика. Один случай — это анекдот. Десять — это тенденция. Сто — это закономерность.

Она подошла к главному терминалу.

— Марк просыпается через час. Давай подготовим новый протокол. Расширенный. Добавим больше испытуемых, разного возраста, разного бэкграунда. Будем искать не только «Наблюдателей». Будем искать следы этих… «чужих географии». Если Марк видел улочку, на которой не был, может, и другие видят что-то, чего не знают.

Элиас кивнул, чувствуя, как его ум вновь включается в работу. Риккен был бюрократом, но Аня была ученым. И ее план был безупречен. Найти закономерность. Доказать, что это не случайность.

— И что мы будем делать, если найдем? — тихо спросил он.

Аня посмотрела на замерзшее на экране изображение силуэта в переулке.

— Тогда, Элиас, нам придется признать, что мы открыли не новую технологию, а новую реальность. И придется решать, что с этой реальностью делать. Но сначала — доказательства.

Следующие две недели стали для «Кроноса» временем напряженной, почти круглосуточной работы. Лаборатория напоминала улей. Были подключены новые испытуемые: пожилой библиотекарь на пенсии, студентка-медик, бывший солдат, художница, программист. Каждую ночь их сны записывались, раскладывались на составляющие, анализировались.

Первые результаты были обнадеживающе обычными. Сны в основном состояли из узнаваемых фрагментов: лица знакомых, обстановка дома или работы, обрывки фильмов или книг. Алгоритмы уверенно находили источники. Гипотеза «переработки опыта» торжествовала. Риккен начал заходить в лабораторию снова с улыбкой, обсуждая будущие пресс-релизы.

Но Элиас и Аня копали глубже. Они создали отдельный подпрограммный фильтр, «Аномалия-Х», который искал в снах две вещи: высокодетализированные, неподтвержденные паттерны (те самые «чужие географии») и статичные, невзаимодействующие человекообразные объекты на периферии.

И тихо, по капле, статистика начала меняться.

У бывшего солдата, Дэвида, во сне о патрулировании (стандартная тема для его PTSD) внезапно возникла панорама долины с двумя спутниками на небе — один крупный и желтый, другой мелкий и голубоватый. Геологический анализ горных пород в кадре не совпал ни с одним земным ландшафтом. Атмосферная модель, построенная на основе рассеяния света, указала на давление и состав, отличные от земных.

У художницы Лены, видевшей во сне процесс создания фрески в огромном зале, на заднем плане, в глубокой аркаде, восемь сеансов подряд появлялась одна и та же женская фигура в длинном, простом одеянии. Она стояла неподвижно, держа в руках нечто, напоминающее светильник или сосуд. Лена, просматривая запись, уверяла, что никогда не видела эту фигуру, и детали одежды ее не интересовали — все ее внимание было на фреске.

Каждый такой случай тщательно документировался, изолировался и изучался. Их было пока немного, менее 5% от общего числа снов. Но они были. Они повторялись. И они не поддавались объяснению.

Элиас жил в состоянии постоянного внутреннего тремора. Он ловил себя на том, что разглядывает лица прохожих на улице, ища в них ту же отстраненную, нечеловеческую статичность. Он видел сны, в которых сам бродил по записанным им же «чужим география», и просыпался с холодным потом от мысли, что где-то в углу его собственного сна, за пределами кадра, мог стоять кто-то безликий.

Однажды поздно вечером, когда в лаборатории остались только они вдвоем, Аня показала ему сводную диаграмму.

— Смотри, — сказала она. — «Наблюдатели», как мы их называем, появляются почти исключительно в снах с высоким уровнем детализации неподтвержденных элементов. Это корреляция 0.87. Не случайность. Они как… маркеры. Или сторожа. Присутствуют, когда сновидец выходит за пределы личного опыта.

— Сторожа чего? — пробормотал Элиас, вглядываясь в графики.

— Границы. Между тем, что должно быть сном-памятью, и тем, что сном быть не должно. Ты был прав, Элиас. Это не глюк. Это система. И мы в нее встроились.

Именно в этот момент личный планшет Элиаса мягко завибрировал. Он отвлекся, увидел уведомление. Календарь. Завтрашняя дата была помечена простым, ничего не значащим для других символом: маленьким рисунком бабочки.

Все его мысли об аномалиях, Наблюдателях и чужих мирах разом улетучились, сменившись тяжестью, знакомой до боли. Завтра был день рождения Сары. Его дочери. Ей исполнилось бы двадцать три года.

Он отключил планшет, но было поздно. Тень прошлого, всегда дремавшая где-то глубоко внутри, проснулась и накрыла его с головой. Он вспомнил ее сны. Вернее, один сон, который она повторяла в детстве, рассказывая ему, ученому-отцу, с полной уверенностью. Сон о «стеклянном саде под куполом», где летали птицы из света, а деревья пели тихие песни. Он тогда улыбался, кивал, говорил о богатой детской фантазии. Он был занят другими проектами, еще не «Онейросом». Он не записывал. Не анализировал. Он просто слушал, не слыша.

А через несколько лет Сара умерла. Случайность. Глупая, бессмысленная авария. И ее сны, ее «стеклянный сад», навсегда остались лишь смутным воспоминанием в его памяти — ненадежной, подверженной искажениям.

Элиас закрыл глаза. Именно тогда, в ту ночь после похорон, он и задумал «Онейрос». Не как прорыв в науке, а как отчаянную попытку воскрешения. Как надежду когда-нибудь, через годы, развить технологию настолько, чтобы… чтобы найти способ записать, сохранить, удержать ускользающую суть другого человека. Его внутренний мир. Его сны. Чтобы они не умирали вместе с телом.

«Наблюдатели»… Что, если они были ключом? Не к памяти мозга, а к чему-то большему? К тому, что остается, когда мозг умирает?

— Элиас? — голос Ани вернул его в лабораторию. Она смотрела на него с беспокойством.

