Бесплатный фрагмент - Последний маг полуночи: Пепел рассвета. Том I

Пролог. Пепел

Слабый ветер, словно последний вздох мира, тащил за собой бесконечные реки пепла. В сгущающейся тьме эти потоки колыхались, как призрачные, испачканные сажей хлопья снега. Они падали беззвучно и покорно, устилая грязный наст, черную землю и вывороченные с корнями деревья — немые свидетели. Все, до чего мог дотянуться взгляд, тонуло в мертвой вуали: даже у горизонта, где солнечный свет пытался просочиться тонкой, обескровленной нитью.

Тишина стояла тяжелая, гнетущая, нарушаемая лишь прерывистым перешептыванием хриплого дыхания. Мир замер, будто после последнего, отчаянного удара, который ломает хребет не только врагам, но и самой реальности. Ни тепла, ни холода, лишь пустота, выжженная дотла. Осязание себя стерлось, оставив только прикосновение пепла — шершавое, сухое, как расплата, как неопровержимое доказательство катастрофы. И это больше не пугало. Чувства умерли, истлели вместе со всем, что еще дышало здесь мгновение назад. Остался только пепел. Он и был теперь единственной правдой.

Из густого марева доносился скрип. Шаги — то ли по обледеневшей корке, то ли по спрессованной золе. Звук шел будто сквозь толщу воды, будто воздух сгустился до состояния свинца, сдавливая даже эхо. Поступь была размеренной, неуверенной — это не приближался враг, но и друг не шел. Эти понятия, как и все прочее, рассыпались в прах, превратились в ту же самую, уже набившую оскомину, серую безысходность.

Вдох, резкий и рваный, опалил легкие изнутри — то ли от последствий удара, то ли от едкой, пепельной полноты воздуха. Они жадно и безнадежно пытались выцедить из сожженной атмосферы крупицу кислорода, но лишь вгоняли в кровь холодный огонь, разливая его по сосудам, как яд.

Взгляд затуманился, мир плыл мутными пятнами — казалось, мелкая серая пыль забилась не только под веки, но и в самые зрачки, высушив слезные протоки до состояния растрескавшейся земли. Но в этой пустоте, лишенной даже боли, начало прорастать холодное, тяжелое знание. Оно оседало на дне сознания, как тот самый пепел: здесь все либо завершилось, либо — только начинается. И между этими состояниями не было никакой разницы…

Глава 1. Плохие вести

Старый траулер, скрипящий всеми своими костями, нырял в волны с неестественной, пугающей резвостью. Его гнал вперед не ветер, а плотная, вязкая магия морского течения, вплетенная в воду чужими руками. Без этого постороннего дыхания в паруса суденышко плелось бы со скоростью сонной черепахи, и такая неторопливость теперь была подобна смерти. Деревянные подмостки стонали, мачты выли на скрипучих суставах — казалось, сама эта посудина протестовала против несвойственной ей прыти. Но магия здесь была сильнее любого противоречия, сильнее усталости дерева и железа. Времени на раздумья и сожаление, почти не осталось.

Марадей, не снимавший серой куртки — той самой, что помнила не только потертости времени, но и едкий дым магических схваток, холод вражеских взглядов и жар его собственной крови, — стоял у борта. Его ладонь, шершавая и тяжелая, лежала на облезлом поручне, с которого десятилетиями слезала и краска, и лак, и само достоинство. Взгляд его, острый и беспокойный, впивался в линию горизонта, будто пытался пронзить туманную дымку и увидеть то, что должно было прийти. В этой тишине сквозило сомнение, тяжелое, как якорь: будто он где-то дрогнул, где-то ошибся на полшага.

Порою его глаза, серые, как морская пена перед штормом, скользили к носовой части. Там, прямо на мокрых от брызг досках, сидели Марк и Эдария. Девушка сжималась в комок, ее плечи были подняты к ушам, а в широких глазах стоял немой вопрос — уже привычный, ставший частью ее юного лица, познавшего грубую тяжесть войны. Марк же казался изваянием. Он не двигался, уставившись в одну точку где-то за бортом, где вода сливалась с небом. Его не интересовал ни капитанский мостик, ни таинственная сила, толкавшая их вперед. Мысли унесли его куда-то далеко — в место, куда не ведут ни карты, ни магия, куда можно попасть только одним путем: потеряв что-то ценное.

— Марадей? — прозвучало сухо, словно скрип трущихся друг о друга камней.

Пришлось насильно вырвать сознание из глубины и откликнуться. Краас — магрим, существо, сделавшее неоднозначный выбор в пользу света, — стоял в нескольких шагах, будто за невидимой чертой. Он не решался приблизиться, отлично зная: его присутствие здесь — аномалия. Сейчас он был больше функцией, механизмом, чем живым существом; слишком многое в нем уже отмерло, сгнило изнутри, оставив лишь холодную целесообразность.

— Да, Краас, — Марадей резко встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. На миг в его глазах, словно отблеск далекой молнии, промелькнули и угасли остатки тех тяжких дум.

— Пришла весть из Нафаркона, — продолжил магрим, и его голос, лишенный интонаций, резал тишину. — Не особо приятная.

— Что? — Марадей снова дернул головой, будто мысли вцепились в него крючьями и не хотели отпускать. — Как пришла?

— У магримов свои средства связи, — спокойно, почти монотонно, ответил Краас, сделав шаг вперед. Зловещая тень от его высокого силуэта легла на палубу. — Неважно, как она пришла. Важнее, что именно она несет.

Он слегка склонил голову, безжизненные глаза изучали задумчивое, иссеченное морщинами лицо Марадея. Магрим не испытывал ни страха, ни восхищения. Он чувствовал в старом маге если не союзника, то, по крайней мере, врага своего врага — и этой хлипкой нити было достаточно. Сейчас, в этой хрупкой точке равновесия, ему нечего было бояться.

— Что за весть? — Марадей наконец полностью развернулся к нему, и в его позе читалась вся тяжесть ожидания.

— Новый канцлер, — выдохнул Краас, поджимая бледные, потрескавшиеся, как старая глина, губы.