— Всё в порядке. Просто устал, — буркнул он, снимая очки и протирая глаза. — Продолжим завтра.

Но он знал, что не уснет. Он будет лежать в темноте и думать о Саре. И о том, что если «Наблюдатели» реальны, то где-то, в каком-то непостижимом измерении, может, и она теперь была кем-то вроде них? Наблюдателем за миром, который оставила? Или, может, она сама была в чьем-то сне — вечным, прекрасным сном о стеклянном саде?

На следующее утро, придя в лабораторию с тяжелой головой и горьким осадком на душе, он обнаружил Аню за главным терминалом. Ее лицо было невероятно серьезным.

— Что случилось? — спросил он, чувствуя, как сердце сжимается.

— Испытуемая номер три, Эмили, студентка-медик, — начала Аня, не отводя взгляда от экрана. — Ее вчерашний сон. Ты должен это увидеть.

Она запустила запись. На экране возник знакомый, но от этого не менее жуткий пейзаж. Та же улочка из первого сна Марка. Та же брусчатка, та же стена из желтого песчаника с трещиной в форме клина, поросшей мхом. Тот же разбитый горшок на подоконнике. Камера Эмили медленно двигалась вверх по склону, повторяя путь Марка почти шаг в шаг.

Элиас замер, забыв дышать.

Камера дошла до площади с фонтаном. Повернула к тому же переулку. И там, в той же самой глубине теней, стоял тот же силуэт. Та же поза. Та же невыразимая статичность.

Но на этот раз, когда «взгляд» Эмили остановился на нем, силуэт не просто остался неподвижным. Он, как и в первый раз, едва заметно повернул голову. Но не в сторону. Он повернул ее и медленно, очень медленно, склонил под странным углом, будто рассматривая нечто у своих ног, чего не было видно в кадре. Это было движение, полное нечеловеческого, почти механического любопытства.

Аня нажала клавишу. Запись остановилась, зациклилась на этом кадре: силуэт в тени, склонивший голову.

— Она тоже никогда не была в таком месте, — тихо сказала Аня. — Это подтверждено. И это не совпадение, Элиас. Это один и тот же локация. Один и тот же… объект.

Она посмотрела на него. В ее глазах больше не было скепсиса. Был холодный, бездонный ужас, смешанный с жадным научным азартом.

— Они не просто случайные фигуры. Они привязаны к местам. К местам, которых не существует. Марк и Эмили, два разных человека, видели один и тот же сон. Один и тот же кусок чужой реальности. И в нем был один и тот же сторож.

Элиас молчал. Груз личной потери и леденящее открытие сплелись в нем в один тугой узел. Он больше не думал об отчете для Риккена или о деньгах от «Авроры». Он думал о стеклянном саде своей дочери. Был ли он тоже где-то там, в этой общей, непостижимой базе данных сновидений? И кто там стоял в тени, наблюдая за тем, как она играет среди поющих деревьев?

Он подошел к экрану, почти вплотную, пока его отражение не наложилось на замерший силуэт Наблюдателя.

— Отменяем стандартный отчет, — тихо, но очень четко сказал он. — Мы идем глубже. Мы должны понять правила этого места. И что происходит, когда Наблюдатель замечает, что его не просто видят… а видят дважды.

Второй прорыв был совершён. Они нашли не аномалию. Они нашли дверь. И теперь им предстояло решить, стоит ли стучаться в нее, зная, что за ней кто-то уже стоит, прислушиваясь к шуму с их стороны.

Карта несуществующих мест

С этого момента работа в «Кроносе» разделилась на два параллельных потока. Первый — официальный, для Риккена и спонсоров: полировка алгоритмов, составление впечатляющих, но «безопасных» демонстрационных роликов, подготовка к будущей публикации в рецензируемом журнале под заголовком «О расширенных возможностях генеративной визуализации в состоянии REM-сна». Второй поток был тайным, скрытым в зашифрованном сегменте серверов под меткой «Проект Эхо». Им занимались только Элиас и Аня.

«Эхо» был попыткой картографировать невидимое. Их целью был не сон как таковой, а то, что лежало за его привычными границами.

Первой задачей стала систематизация «чужих географии». Элиас создал базу данных, куда заносил каждый неподтверждённый, детализированный фрагмент из записей снов. Улочка с желтым песчаником была первым образцом. Вскоре к ней добавились другие: внутренний двор пагоды с облупившимся драконом на фасаде; бесконечная библиотека с мраморными полами, где книги на полках были пустыми блоками однородного цвета; пустынный пляж с чёрным песком и двумя лунами, одна из которых была разрезана пополам темной линией, словно недорисованная; металлическая платформа, парящая в турбулентной, фиолетовой атмосфере, усыпанная непонятными кристаллическими формациями.

Каждое место было стабильным в своих деталях. Если оно появлялось в сне одного испытуемого, а потом — в сне другого (что случалось уже четыре раза), то воспроизводилось с фотографической, невозможной точностью. Трещина в стене, скол на ступени, узор на черепице — всё совпадало. Это было не похоже на работу воображения. Воображение всегда вносит изменения, оно текучее. Это было похоже на доступ к некоему общему, заранее отрендеренному архиву.

— Это не их сны, — как-то поздно вечером сказала Аня, склонившись над 3D-моделью «Чёрного пляжа», которую кропотливо собрали из десятка ракурсов от разных испытуемых. — Это локации. Как уровни в видеоигре. Они существуют независимо. А их сознание… просто подключается к ним. Загружается туда. Почему и зачем — вопрос.

— А «Наблюдатели»? — спросил Элиас. Он сидел в кресле, наблюдая, как на экране рядом два силуэта из разных снов накладывались друг на друга. Позы, пропорции — всё совпадало с пугающей точностью. Разница была лишь в «месте работы». Один стоял в переулке, другой — в аркаде библиотеки. — Они часть локации? Декорации?