— Кто? — глаза Марадея неестественно расширились, вбирая в себя весь холод окружающего мира.

— Яго, — прошептал магрим. Его взгляд, скользнув мимо Марадея, устремился к неподвижной фигуре на носу. Будто боялся он в этот момент одного лишь Марка.

— ЯГО?! — имя вырвалось у Марадея не голосом, а сдавленным выкриком, сорвавшимся с самой губы. На носу Марк вздрогнул и медленно повернул голову.

— Что с Яго? — донесся его голос, плоский и лишенный всякой теплоты.

Марадей тяжело вздохнул, и звук этот был похож на стон. Краас лишь развел длинными пальцами руки, жест был красноречив и беспомощен: я здесь лишь вестник.

— Что с Яго? — повторил Марк, поднимаясь и начиная медленное движение к ним. Шаги его были беззвучны по мокрым доскам. — Почему вы шепчетесь?

— Яго теперь канцлер, — объявил Краас прямо, без прикрас. — Белогор сам его возвел.

— Что? Яго — канцлер? — усмешка, кривая и безрадостная, исказила лицо Марка. — Он ведь… стажер. Пыль под ногами Белогора.

— Что еще тебе известно, Краас? — Марадей перевел на магрима взгляд, в котором бушевала целая буря из тревоги и расчета.

— Сменились все губернаторы доминионов, — продолжил магрим. В этом ровном голосе послышался легкий, металлический отзвук злорадства. — Смена власти была… болезненно смертельной. Он отправил в небытие всю старую гвардию, поставив на их места щенков, облизывающих ему сапоги.

— Даже… Армалона? — в надорванном, хриплом голосе Марадея чувствовался не страх даже, а холодное, обжигающее ужасом понимание.

— Да, — кивнул Краас ровно, без эмоций. — Но насколько мне известно… настоятеля Храма Песка и их идею сопротивления удалось сохранить. Пока что.

— Что еще? — голос Марадея снова дрогнул, выдав слабость.

— Это все, — Краас развел руками. Складки его темного плаща напомнили крылья гигантской, неживой птицы. — Мы не провидцы. И Око Гекаты видит не все, а лишь то, что ему позволено.

— Надо послать разведчика, — зашептал Марадей, уже отстраняясь. Его пальцы начали складываться в знакомый, стремительный жест призыва ястребов.

Краас двинулся с неестественной, молниеносной скоростью. Его рука, холодная и твердая, как сталь, резко схватила Марадея за запястье, грубо прерывая начало магического ритуала. Взгляд магрима, устремленный в глаза мага, был пуст, спокоен и неумолим. Марадей попытался вырваться.

— Что ты делаешь? — выдохнул он, пытаясь возобновить прерванное складывание.

— Яго — нимранг, — проговорил Краас, не ослабляя хватки. Каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Он вычислит твоего ястреба в тот миг, когда тот пересечет границу Галдуриона. Это опасно.

Марадей едва заметно кивнул, впиваясь взглядом в свинцовую линию горизонта. Яго — канцлер. Начал правление с кровавой тирании. Что дальше? Мысли, острые и беспощадные, множились в его сознании со скоростью падающей звезды, оставляя за собой лишь выжженные траектории. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не просто уставшим, а разбитым вдребезги. Все это время, какие бы удары ни обрушивала судьба, он держал себя в железных тисках контроля. Сейчас же в пальцах поселилась мелкая, предательская дрожь. Что это — износ души, подступающая старость, или забытый вкус страха, который он когда-то заставил себя проглотить?

Марк молча стоял рядом, его плечо почти касалось плеча дяди. Казалось, в его голове копошились те же самые тени, но его руки, сжимавшие облупленный поручень, были тверды как гранит. В нем не было ни растерянности, ни испуга. Парадоксально, но именно от юноши теперь исходила та ледяная уверенность и хладнокровие, что всегда были уделом одного лишь Марадея.

— Это ненадолго, — прошептал Марк, его слова повисли в воздухе, отливая холодом закаленной стали. — Белогор, Яго… они заплатят за каждую каплю пролитой крови.

— Это ненадолго, — машинально повторил Марадей, словно заклинание, которое уже потеряло свою силу.

— Ты сам не свой, — Марк повернул голову. Взгляд, лишенный детской мягкости, вонзился в глаза дяди, ища в них прежнюю твердь.

— С Белогором можно было договариваться, — устало, будто выжимая из себя каждое слово, проговорил Марадей. — Он был хищником, но хищником с правилами. Яго… с ним придется биться насмерть. Игры здесь не будет.

— И… ты думаешь, мы проиграем? — пальцы Марка сомкнулись в кулак. По его костяшкам пробежала серебристо-белая искра, живая и злая, на мгновение опалившая древесину и оставившая на ней черный, дымящийся шрам.

— Яго соберет все и всех, — начал Марадей, сделав тяжелый, полный горечи выдох. — Страхом, деньгами, ложными обещаниями. Он заставит весь мир встать на его защиту. Это хамелеон в шкуре змеи. Ты никогда не знаешь, с какой стороны ждать удара.

Траулер глубоко и устало качнулся, словно в тяжком согласии со словами мага. Волна с глухим стоном ударила в борт, и ледяные брызги, как слезы гиганта, окатили стоящих у края. Мачты ответили протяжным, скорбным скрипом. Весь их хрупкий союз, все их накопленные силы в этот миг казались таким же старым, изношенным судном, чьи доски стонут под напором, а паруса пропускают ветер. Есть ли у этой развалюхи, затерянной в безбрежной пустоте, шанс против мощного, бронированного крейсера, что уже вышел на охоту и наводит на них свои дальнобойные орудия? Вопрос повис в соленом воздухе, не требуя ответа.

К вечеру на краю мира проступили синевато-белые громады ледников. В последних лучах солнца они отсвечивали холодным, обманчивым сапфиром, напоминая родные, но безвозвратно утерянные скалы Галдуриона.