— Скорее, контролеры, — предположила Аня. — Они появляются только в этих «чужих» локациях. Ни разу не были зафиксированы в снах, составленных из личных воспоминаний. Их функция… обеспечить неизменность сценария? Не дать сновидцу повлиять на стабильность места?

Элиас вспомнил склоненную голову Наблюдателя из сна Эмили. Жест, полный странного внимания.

— Или вести протокол. Фиксировать, кто и когда посетил эту… эту общую зону ожидания.

Он встал, подошел к окну. За ним раскинулся ночной город, море огней, каждый из которых обозначал чью-то реальную, осязаемую жизнь. А здесь, в этой комнате, они составляли карту мира, которого не было. Мира, который был более реален в своей повторяемости, чем мимолетные грезы отдельного человека.

— Нам нужен другой подход, — тихо сказал он. — Мы пассивны. Мы только записываем то, что приходит само. Нам нужно попробовать… задать вектор. Направить сон в конкретную точку этой карты.

Аня нахмурилась.

— Вмешательство в свободное течение сна? Это рискованно. Может вызвать резкое пробуждение, когнитивный диссонанс…

— Но если наша теория верна, и это не свободное течение, а навигация по готовой карте… то у сновидения может быть система координат. И мы можем дать ему координаты.

Идея была дерзкой, почти безумной. Они решили использовать метод целевой аудиостимуляции. Когда испытуемый входил в фазу быстрого сна, в его наушники подавался не громкий звук, а тихий, ритмичный набор тонов, синхронизированный с паттерном «чужой локации» из базы данных. Идея была в том, чтобы «натаскать» подсознание на уже известный им образ, как ключ на замок.

Испытуемым для этого рискованного эксперимента стал Дэвид, бывший солдат. Его психика считалась более устойчивой, а его собственные сны уже содержали «неземную» долину. Риккену сказали, что тестируется новая методика усиления терапевтического эффекта для работы с травмой.

Ночь эксперимента повисла в воздухе густым, электрическим ожиданием. Дэвид погрузился в сон под монотонное пиликанье энцефалографа. Элиас и Аня, как два хирурга перед решающей операцией, заняли места у главной консоли.

— Паттерн альфа-ритмов стабилизировался, вход в REM-фазу подтвержден, — отчиталась Аня.

— Запускаем аудиостимуляцию. Паттерн «Улочка-1», — скомандовал Элиас.

В наушники Дэвида пошел тихий, едва слышный поток звуков, смоделированный на основе частотных характеристик первого, самого известного им сна. Мониторы показали всплеск активности в зрительной коре.

— Есть реакция, — прошептала Аня.

На главном экране начали проступать очертания. Сначала — размытые пятна цвета, но очень быстро они начали складываться в знакомые формы. Желтая стена. Брусчатка. Трещина в форме клина.

— Боже… он на ней, — выдохнул Элиас. — Мы направили его. Мы дали координаты, и он загрузился именно туда.

Камера Дэвида двигалась по улочке, но его восприятие отличалось. Солдатская выучка? Он не просто брел, он осматривался. Его взгляд выхватывал детали, которые Марк и Эмили пропускали: следы эрозии на камнях, указывающие на преимущественное направление ветра; слабый перепад высот, создающий едва уловимый уклон. Его сон был таким же визуально, но «ощущался» иначе — более аналитичным, осторожным.

И вот он вышел на площадь. Остановился у фонтана. И затем, медленно, очень осознанно, повернул голову прямо к тому переулку. К тому пятну тени.

Наблюдатель был на своем месте.

Дэвид не отводил взгляда. В его сне не было страха, было холодное, оценивающее внимание. Он сделал шаг вперед, затем еще один, приближаясь к переулку. Это было неслыханно. Ни Марк, ни Эмили не пытались взаимодействовать. Они просто отмечали присутствие и двигались дальше, увлеченные сюжетом собственного сна.

— Что он делает? — ахнула Аня. — Он же…

— Он исследует, — перебил Элиас, завороженный. — Он следует инстинкту.

Дэвид подошел на расстояние примерно пяти метров от силуэта. Остановился. В кромешной тишине сна, передаваемой только фоновым «шумом», прозвучал его голос. Голос в собственном сне — редчайшее явление, которое аппаратура уловила как внутреннюю речь, преобразованную в механический синтезированный тон:

— Кто здесь?

Силуэт не ответил. Он не пошевелился. Но что-то изменилось. Не в нем, а в самом пространстве сна. Воздух, если его можно так назвать, словно загустел. Изображение на экране слегка задрожало, как дрожит картина в жаркий день над асфальтом.

Дэвид, не получая ответа, сделал еще шаг.

И тогда Наблюдатель пошевелился.

Это не было поворотом или шагом. Это было едва уловимое изменение в самой геометрии его неподвижности. Он не стал «ближе» или «четче». Он стал… определеннее. Из простого силуэта он превратился в конкретный объект, чье присутствие начало давить на ткань сновидения. Свет от несуществующего фонаря перестал огибать его, а будто обрушился в черную дыру его контура.

Дэвид замер. Его физиологические показатели — пульс, дыхание — оставались в норме сна, но активность мозга, в частности амигдалы, отвечающей за страх, резко пошла вверх.

Наблюдатель медленно, с нечеловеческой плавностью, поднял руку. Не для жеста. Казалось, он просто вынес ее из тени в полосу тусклого света. Рука была лишена деталей, просто темным продолжением силуэта. И она указала. Не на Дэвида. Мимо него. Через площадь, к одной из темных, безликих дверей в домах, которую до этого никто не замечал.

Жест был не угрожающим. Он был директивным. Указывающим путь.

Затем силуэт рукой сделал едва уловимое движение — нечто среднее между смахиванием пыли и стиранием меловой линии. И Дэвид, словно кукла на нитках, развернулся и пошел. Не туда, куда указывала рука, а обратно, к арке, через которую пришел. Его движения стали механическими, лишенными солдатской уверенности.