Дорсет никогда не был приветливым. Это место с особой, болезненной тщательностью скрывалось ото всех — и от архари, и от магов с их проникающим взором. Закрытое, но оттого лишь более мощное поселение, суровая демоверсия антарктического государства, высеченная изо льда, свободы и молчания.

Море окончательно успокоилось, выдохнув и растекшись свинцовой гладью. Чужая магия, что гнала их вперед, иссякла, отступила, как прилив. Траулер, лишенный посторонней воли, замер, едва ощутимо покачиваясь на тяжелой зыби. Он стал тенью, призраком, застывшим в преддверии ледяного царства.

В наступающих сумерках, поглощающих цвет и форму, четыре фигуры на палубе превратились в неясные силуэты — безмолвные, неподвижные изваяния, будто вырубленные из самого мрака. Их было почти не отличить от теней, которые уже протягивали к судну свои длинные, холодные пальцы.

— Они ведь там, да? — прошептала Эдария, впившись холодными пальцами в ладонь Марка, будто ища в ней якорь.

— Я… не знаю, — ответил он, поворачиваясь к ней. Слова утешения, пустые и сладкие, вертелись на языке, но язык отказывался их произносить. Имел ли он право на такую ложь? Эдария последовала за ним в эту ледяную пустоту, но ее мысли, как испуганные птицы, так и не нашли пристанища. Неизвестность оказалась страшнее ржавчины, точащей сталь, и неумолимее волн, дробящих скалы в песок. Противостоять ей могла лишь одна вещь — голая, безжалостная правда. А ее-то как раз у Марка и не было.

— Я думала, будет проще, — голос Эдарии был тонок, как трещина на льду. — Убежать. Начать все с чистого листа. Но… — в ее тоне что-то надломилось, обнажив сырую, живую боль, — я боюсь за них сильнее, чем когда-либо боялась за себя.

Марк выдавил нечто, похожее на улыбку, но где-то в глубине, в темном уголке души, он почувствовал колючее, гадкое чувство — почти обиду. Ему казалось, что в ее вселенной теперь должен был существовать только он. Его опасности, его путь. У него есть сила, чтобы выжить, а у них — ничего, лишь хрупкость бастлинов. Возможно, у Эдарии было всяческое право думать о родителях, но Марк не желал себе этого признавать. Эта мысль обжигала холоднее дорсетского ветра.

Еле различимая радужная пленка барьера блеснула в косых лучах заката, переливаясь, как масляное пятно на льду. Марк уже знал эту магию: старую, добрую, пахнущую морем и морозной свежестью. Вспоминая свою первую встречу с ним, он не сдержал улыбки. В этот раз она была настоящей, без тени тяжести. Протянул руку, коснувшись тягучего, но невесомого сопротивления. Поверхность дрогнула, заструилась жидким светом, подобно пленке мыльного пузыря, но не лопнула — все в точности, как тогда, когда он, потерянный и напуганный, впервые прибыл в Нафаркон.

Траулер бесшумно проскользнул сквозь барьер, и перед ними, словно из воздуха, материализовался иной мир. Взгляду открылся вид, от которого перехватило дыхание своей неожиданной простотой: десятки вытянутых деревянных домиков, выкрашенных в охру, ультрамарин, бледно-зеленый и терракоту, были щедро разбросаны по ледяному берегу, словно пряники, рассыпанные на бархатной скатерти снега. В пламенеющем свете заката они казались не просто реальными — они были осязаемо-человечными. Никакой магической напыщенности, никакого древнего величия — лишь теплая древесина, заиндевевшие крыши, и узкие, запутанные улочки, витиевато убегающие вглубь, к подножию покрытых вечным льдом гор.

Рядом с этими скромными жилищами высились такие же вытянутые, но более массивные постройки в два-три этажа, разноцветные и строгие. Они стояли, как степенные взрослые, наблюдающие за резвящимися на побережье детьми-домиками. Побережье само по себе было чудом: не грубый причал, а пологий спуск из утоптанного снега и темного гравия, где рыбачьи лодки, укутанные брезентом, дремали, словно крупные звери. Воздух над ними колыхался от тепла, идущего от земли — здесь били термальные источники, согревающие самую жизнь этого места.

В наступающих сумерках зажглись огни — не яркие магические сферы, а теплые, мигающие точки масляных ламп, подвешенных в причудливых деревьях-фонарях, чьи голые металлические ветви скрючились на морозе. Их свет лился на снег и дерево, создавая оазисы янтарного уюта и отбрасывая длинные, танцующие тени. Это был полный антипод бурлящего, надменного причала Нафаркона, где каждый камень кричал о силе. Здесь же все дышало безмятежной, отчужденной тишиной города-отшельника, сознательно забытого и наглухо закрытого от всего остального мира.

Квинкул — Марку потребовалось мгновение, чтобы извлечь из памяти это странное, певучее название — поражал именно своей непохожестью. Город не кричал: «Смотрите, здесь обитают богатые маги!» Он тихо напоминал, что магия может быть не силой и не короной, а просто топором, теплым пламенем в очаге и силой, которая удерживает крышу над головой в снежную бурю. Что маги могут быть не властителями, а простыми работягами, чьи руки знают цену не жесту, а делу, и чьи сердца не рвутся к тронам, а ищут лишь покоя у своего огня.

— Траулер с флагом Талласариона, немедленно остановите ход! — голос, резкий и безличный, как скрежет льда, вырвался из темноты. И следом, словно удар кулака по глазам, впился ослепительный луч прожектора, выхватив из мрака изъеденные солью борта и бледные лица на палубе.

Заглушенный рокот мотора, глухой, скребущий удар корпуса о лед — и на борт, не спрашивая разрешения, взошли несколько фигур. Не маги в дорогих костюмах и вычурных плащах, а мужчины в грубых, пропахших морем и ветром парках, лица, обветренные до состояния старой кожи. Они походили на простых рыбаков, вернувшихся с промысла, если бы не их движения — точные, экономные, и взгляды — плоские, как лезвия.

— Береговая охрана Дорсета, — объявил тот, что был впереди. Он стоял расслабленно, почти небрежно, но пальцы его правой руки были слегка согнуты, будто готовились сложить знак.

— Мы не беженцы! — громко, с привычной властной нотой, парировал Марадей, делая шаг вперед и бросая на ходу взгляд на остальных: молчаливый приказ сохранять спокойствие.

— Знаем, — проговорил второй, мужчина с пышной, седой от инея бородой, медленно поглаживая ее. Его голос был тише, но от этого не менее весом. — Мы сопроводим вас до пропускного пункта.

Со стороны носа раздался очередной глухой, металлический звук — сцепка. Траулер дернулся и безвольно поплыл вперед, ведомый невидимым в темноте буксиром. Мужчины остались стоять на своих местах, недвижимые, как истуканы. Лишь их глаза, холодные и оценивающие, бесшумно скользили по лицам прибывших, выискивая страх, ложь или ту самую силу, что заставила их пробиться сквозь льды и запреты. Тишина между ними стала густой, звенящей, наполненной невысказанными вопросами и готовностью в любой миг вспыхнуть голубым пламенем магии.

Пропускной пункт казался крошечным деревянным домиком, вмерзшим в лед, с толстыми стенами, пахнущими смолой и старостью. Его делила надвое массивная перегородка с мутным, в паутине трещин, стеклом, за которым сидел человек — граница между «до» и «после». Мужчина с лицом, высеченным из мореного дуба, и взглядом, полным ледяного безразличия, явно не горел желанием ускорять процедуру.

— Марадей Мирай может проходить, — пробурчал он, не отрывая глаз от пустоты перед собой. Карандаш, валявшийся на столе, дернулся, как ожившая змея, и начал царапать что-то в потрепанном журнале, заполняя строки невидимой рукой.

— А остальные? — в голосе Марадея прозвучало не столько недоумение, сколько уже нарастающее раздражение.

— Магу полуночи и магримам нельзя, — последовал безэмоциональный ответ. — И… девушка тоже. — Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Эдарии, будто ставя на ней невидимый штамп.

— И почему же? — вмешался Марк, игнорируя сдерживающий жест Марадея.

— Опасны для жителей Квинкула, — мужчина отчеканил, будто зачитывал устав.

— Они не причинят вреда, — сухо парировал Марадей. — Беру на себя полную ответственность…

— Времена опасные, — мужчина лишь развел руками, и в этом жесте была вся бюрократическая безысходность.

— Как… вас зовут? — Марадей насильно смягчил тон, переходя к иной тактике.

— Кай Карсон, — мужчина тупо ткнул пальцем в потертый бейджик на груди. — Что это меняет?

— Кай, — начал Марадей, понизив голос до доверительного шепота, который, однако, нес в себе стальную твердость. — Вы, скорее всего, в курсе, что маг полуночи, магрим и девушка со мной не для прогулки. Мы здесь не захватывать. Нам нужен губернатор. Уверен, он уже знает о нашем прибытии.

— Знает, — подтвердил Кай, и в его глазах мелькнуло что-то, кроме льда. — Потому я и готов пропустить только вас.

— А мы? — не сдержался Марк, чувствуя, как внутри закипает черное, обидное пламя.

Эдария инстинктивно схватила его за руку: жест не поддержки, а скорее испуганного удержания, будто они были не гостями, а задержанными, над которыми уже смыкается петля. Атмосфера в крошечной будке сгущалась, становясь вязкой и едкой. Кай по-прежнему смотрел на Марадея с каменным беспристрастием, Марк чувствовал, как гнев пульсирует в висках, а Краас, стоявший в тени у двери, лишь устало перебирал длинными пальцами, наблюдая за спектаклем, участником которого себя не считал.

— Вы же знаете, кто я? — Марк повысил голос, сжимая кулак так, что костяшки побелели.

— Маг полуночи, знаем, — Кай перевел на него свой плоский взгляд. — И знаем, что вы устроили недавно на западном побережье Африки.

— И тогда вам известно, что он защищал Талласарион! — выпалила Эдария, в ее голосе впервые прозвучала дерзость. — От самого канцлера!

— И поэтому он опасен, — Кай был непреклонен, как скала. — Непредсказуем.

— Эта будка… — Марк провел указательным пальцем по шершавой деревянной раме перегородки, и под его нажатием древесина слегка почернела, будто от мороза. — Не спасет вас, если я захочу повторить то, что было на побережье.

Он сжал кулак сильнее. Стол, за которым сидел Кай, дернулся и затрясся с глухим стуком. Бумаги, ручки, чашка — все посыпалось на пол. Балки под потолком жалобно заскрипели, осыпав всех мелкой, едкой пылью.

Кай не моргнул глазом. Он не испугался, лишь тяжело, устало вдохнул, как человек, вынужденный выполнять неприятную, но необходимую работу. Его палец нажал на большую черную кнопку, вшитую в столешницу.

Раздался звук. Не громкий, но пронизывающий насквозь: высокий, оглушительный писк, который впивался не в уши, а прямо в нервную систему, в самое нутро. Для Марка мир схлопнулся до этой боли. Она прожигала мышцы изнутри, выжигала силу, превращая ее в тошнотворную слабость. Он попытался сконцентрироваться, удержать кулак сжатым, но тело не слушалось. Колени подкосились, ударившись о ледяной пол.

Сквозь пелену боли он видел размытые силуэты: Эдария, бросающаяся к нему; Марадей, что-то кричащий Каю; Краас, все так же безучастный. Звук бил только в него. Остальные стояли.

— Мы знаем, кто такие маги полуночи, — голос Кая прозвучал уже после того, как писк стих. Марк ощущал, как боль отступает волнами, медленно и неохотно. — И мы не боимся их. Мы готовы.

— Все, — Марадей резко развел руки, перекрывая пространство жестом. — Хватит. Никто ни на кого не нападает, — он бросил взгляд на Марка, в котором читался и приказ, и предостережение. — И ничего не разрушает. Нам нужен Георгий Орлов. Пошли к нему кого-то, сейчас же!