Изображение на экране поплыло, стало терять резкость. Локация «Улочка-1» начала распадаться не в хаос, а в стандартный, бессмысленный паттерн обычного сна — мелькание лиц из памяти Дэвида, обрывки казармы, шум города.

— Он… его вывели, — прошептала Аня, бледная как полотно. — Его мягко выпроводили из локации. И указали на дверь. На другую точку входа… или выхода.

Элиас молчал, его ум лихорадочно работал. Наблюдатель не был пассивным элементом. Он реагировал. Он защищал целостность системы. И он общался в рамках своей функции. Указание на дверь было сообщением: «Твое место не здесь. Твой доступ — туда».

— Остановите стимуляцию, — тихо сказал он. — И разбудите его через пять минут по стандартному протоколу.

Когда Дэвида вывели из камеры, он выглядел слегка ошарашенным, но в целом в порядке.

— Странный сон, — сказал он, потирая виски. — Как будто я был в чужом городе. И там был… смотритель. Без лица. Он показал мне на дверь. Я почему-то испугался не его, а… что дверь заперта. И проснулся с этим ощущением.

После его ухода Аня обрушилась на Элиаса:

— Ты понимаешь, что мы сделали? Мы не просто наблюдаем! Мы активно вторгаемся и провоцируем реакцию системы! Мы не знаем правил! Мы не знаем последствий!

— Мы узнаём! — парировал Элиас, и в его глазах горел тот же огонь, что и в ночь первого открытия. — До этого мы были слепыми котятами в темной комнате. Теперь мы нащупали стену. И дверь в ней. Мы должны узнать, что за дверью.

— А если за дверью — нечто, что сломает разум Дэвида? Или выйдет за пределы сна?

— Тогда мы узнаем границы системы, — холодно ответил Элиас. Его одержимость росла, подпитываясь не только научным азартом, но и той старой, незаживающей болью. Каждая новая тайна была шагом к возможно иной, нефизической реальности, где, быть может, оставался след Сары.

Внезапно зазвонил внутренний телефон. Это был Риккен.

— Элиас, зайди ко мне. Сейчас. И захвати Аню.

В кабинете Риккена царила неестественная тишина. Он не предложил кофе. Сидел за столом, и на экране его монитора была застывшая картинка — кадр из сегодняшнего сеанса: силуэт Наблюдателя на улочке.

— Объясните, — сказал Риккен без предисловий. Его голос был ровным и опасным. — Объясните, почему я вижу запись эксперимента, который не был согласован, с использованием протокола, о котором мне не докладывали, и который, как мне кажется, имеет мало общего с терапией ПТСР.

Аня открыла рот, но Элиас был быстрее.

— Мы нашли стабильные аномалии, Лео. Не глюки. Повторяющиеся сценарные локации, которые видят разные люди. Это не может быть совпадением. Это указывает на структуру, лежащую глубже индивидуального сознания. Мы начали методичное исследование.

— «Методичное исследование»? — Риккен усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Я вижу, как вы тыкаете палкой в нечто, что вы сами называете «Наблюдателем». Вы играете с огнем. Фонд «Аврора» финансирует инструмент, а не… не метафизический сыр-бор!

— Это может быть величайшим открытием в истории нейронауки! — взорвался Элиас. — Мы доказываем, что сознание не замкнуто в черепной коробке! Что есть общее поле, архи…

— ДОКАЗЫВАЕМ? — Риккен ударил ладонью по столу. — Вы ничего не доказываете! Вы строили догадки на основе сомнительных данных! Вы рискуете здоровьем испытуемых и репутацией всего проекта! С сегодняшнего дня все несанкционированные эксперименты прекращаются. Все данные по «аномалиям» передаются мне. Вы сосредотачиваетесь на оттачивании основной технологии. Ясно?

Элиас понял, что спорить бесполезно. Риккен был напуган. Не открытием, а его неподконтрольностью. Он кивнул, сделав над собой нечеловеческое усилие.

— Ясно.

Выйдя из кабинета, Аня схватила его за локоть.

— Он всё закроет. Уничтожит данные.

— Не всё, — тихо сказал Элиас. — У нас есть автономные носители. Резервные копии «Эха». И у меня есть… один вариант.

Он не стал объяснять. Он пошел в свой кабинет, заперся и достал из сейфа старый бумажный блокнот с потрепанной обложкой. В нем были записи десятилетней давности, конспекты с конференции по когнитивным наукам в Цюрихе. Там он познакомился с пожилым, полузабытым научным сообществом профессором Алланом Мориарти, который читал странный, маргинальный доклад о «гипотезе мира-интерфейса». Тогда Элиас счел это бредом старого человека. Теперь каждое слово того доклада отдавалось в его памяти зловещим эхом.

Он нашел контакты. Адрес электронной почты, скорее всего, недействительный. Но был и почтовый адрес. Маленький городок в швейцарских Альпах.

Элиас сел писать письмо. Не электронное. Настоящее, бумажное, от руки. Оно было кратким и полным намеков, понятных только тому, кто знаком с теорией. Он описал «стабильные сценарные паттерны», «нейтральных контролеров» и «эффект направленной навигации». Он просил совета. Он подписался и заклеил конверт.

На следующий день, отправив письмо через старомодную международную почту, он чувствовал себя одновременно идиотом и конспиратором. Но это было единственное, что ему оставалось. Риккен установил тотальный контроль над серверами. Официальные эксперименты превратились в рутину. Аня работала молча, с поджатыми губами, но в ее глазах читалось понимание: они подошли к краю, и теперь их оттягивают назад за шиворот.

Прошла неделя. Две. Элиас почти потерял надежду. Как-то вечером, когда он в одиночестве сидел в лаборатории, дверь открылась. На пороге стоял не Риккен и не уборщик. Стоял почтальон с небольшим бумажным пакетом.

— Для доктора Торна. До востребования, — сказал он и удалился.

Элиас с замиранием сердца вскрыл пакет. Внутри лежала небольшая, потрепанная тетрадь в кожаном переплете и листок бумаги с кривым, угловатым почерком:

«Доктор Торн. Ваше описание соответствует Каталогу. Вы нашли не сны. Вы нашли Шлейфы Реальности. Наблюдатели — это Хранители Порога. То, что вы делаете, опасно не для ваших испытуемых. Опасно для Целостности Границы. Приезжайте. Мориарти».

К тетради была приколота старая фотография: группа людей в лабораторных халатах на фоне аппаратуры 70-х годов. В центре, с грустными глазами, стоял молодой Аллан Мориарти. А на заднем плане, на тогда еще аналоговом экране осциллографа, виднелся смазанный, но узнаваемый силуэт. Темный, нечеткий, человекообразный.

Элиас понял, что они были не первыми. Их «открытие» было повторным открытием. И те, кто открыл это до них, по-видимому, знали достаточно, чтобы испугаться и замолчать.

Он открыл тетрадь. На первой странице было написано: «Проект „Лимб“. Гипотеза: наша реальность есть интерфейсная симуляция для сознания-оператора. Сон — состояние пониженной лояльности интерфейса, позволяющее воспринимать „шлейфы“ исходного кода и служебные протоколы (Наблюдатели/Хранители). Вмешательство в протоколы может привести к коррупции данных в интерфейсе (феномен „квантового дрейфа“)».

Элиас откинулся на спинку кресла, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. Это было не доказательство. Это была карта, нарисованная сумасшедшим. Но эта карта идеально ложилась на их данные. Интерфейс. Симуляция. Шлейфы. Хранители.

Он посмотрел на фотографию Мориарти. Тот знал. И он предупреждал.

Но предупреждение пришло слишком поздно. Потому что в этот самый момент на его планшет пришло автоматическое уведомление от системы мониторинга испытуемых. Сработал тревожный датчик у Эмили, студентки-медик. Та самая Эмили, которая второй раз видела улочку. Ее показатели во сне вышли за критические рамки. Не страх. Не кошмар. Нечто иное — полное, абсолютное отсутствие мозговой активности, характерной для REM-сна, при сохранении глубокого физиологического сна. Как будто ее сознание… отключилось от мозга. Или было куда-то изъято.

Элиас вскочил, сжав в руке тетрадь Мориарти. Они уже не просто тыкали палкой. Они разбудили что-то. И это что-то, похоже, начало отвечать. Не в снах. В реальности.

Нулевая точка

Звук тревоги был негромким, настойчивым, как писк комара в темноте. Но для Элиаса он прозвучал громче сирены. Он выронил тетрадь Мориарти, и та шлепнулась на пол, раскрывшись на странице с диаграммой, изображавшей концентрические круги с подписью «Эффект распространения коррупции данных». Схематичный человечек в центре был помечен словом «Точка вторжения».

Он бросился к консоли мониторинга. Данные по Эмили плыли на экране, и они были невозможными. ЭЭГ показывала почти прямую линию, характерную для глубокого, бессновидческого медленного сна (NREM-фазы 3). Но одновременно датчики движения глаз фиксировали быстрые, хаотичные саккады, как в фазе REM. Сердечный ритм был ровным и замедленным, как у спящего, но кожно-гальваническая реакция (показатель эмоционального возбуждения) зашкаливала. Это было все равно что увидеть человека, который одновременно крепко спит и бежит стометровку. Физиологический парадокс.

Аня, еще не ушедшая домой, влетела в зал, на ходу натягивая халат.

— Что случилось? Эмили? — ее взгляд упал на экран. — Это… что с ней? Сбой датчиков?

— Все датчики в норме, — сквозь зубы проговорил Элиас, запуская диагностику. — Это она. Ее мозг. Он… Он функционирует в противофазе. Сознание отключено, подсознание перегружено.

— Мы должны разбудить ее, — решительно сказала Аня и потянулась к кнопке аварийного сигнала.

— Нет! — рука Элиаса перехватила ее запястье. Сила его хватки заставила Аню вздрогнуть. — Посмотри на это! Мы никогда не видели такого состояния. Это может быть… реакцией на вторжение. На то, что мы направили Дэвида на Наблюдателя. Может, система дает сбой не только в снах. Если мы резко прервем процесс, мы можем навредить ей на физиологическом уровне. Может случиться разрыв.

Он отпустил ее руку, увидев шок в ее глазах.

— Извини. Но мы должны понять, что происходит. Мы не можем действовать вслепую. Мы вызвали врача?

— Вызвала, — кивнула Аня, потирая запястье. — И Риккена.

— Отлично, — мрачно проворчал Элиас. — Теперь нам точно оторвут головы.

Он бросил взгляд на тетрадь, лежащую на полу. Слово «коррупция данных» жгло его взгляд. Он поднял ее, сунул в ящик стола, как улику.

Через десять минут в лаборатории было полно людей. Прибыл дежурный врач «Кроноса», пожилой, невозмутимый доктор Шоу. Примчался Риккен, на этот раз без кофе, с лицом, из которого ушли все краски, кроме серой злости. Он молча наблюдал, как Шоу и две медсестры входили в камеру Эмили.

Элиас и Аня следили за происходящим через стекло с односторонней видимостью и по мониторам. Эмили лежала на кровати, внешне абсолютно спокойная. Ее лицо было расслабленным, дыхание ровным. Но когда врач осторожно приподнял ей веко, чтобы посмотреть реакцию зрачков, Аня ахнула. Зрачок не сузился от света фонарика. Он оставался широким, темным, и в его глубине, как показалось Элиасу, на долю секунды отразилось нечто, не являющееся потолком камеры — мелькнул абстрактный узор из светящихся линий, тут же погасший.