Марк, шатаясь, поднялся. В этой атаке, сковывавшей не тело, а саму его суть, он почувствовал не только боль. Было что-то еще — странное ощущение наблюдения со стороны, будто он уже знал этот момент и видел, что будет дальше.

— Марадей проходит, — упирался Кай, возвращаясь к исходной точке. Его каменное спокойствие было пугающим. — Остальные остаются…

Он не успел договорить. Воздух за его спиной с треском разорвался, как плотная ткань. Из мерцающей норы вышли двое в безупречных белых френчах, лица скрыты безразличием. А следом за ними — высокий, статный мужчина с седой, коротко подстриженной бородой и такими же седыми, с проглядывающей русой основой, волосами. Небольшие очки в тонкой оправе, темно-синий костюм-френч, безупречная осанка — в нем читалась привычка к власти, но иной, не канцелярской. Марк смотрел на него, и в памяти шевельнулось смутное, почти стертое воспоминание. Он будто знал этого человека. Или должен был знать.

Кай резко вскочил, поправляя выбившуюся рубашку с движениями человека, застигнутого врасплох самым начальством. Его взгляд метнулся к бумагам, рассыпанным по полу, скользнул к черной кнопке в столешнице и, наконец, намертво сцепился с глазами Марка, в которых все еще клокотала боль и непогашенная ярость.

— Маарк! — мужчина в синем френче расплылся в улыбке, теплой и неожиданной, как луна из-за ледяных туч. — А… верин, — продолжил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти отеческая усмешка от того, что память не подвела. — Смотрю, наш Кай встретил вас… со всем своим фирменным северным гостеприимством.

Он бросил беглый, но весомый взгляд на охранника, и тот, не проронив ни слова, одним плавным движением руки отвел в сторону массивную деревянную перегородку. Древесина скрипнула, уступая магии. Марадей выдохнул, закрыв глаза — не столько от облегчения, сколько от того, что острая фаза унизительного противостояния миновала.

— Георгий Орлов, — мужчина протянул руку Марку, и в этом жесте была неформальная простота, граничащая с вызовом. — Мы с тобой уже пересекались на Турнире. Но, судя по всему, с тех пор в твоей жизни случилось столько всего, что мое имя могло и стереться.

И тогда память, пробившись сквозь туман боли, отозвалась четким кадром. Тот самый гул трибун, запах магии и пыли, канцелярская ложа, и в ней — жизнерадостный, шумный мужчина в синем, с глазами, которые смеялись, даже когда лицо было серьезным. Да, очки, эта аккуратная седая борода, эта уверенность в каждом движении. Воспоминание всплыло быстро, ярко, оттеняя блеклость всего, что было после.

— Что ж, господа и… дама, — Георгий на мгновение замялся, его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Эдарии, но не задержался, не выделив ее из общего «господа». — Пройдемте. Не стану лицемерить и говорить, что рад нежданным гостям, но принять вас подобающим образом — долг хозяина.

— И магрим тоже? — осторожно, почти шепотом, выдохнул Кай, не поднимая взгляда от пола, где все еще валялись его бумаги.

— Я же сказал «господа», — отрезал Георгий. В его тоне впервые прозвучала сталь, приглушенная вежливостью, но оттого не менее ощутимая. Он повернулся к Краасу. — Мы с вами, кажется, еще не представлены друг другу.

— Краас Ветан, — магрим произнес свое имя с привычной, холодной властностью, протягивая руку. И тут же, почти незаметно, в его глазах мелькнуло привычное ожидание отказа, легкого отшатывания: ведь маги почти никогда не пожимали рук его братьям. Но Георгий, не моргнув глазом, с той же небрежной легкостью принял его руку в свою и пожал ее. Жест был крепким, деловым, и всем своим видом губернатор Дорсета демонстрировал, что в его ледяном королевстве чураются не рас, а лишь дурных манер и прямой угрозы.

Георгий и Марадей шли впереди, их низкий, деловой разговор о последних новостях растворялся в морозном воздухе. Марк и Эдария отстали на несколько шагов, не вмешиваясь в беседу «взрослых», но внимательно ловя каждое слово. Краас шел беззвучно, как тень, отбрасываемая умирающим солнцем, его присутствие ощущалось лишь как точка тишины в мире звуков. Побережье, которое еще несколько минут назад манило теплыми огнями, теперь казалось вымершим.

Деревянные домики стояли слепыми, с потухшими окнами-глазницами, запорошенные снегом улочки упирались в непроглядную черноту между строениями. Возникало жуткое ощущение, будто весь город был лишь бутафорией, декорацией, которую спешно свернули после их прибытия. Резкий контраст с тем уютным видом, что открылся за барьером, был не просто обманом — он был предупреждением.

Марк молча вглядывался в пустые фасады, чувствуя, как по спине ползет странный, иррациональный холод. Это был не холод воздуха, а чувство глубокого одиночества, заброшенности посреди враждебной пустоты. Его рука инстинктивно сжимала руку Эдарии, ища в ее тепле опору против этой немой атаки безмолвия.

Вдруг идущие впереди Георгий и Марадей пропали. Не свернули за угол, не растворились в тумане — они просто исчезли, будто стертые ластиком с листа реальности. Воздух на месте, где они только что шли, слегка дрожал, как над раскаленным камнем.

Эдария почувствовала, как ладонь Марка на мгновение судорожно сжалась, и… улыбнулась. Впервые за долгое время она что-то поняла раньше него, и от этой нелепой, почти детской магии, от этой игры в прятки со взрослыми магами, ей вдруг стало смешно. Не говоря ни слова, она дернула его за руку и рванула вперед, к тому месту, где растворились фигуры.

Они сделали шаг, и мир снова перевернулся.