— Не соответствует нормальным рефлексам, — сухо констатировал Шоу, выходя из камеры. — Неврологическая картина нетипична. Напоминает состояние глубокого кататонического ступора или… сложного парциального эпилептического статуса без моторных проявлений. Нужна срочная госпитализация, МРТ, ЭЭГ в клинических условиях.

Риккен обернулся к Элиасу. Его глаза были узкими щелочками.

— Что вы сделали?

— Мы проводили стандартный сеанс записи, — начал было Элиас, но Риккен отрезал:

— Не ври мне. Система логирования показывает обращение к зашифрованному массиву данных за два часа до инцидента. К данным «Эхо». Что вы с ней делали? Направляли ее в одну из ваших «аномальных зон»?

Элиас понял, что отрицать бесполезно. Риккен был слишком напуган, чтобы не проверить всё.

— Нет. С Эмили мы не проводили активных экспериментов. Она была в контрольной группе. Но… она уже дважды видела одну и ту же «аномальную зону» спонтанно. Возможно, существует кумулятивный эффект. Возможно, само повторное посещение делает… точку доступа нестабильной.

Риккен смотрел на него, словно впервые видел.

— Вы понимаете, что вы натворили? Вы своими играми вскрыли черный ящик психики, и теперь у меня на руках девушка в необъяснимой коме! Это конец, Торн. Конец проекту. Конец вашей карьере. Полиция, следствие, суды…

— Если мы отдадим ее в обычную больницу, они ничего не найдут и ничем не помогут, — спокойно, к собственному удивлению, сказала Аня. Все взгляды переключились на нее. — Посмотрите на данные. Это не эпилепсия, не психоз. Это нечто, связанное именно с архитектурой сна. Мы — единственные, у кого есть хоть какие-то данные для понимания. Нам нужно время. Чтобы помочь ей.

— Чтобы продолжить свои опыты! — взорвался Риккен.

— Чтобы спасти ее! — парировала Аня. — Доктор Шоу может наблюдать за ее состоянием здесь, у нас есть все необходимое оборудование для поддержания жизненных функций. Но если вы отправите ее «наружу», вы похороните и ее, и все шансы понять, что это такое. Навсегда.

Риккен заколебался. В его глазах шла борьба: страх перед катастрофой, ответственностью и… интерес. Глубокий, неправильный, научный интерес. Он тоже был ученым, пусть и в позолоте менеджера. И то, что происходило с Эмили, было вызовом всему, что он знал.

— Двадцать четыре часа, — хрипло сказал он. — Доктор Шоу остается здесь, полный контроль. Вы, — он ткнул пальцем в Элиаса и Аню, — предоставляете мне ВСЕ данные. Все. И вы пытаетесь понять, что случилось и как это обратить вспять. Если через судцать четыре часа улучшений нет или состояние ухудшится — скорая, больница, полиция. И я лично передам все ваши «исследования» в этическую комиссию. Вам будет запрещено подходить к любому научному оборудованию ближе чем на километр до конца дней. Ясно?

Это была капитуляция, прикрытая ультиматумом. Элиас кивнул.

— Ясно.

Когда Риккен и доктор Шоу удалились в соседний кабинет, чтобы организовать круглосуточное дежурство, Элиас и Аня остались наедине с мерцающими экранами и спящей, или чем-то иным, Эмили.

— Что будем делать? — спросила Аня. В ее голосе не было паники, только усталая решимость.

— Изучать. Со всех сторон.

Он достал тетрадь Мориарти. Теперь скрывать ее не было смысла. Они вдвоем погрузились в чтение, проглатывая безумные, гениальные строчки. «Гипотеза мира-интерфейса» излагалась с пугающей логикой. Мориарти и его группа в 70-х, работая над ранними нейроинтерфейсами, случайно зафиксировали «фантомные паттерны» в мозгах испытуемых — те самые стабильные образы. Они пришли к выводу, что мозг — не генератор сознания, а приемник-передатчик, «терминал», работающий в специфической симуляции — Физической Реальности. Сон, особенно REM-фаза, это состояние, когда «ширина канала» сознания сужается, позволяя улавливать «фоновое излучение» исходного кода симуляции — обрывки логики, служебные протоколы, «шлейфы» других реальностей или иных уровней программы. «Наблюдатели» (Мориарти называл их «Хранители Порога») — это автоматические процессы, поддерживающие целостность границ между симуляцией и ее основой. Их задача — не допустить, чтобы сознание «терминала» осознало иллюзорность интерфейса или получило доступ к служебным функциям.

— «Прямое взаимодействие с Хранителем или многократное посещение стабильного шлейфа без санкции системы ведет к флуктуациям в области точки доступа, — читала вслух Аня. — Начинается процесс коррупции данных: несоответствия, аномалии в работе интерфейса вокруг терминала. В пределе — отказ терминала (смерть тела) с последующей перезагрузкой сознания-оператора в новый цикл (реинкарнация?)».

— «Санкция системы», — пробормотал Элиас. — Значит, есть правила. Протоколы доступа. А мы вломились, как слоны в посудную лавку.

— А Эмили… что с ней? Отказ терминала?

— Не совсем, — Элиас подошел к экрану с ее показателями. — Смотри. Тело работает. Мозг… мозг не поврежден. Он в ином режиме. Как будто ее сознание… не здесь. Оно застряло. Не в симуляции, и не полностью в основе. В «шлейфе». В той самой улочке.

Он посмотрел на записи ее предыдущих снов. На третий, который начался сегодня. Он был коротким, обрывочным. Все та же площадь. Но Наблюдателя в переулке не было. Вместо него, в центре площади, у фонтана, стояла сама Эмили. Или ее сновидческий аватар. Она стояла неподвижно, уставившись в сухой бассейн фонтана. А вокруг, по периметру площади, в каждой тени, в каждом дверном проеме, стояли темные, безликие силуэты. Десятки Наблюдателей. Они смотрели на нее. И в этот момент запись прервалась, перейдя в состояние «нулевой точки».