Перед ними, подавляя все своим масштабом, вздымалась гигантская, бескрайняя стена льда и камня. Это была не просто гора — это был целый хребет, взметнувшийся к небу такой вертикальной мощью, что вершина его терялась в свинцовых облаках, рождая головокружение. Нависающие гребни и карнизы сверкали синевой тысячелетнего льда, а с них свисали многометровые сосульки-сталактиты, острые, как копья первобытных титанов. Они напоминали не явление природы, а грозный арсенал, боевые зубы самой земли. К подножию этой ледяной крепости вела одна-единственная тропа, настолько узкая и неприметная, что она сливалась с застругами снега, словно ее протоптали призраки. Ни огней, ни следов, ни малейшего намека на присутствие разума — лишь первозданная, безжалостная мощь.

Раздался низкий, гортанный грохот, исходящий будто из самых недр. Огромный скалистый валун у самого основания горы, покрытый таким же льдом и снегом, как и все вокруг, медленно, со скрежетом, отъехал в сторону. Он открыл не просто пещеру, а величественный, вырубленный прямо в толще породы арочный проход. Его своды терялись в высоте, а вглубь уходила широкая дорога, вымощенная тесаными каменными плитами.

— Добро пожаловать в Дорсет, — раздался довольный голос Георгия. Он и Марадей стояли уже внутри прохода, у его начала. — Думаю, вы, молодые люди, все же догадывались, что так будет?

Губернатор повернулся к Марку, и на его лице снова играла та же живая, почти озорная улыбка. Он подмигнул. Ошеломленные, Марк и Эдария поспешили внутрь, под сень исполинских сводов. За их спинами с тем же подземным грохотом каменная дверь-валун вернулась на место, отсекая внешний мир окончательно. Проход освещался не факелами, а призрачными сферами холодного пламени, замурованными прямо в скальный потолок. Их мерцающий свет отбрасывал на стены длинные, пляшущие тени.

И только теперь, в этой новой тишине, Марк заметил: стены прохода шевельнулись. То, что он принимал за естественные скальные выступы и натеки, плавно выпрямилось, обретая форму людей в одеждах цвета камня и льда. Маги-стражи, абсолютно сливавшиеся с горной породой, беззвучно заняли свои позиции по обе стороны от них. Их глаза, блеснувшие в полумраке, были лишены какого-либо выражения.

Одно можно было сказать точно: эта ледяная цитадель сумела произвести впечатление даже на Марка, повидавшего за последнее время слишком многое. Это была не магия фарса, а магия абсолютной, непоколебимой силы, вросшей в саму плоть мира.

Глава 2. Не здесь

— Извините, Георгий, — голос Марка прозвучал тихо, но настойчиво, перебивая гул шагов по камню. Он нагнал губернатора, идущего чуть впереди. — Там, в пропускном пункте… — он сделал паузу, чувствуя, как за его спиной настораживаются белые тени стражи, — что это было?

— О, прошу простить Кая, — Георгий обернулся, и его улыбка была широкой, но глаза оставались непроницаемыми, как озерный лед в сумерках. — У нас все очень строго, знаешь ли. Он просто боится отступить от протокола на йоту…

— Маг полуночи говорит не об этом, — холодно и четко, как удар ножом, врезался в воздух голос Крааса. Он шел сзади, но каждое его слово было слышно отчетливо. — Он говорит об оружии. О том, что било целенаправленно в его суть. И только в него.

Легкая, почти невидимая судорога пробежала по скулам Георгия. Его взгляд на мгновение задержался на безжизненном лице магрима.

— А, вы об этом… — он нахмурил брови, делая вид, что лишь сейчас вспомнил. В его тоне зазвучала искусственная задумчивость, но пальцы непроизвольно постукивали по шву брюк. — Это наша… локальная разработка. Для особых случаев.

— Но что это, Георгий? — теперь шаг вперед сделал Марадей. Он не повышал голоса, но в его обычно уверенном тоне прозвучала трещина: не интерес, а леденящий, знакомый страх. Страх перед неизвестным, перед оружием, которое может обезглавить саму магию.

Георгий тяжело выдохнул, и этот выдох в ледяном воздухе превратился в облако пара. Он не остановился, продолжая подниматься по лестнице, будто пытаясь уйти от разговора физически.

— Дорсет не просто так считают технологичной кузницей магического мира, — начал он, глядя перед собой. — В истории, Марадей, было достаточно темных страниц, где решающим словом оказывалась именно магия полуночи. Слепая, неконтролируемая, всесокрушающая. — Он резко остановился и повернулся, и его взгляд теперь был лишен всякой приветливости. — Мир изменился. Одной лишь грубой силой, даже магической, больше не защититься. Нужны… точные инструменты.

— Вы думали… — Марадей говорил медленно, взвешивая каждое слово, как будто ступал по тонкому льду, — что Марк представляет такую угрозу здесь? Что он нападет?

— А разве это не было нападением? — Георгий резко повернул голову в сторону Марка. Его вопрос повис в воздухе не как запрос информации, а как обвинение. Как вызов, брошенный прямо в лицо.

— Это была защита, — сквозь стиснутые зубы процедил Марк. В его глазах вспыхнул тот самый опасный, холодный блеск.

Движение было мгновенным. Две фигуры в белых френчах шагнули вперед, став живым щитом между губернатором и юношей. Одновременно из стен прохода, от теней, отделились еще несколько силуэтов. Их руки были уже подняты, пальцы сложились в жесткие, отточенные жесты — не атаки, а мгновенного подавления, блокировки любого магического импульса у его источника. Воздух зарядился статикой ожидаемого разряда.

— Не стоит, — Георгий, однако, резким жестом расставил руки в стороны, раздвигая своих стражников. Его голос снова стал ровным, почти миролюбивым, но в нем слышался явный приказ. — Вопросы точные и… правильные. Давайте поговорим об этом. Но не здесь. — Его взгляд скользнул по стенам, по скрытым в них стражам, по самому проходу, который казался ухом и оком крепости.

Они продолжили путь в гнетущем молчании. Когда впереди, в конце тоннеля, забрезжил настоящий, теплый свет и послышались отдаленные голоса, Марадей незаметно отстал, резко схватив Марка за рукав выше локтя. Хватка была железной.

— Ты можешь… — прошипел он так тихо, что слова едва долетели, — перестать играть в живого бога каждый раз, когда что-то идет не по твоей воле?