— Ее окружили, — прошептала Аня. — Они не выгнали ее. Они ее… изолировали. Заморозили.

Элиас кивнул, чувствуя, как в голове складывается страшная картина.

— Она стала аномалией внутри аномалии. Чужеродным объектом в стабильном шлейфе. И система перевела ее в карантин. Ее сознание заперто в этой локации. А тело… тело здесь, без пилота.

— Как мы можем вытащить ее?

— Нужно войти в тот же шлейф. Установить связь. И… попросить систему ее отпустить. Следовать протоколу, а не ломать его.

— Это безумие.

— У нас есть двадцать четыре часа.

Их план был отчаянным. Они не могли снова использовать Эмили — ее терминал был заблокирован. Они не могли использовать Дэвида — Риккен бы никогда не разрешил, да и это было бы неэтично после предыдущего инцидента. Оставался один вариант. Самый опасный.

— Я сделаю это, — сказал Элиас.

— Ты с ума сошел! Ты руководитель проекта! Если с тобой что-то случится…

— Я лучше всех знаю протоколы. И я… у меня есть мотив, — он посмотрел на спящее лицо Эмили за стеклом. Он видел в нем отражение другого лица, молодого, навсегда оставшегося молодым. Он не мог допустить еще одной смерти, в которой был бы виноват. — Мы используем мой мозг как ключ. Мы загрузим меня в «Улочку-1», используя паттерн Дэвида как основу, но без агрессивной конфронтации. Я попробую… установить контакт.

Аня сопротивлялась, но альтернативы не было. Риск был колоссальным. Они нарушали все мыслимые правила. Но Эмили умирала — не физически, но как личность. Ее сознание могло остаться в ловушке навсегда.

Подготовка заняла несколько часов. Элиас лег в камеру рядом с Эмили. Аня настроила аппаратуру, внедрив в аудиостимуляцию новый элемент — паттерн, составленный из данных Эмили. Идея была не в том, чтобы привлечь внимание Наблюдателей, а в том, чтобы «пахнуть» как Эмили, быть узнанным системой как связанный объект.

— Готов? — спросила Аня через интерком. Ее голос дрожал.

— Включай.

Звуки полились в его наушники. Элиас чувствовал, как сознание отключается, уступая место нарастающему потоку образов. Это было не похоже на обычное засыпание. Это было похоже на целенаправленное падение в заранее известную точку.

И он упал. Не в сон. В реальность.

Он стоял на той самой брусчатке. Воздух был холодным, влажным, пахнущим пылью и старым камнем. Он не просто видел улочку — он чувствовал ее. Твердость камня под ногами (хотя физически он лежал на кровати), шероховатость стены, когда он машинально провел по ней ладонью. Детализация была абсолютной, гиперреалистичной. Ни один обычный сон не был таким… цельным.

Он пошел вверх, к площади. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он вышел к фонтану. Площадь была пуста. Ни Эмили, ни Наблюдателей. Только ветер шелестел где-то вверху, меж черепичных крыш.

— Эмили? — тихо позвал он. Его голос звучал неестественно громко в этой мертвой тишине.

Ни ответа.

Он подошел к краю фонтана, заглянул в сухой бассейн. На дне лежал один-единственный предмет: студенческий билет Эмили. Фотография на нем была стерта, превратилась в серое пятно.

Внезапно он почувствовал взгляд. Не один. Со всех сторон. Он медленно обернулся.

В каждом дверном проеме, в каждой арке, в каждой щели между домами стояли они. Силуэты. Десятки. Они не двигались, но их внимание было физическим давлением, сжимавшим пространство площади. Воздух снова загустел, как тогда с Дэвидом.

Элиас подавил панику. Он вспомнил записи Мориарти о «протоколах». Хранители реагируют на угрозу целостности. На агрессию. На попытки взлома. Нужно было показать, что он не угроза. Что он… проситель.

Он медленно, очень медленно поднял руки вверх, ладонями наружу, в жесте, означающем «я безоружен». Он не смотрел прямо на Наблюдателей, чтобы не бросить вызов. Он смотрел в землю.

— Я пришел за ней, — сказал он четко, в пустоту. — Я прошу вернуть ее. Мы нарушили правило. Мы больше не будем.

Ничего не происходило. Давление не ослабевало. Вдруг один из Наблюдателей — тот, что стоял в «их» переулке — отделился от стены и сделал шаг вперед. Он был не ближе и не четче других, но его присутствие стало доминирующим. Он поднял руку — ту самую, темную, бездетальную — и указал на Элиаса. Затем повернул руку ладонью вниз и сделал плавное движение сверху вниз, как бы опуская невидимый занавес.

Элиас почувствовал невероятную тяжесть. Не в теле, а в самом сознании. Его мысль замедлилась, стала вязкой. Он понял. Ему показывали: «Она здесь. Под этим. В слое изоляции».

— Я понимаю, — с трудом выговорил он. — Но она не должна здесь оставаться. Ее место… в другом слое. В нашем.

Наблюдатель опустил руку. Затем он повернулся и пошел. Не исчез, а именно пошел, твердыми, размеренными шагами, к одной из дверей — к той самой, на которую указал Дэвиду. Он остановился у двери и обернулся, глядя на Элиаса. Ждуще.

Это был выбор. Испытание. Доверие или ловушка?

Элиас сделал шаг. Затем другой. Силуэты по периметру площади не шелохнулись, но их коллективное внимание сместилось с него на уходящего Наблюдателя и на дверь. Он прошел через всю площадь, чувствуя на себе тяжесть сотен незримых глаз. Он подошел к двери. Наблюдатель отступил в сторону, растворившись в тени стены, оставив его один на один с массивной деревянной дверью, окованной железом.

На двери не было ручки. Только гладкая поверхность.