Марк дернулся, с силой высвобождая руку и поправляя помятый рукав. Когда он поднял взгляд, Марадей увидел в нем не юношескую обиду, а нечто другое — холодную, расчетливую злобу. Этот взгляд, острый и безжалостный, странно напомнил ему Камирана в те первые дни, когда они только начинали свои опасные переговоры. Неужели тень того старого хищника успела лечь на этого мальчика?

— У нас нет времени любезничать со всеми подряд, — злобно, отчетливо выговорил Марк, глядя прямо в глаза дяде. Затем он резко выдохнул, повернулся и шагнул навстречу свету — в истинный Дорсет.

Ледяной проход с грохотом закрылся за спиной, отсекая мир наружный — мир обманчивых фасадов и ледяного безмолвия. И сейчас, наконец, Марк увидел Дорсет во всей его парадоксальной, захватывающей дух реальности.

Резкий контраст оглушал. Он ожидал увидеть скованную вечной мерзлотой крепость, сумрачные залы и суровые лица. Вместо этого перед ним раскинулся город, где прошлое и настоящее сплелись в причудливом, но гармоничном танце.

В основании это был неприступный средневековый замок, выросший из самой горы: каменные стены, которым насчитывались сотни лет, испещренные шрамами от непогоды и времени. Мостовые были вымощены массивным, отполированным тысячами ног булыжником. Но на этих древних стенах, словно лианы на скалах, вздымались стройные ряды деревянных построек в три-четыре этажа. Это были не лачуги, а изящные коттеджи из темного мореного дуба и сосны, с широкими панорамными окнами, в которых отражалось холодное небо. Массивные деревянные балки перекликались со стальными конструкциями, стилизованными под старину, но несущими явный отпечаток современной мысли. Это было похоже на самый дорогой, ультрасовременный квартал, бережно встроенный в сердце древней цитадели.

Широкая улица уходила вверх по спирали, опоясывая центральную скалу-донжон. Она жила своей жизнью. По обеим сторонам, вперемешку с домами, стояли прилавки под навесами, за которыми стояли продавцы. Это были маги не высокопарных в костюмах и плащах, а обычные люди в джинсах, грубых свитерах и практичных куртках. Они раскладывали рыбу с серебристой чешуей, плетеные амулеты, горшки с тепличными травами и странные механизмы, собранные из кристалла и меди. Воздух был густым и живым: запах копченой рыбы и соленого ветра смешивался с ароматом свежего хлеба, хвои и дыма из печных труб — не с враждебной сыростью подземелья, а с уютом человеческого очага.

Всюду сновали дети, их смех звенел, отражаясь от каменных стен. Взрослые неторопливо шли по делам, лишь изредка, без подобострастия, кивая губернатору. На стражу в белых френчах и вовсе не обращали внимания. Это не было царством, скованным магией и страхом. Это было место той самой трудной, хрупкой, но настоящей свободы, о которой так часто говорили другие, но которую Марк почти забыл, что она может существовать. Ощущение было странным и щемящим: после бесконечной войны, предательств и пепла здесь просто жили.

— Будет лучше, если мы поднимемся на лифте, — предложил Георгий, легким движением кисти указывая на неприметную, узкую щель в каменной кладке стены.

— Я бы с величайшим удовольствием провел вам экскурсию, но, боюсь, на подробный осмотр ушло бы несколько часов. А вам, судя по всему… — его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по бледным лицам и запыленной одежде гостей, — требуется не прогулка, а отдых.

— Простите, губернатор… — тонкий, почти прозрачный голосок остановил его. Это была Эдария. Она сделала маленький шаг вперед. — Раз уж мы заговорили об отдыхе… Возможно, мне стоит отправиться к родителям сразу?

— Это прекрасная мысль… — Георгий поднял указательный палец, будто ловя им эту мысль в воздухе. — Вы из Дорсета?

— Не совсем… — Эдария опустила глаза, ее пальцы бессознательно переплелись. — Сюда должны были приехать мои родители. Из Галдуриона.

— Как твоя фамилия, дитя? — губернатор склонил голову, внимательно рассматривая ее лицо. В его взгляде не было простого любопытства, он будто листал в памяти незримый список, сверяя черты.

— Менес, — выдохнула Эдария и, порывисто засунув руку во внутренний карман пальто, вытащила потертую картонную карточку с фотографией. Та самая регистрационная карта, какая была когда-то и у Марка. Он смутно вспомнил о ее существовании, но даже не мог сказать, где она теперь.

— Ме… нес… — Георгий протянул слово, медленно прочитав фамилию с карточки. Затем его взгляд перешел с выцветшего фото на живую девушку и обратно: беззвучная, дотошная сверка. — Не припоминаю такой фамилии в наших списках. Возможно, они прошли через пропускной пункт под другими данными… Какая у них магия?

— Они бастлины, — выдавила Эдария, и голос ее задрожал от смущения, словно она признавалась в чем-то постыдном. — Но они точно должны были быть здесь…

— Мы это обязательно проверим, — улыбка Георгия стала чуть мягче, почти отеческой. — Как их зовут?

— Абахир и Игнис, — слова полились из нее стремительно, с надеждой. — Мои родители. И Танора с Офредом — мои младшие сестра и брат.

— Проверим, — повторил губернатор. Его кивок был уже не простой вежливостью, а приказом. Один из мужчин в белом френче, стоявший чуть поодаль, шагнул вперед, принял из его рук карточку и, не проронив ни слова, растворился в мгновенно открывшейся и схлопнувшейся за ним темной норе. Эдария проводила его взглядом, в котором смешалась томительная тревога и хрупкая, как первый лед, надежда.

Георгий же, не теряя темпа, повел их дальше, к едва заметному углублению в стене. За неприметной дверцей оказалось тесное помещение, больше похожее на клетку: металлические решетки, полированные деревянные панели, тусклый светильник под потолком, отбрасывавший резкие тени.