Элиас протянул руку. Коснулся дерева. Оно было холодным, как могильная плита. И тогда в его сознании, не через звук, а напрямую, возникла мысль. Чуждая, без эмоций, как голос автоответчика:

«Запрос на возвращение терминала А-23 (Эмили Картер). Основание?»

Элиас замер. Что ответить? «Потому что я прошу»? «Потому что она молода»? Это были аргументы симуляции, эмоции интерфейса. Система спрашивала о правилах.

— Основание — нарушение целостности было неумышленным, — произнес он вслух, надеясь, что мысль будет услышана. — Терминал А-23 не являлся активным агентом вторжения. Ее изоляция снижает эффективность основного цикла обучения. Ее возвращение… соответствует цели симуляции.

Он вложил в последнюю фразу все, что понял из тетради Мориарти. Цель — обучение, опыт, прохождение циклов.

Наступила пауза. Длинная. Давление вокруг нарастало. Вдруг дверь перед ним… исчезла. Не открылась. Просто перестала существовать, открыв проход не в комнату, а в абсолютную черноту. И из этой черноты, шатаясь, как лунатик, вышла Эмили. Ее глаза были открыты, но пусты, без узнавания.

Мысль-голос прозвучал снова:

«Терминал возвращен. Карантин снят. Предупреждение: повторное нарушение протокола доступа к служебным шлейфам повлечет за собой полный сброс вовлеченных терминалов. Связь прервана.»

Чернота за спиной Эмили сомкнулась, снова став стеной. А сама Эмили вдруг вздрогнула, глаза ее закатились, и она начала падать. Элиас успел подхватить ее, ощутив странную, почти невесомую легкость ее сновидческого тела.

В этот момент он почувствовал резкий, болезненный рывок где-то в самом центре своего существа. Его выдергивали. Аня будила его по протоколу, время вышло.

Пейзаж поплыл, распадаясь на пиксели. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма накрыла его, — это силуэты Наблюдателей по периметру площади. Они смотрели на него. И в этот раз, ему показалось, в их безликой статичности было нечто новое… не удовлетворение, а скорее, холодное любопытство, смешанное с бдительностью. Как будто они не просто зафиксировали угрозу, а внесли его в какой-то особый реестр.

— —

Очнулся он от резкого, реального света лампы над койкой. Голова раскалывалась, во рту был вкус меди. Аня, бледная, с синяками под глазами, помогала ему сесть.

— Ты в порядке? Ты кричал. Что случилось?

— Эмили… — хрипло выдавил он.

— Смотри.

Он повернул голову. В соседней камере Эмили уже сидела на кровати, ее обступали доктор Шоу и медсестра. Она плакала, но это были слезы растерянности и облегчения, а не ужаса. Она что-то говорила, тыча пальцем в свой лоб: «…как долгий, странный сон… все в серых тонах… я ничего не могла сделать…»

— Она пришла в себя ровно в тот момент, когда ты закричал, — тихо сказала Аня. — Что ты сделал там?

— Я поговорил с ними, — просто ответил Элиас. Его трясло мелкой дрожью. — Они отпустили ее. Но выдали предупреждение. Полный сброс, если повторим.

— «Полный сброс»?..

— Смерть. Не просто тела. Всего. С последующей перезагрузкой где-то еще, наверное. — Он посмотрел на Аню. — Мориарти был прав. Мы в симуляции. А они… администраторы.

В этот момент в лабораторию вошел Риккен. Он видел, что Эмили в сознании, и его лицо выразило глубочайшее, животное облегчение. Он подошел к Элиасу.

— Вы… вы смогли?

— Она вышла из состояния сама, — солгал Элиас. Он не мог рассказать правду. Не теперь. — Возможно, это была временная автономная диссоциация. Но она прошла.

Риккен долго смотрел на него, словно пытаясь разглядеть ложь. Потом кивнул, слишком рад, чтобы копать глубже.

— Хорошо. Очень хорошо. Проект… проект продолжается. Но, Торн, — его голос снова стал жестким, — никаких больше самодеятельностей. Все по плану. Ясно?

— Абсолютно, — сказал Элиас.

Когда Риккен ушел, Аня прошептала:

— Что теперь? Мы просто продолжим, как будто ничего не знаем?

— Нет, — Элиас посмотрел на тетрадь Мориарти, лежавшую на столе. — Теперь мы знаем, что это реально. И что это опасно. Но мы также знаем, что можно взаимодействовать. Есть правила. Мы должны их изучить. Потому что если это правда… если это симуляция… то где-то там, за ее пределами, есть ответы на все вопросы. Даже на самые личные.

Он думал о Саре. О ее стеклянном саде. Была ли это просто детская фантазия? Или шлейф, обрывок другой, более прекрасной реальности, к которой она, как чистый, незашоренный терминал, имела больший доступ? Мысль была одновременно ужасающей и дарующей безумную надежду.

Они с Аней остались вдвоем в опустевшей лаборатории. На экранах светились успокоившиеся графики Эмили. Кризис миновал. Но что-то изменилось навсегда. Они перешли Рубикон. Они не просто подглядывали в замочную скважину. Они постучались в дверь. И дверь… ненадолго приоткрылась, показав им бездну по ту сторону. И теперь они не могли сделать вид, что ее нет.

Элиас взял тетрадь Мориарти. На последней странице, под всеми расчетами, было написано от руки кривым, дрожащим почерком: «Они следят не только за снами. Они следят за теми, кто видит сны. И когда слежка становится взаимной, начинается дрейф. Реальность вокруг вас начнет меняться. Будьте готовы.»

Он подошел к окну. Ночной город по-прежнему сверкал огнями. Но теперь он смотрел на него иначе. Это был не город. Это был интерфейс. И где-то в его коде, возможно, прямо сейчас, начинались первые, микроскопические глюки — последствия их вторжения. Дрейф.

Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что не остановится. Слишком много вопросов. И один из них, самый главный, звучал в его голове голосом маленькой девочки, рассказывающей о саде из света и стекла.

Дрейф