Как только последний из них переступил порог, дверь захлопнулась с сухим, железным скрежетом. И сразу же без предупреждения клетка дернулась и рванула вверх с такой головокружительной скоростью, что даже у Марка, привыкшего к полетам, на мгновение перехватило дыхание и подкосились ноги.

— Почему не через нору? — спросил он, когда, наконец, сумел поймать равновесие в этом несущемся вверх ящике. В его голосе звучало не только удивление, но и легкое раздражение.

— Не все норы ведут прямо на губернаторский этаж, — ответил Георгий, спокойно опираясь на перила. Его улыбка была все той же, но в ней появился оттенок вежливой, но непререкаемой твердости. — Это единственный разрешенный путь для почетных гостей.

Он слегка пожал плечами, будто извиняясь за формальности, и перевел взгляд вверх, рассматривая сложные узоры на потолке кабины. Этот жест был красноречивее любых слов: обсуждение особенностей дорсетской магии, ее уникальных ограничений и негласных законов на сегодня закрыто.

На следующее утро, когда приезжие успели немного отдохнуть и привыкнуть к пронизывающему, чистому холоду Гренландии, их собрали на завтрак в просторной губернаторской столовой.

После напыщенной роскоши нафарконских пиров или даже после сытного, гостеприимного изобилия Таргинора, здешняя еда казалась Марку вызывающе простой, даже суровой. Создавалось впечатление, что здесь питаются не для удовольствия, а чтобы получить запас сил на долгий, тяжелый день.

На длинном столе стояли узкие, глубокие миски с густой кашей из ячменя и ржи. На вид она напоминала больше размякший хлебный мякиш, чем утреннее блюдо. В центре красовались такие же миски с копченым палтусом, нарезанным на прозрачные ломтики, и с мелкими кусочками темного, почти черного мяса, щедро приправленного острым перцем и сушеными травами, пахнущими тундрой. Рядом дымились плетеные корзинки с тонкими ржаными лепешками, еще хранившими жар печи. Единственным намеком на сладость служили крошечные пиалы с морошкой, клюквой в сахаре и дикой черникой — скорее витаминная добавка, чем десерт. В массивных кружках, грубых, будто высеченных из камня, дымился темный, горьковатый напиток, больше похожий на крепкий чай, чем на кофе.

Но поражало не это спартанское меню. На противоположном конце стола, в отдалении, стояло одно-единственное блюдо. На нем лежала слегка подвяленная тушка ягненка, с неестественно вывернутой шеей и кровавыми подтеками на ребрах. Она была небрежно разорвана, обнажая розоватые волокна мяса, из которых еще сочилась теплая, алая влага. Рядом возвышался высокий бокал, наполненный чем-то густым и терпко-красным. Это была не кровь — по крайней мере, не только кровь — но мозг отчаянно хотел видеть именно ее.

И только тогда Марк осознал: это завтрак для Крааса. Хотя он никогда не видел, чтобы магрим ел. И сам вид этого «угощения» начисто отбивал любое желание когда-либо это увидеть.

— Эдария, — начал Георгий, по-домашнему разламывая лепешку, и его голос приобрел мягкие, почти отеческие ноты. — К сожалению, после тщательной проверки всех, кто прибыл за последний месяц, твоих родителей мы не обнаружили. — Он выдавил сочувствующую, грустную улыбку, но в его глазах читалась не только жалость, а еще и озадаченность.

— Они могли проникнуть сюда тайно? — вмешался Марк, заметив, как лицо Эдарии стало абсолютно белым, будто вырезанным из бумаги.

— Исключено, — Георгий отпил из своей каменной кружки и провел тыльной стороной ладони по бороде. — Даже если бы им удалось миновать пропускной пункт, попасть в Квинкул незамеченными невозможно. Системы наблюдения здесь… тотальны.

— Но они должны были… — голос Эдарии надломился, превратившись в шепот, и она уставилась в свою тарелку с недоеденной кашей.

— Возможно, они использовали какие-то связи, иные маршруты, — предположил Георгий, отодвигая пустую тарелку. — Мы проверим еще раз. Для этого понадобится твой волос или частица ногтя. Это наиболее точный способ.

— Зачем? — настороженно спросил Марк. Для него сам ритуал отдачи части себя всегда казался глубоко личным, почти насилием.

— Анализ ДНК, — спокойно пояснил губернатор. — Каждый, кто проходит сквозь главный барьер, невольно оставляет в его сети свой магико-биологический отпечаток. Сравнив его с твоим, мы сможем точно установить, пересекали ли они границу.

— Так же, как фракционные кулоны? — Марк не удержался, и в его тоне прозвучал легкий вызов, но он тут же поймал на себе осуждающий, предостерегающий взгляд Марадея и умолк.

— Да, конечно, берите, — Эдария, не колеблясь, запустила пальцы в свою густую копну волос, нащупала у корня и дернула. Один темный волосок, сверкнув на свету, лег на ее ладонь. Она протянула его через стол не глядя.

Георгий снова улыбнулся — на этот раз улыбка была скорее одобрительной, хоть и слегка смущенной такой прямолинейностью. Он аккуратно взял салфетку, принял в нее волос, бережно сложил и спрятал во внутренний карман френча. Затем, будто ничего и не произошло, вернулся к ягодам в пиале. Но по задумчивому, чуть нахмуренному выражению его лица было ясно: его беспокоит не судьба беженцев, а сам факт, что кто-то теоретически мог обойти выстроенную им систему защиты.

— Мы можем прогуляться по городу? — Марк крепко сжал холодную руку Эдарии под столом, давая понять, что не оставит ее одну. — Вдруг мы случайно встретим их на улицах?

— Да, разумеется, — кивнул Георгий. — Мои люди будут сопровождать вас. Но вы их, скорее всего, даже не заметите.

— Ваши люди? — переспросил Марк с наигранным, почти детским интересом.

— Отсекатели, — не скрывая легкой гордости, объявил Георгий. — Мой личный отряд. Лучшие из тех, кто может не просто защитить, а именно отсечь любую угрозу. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Пресечь ее у самого корня, не дав распространиться.

— Как инквизиторы? — осторожно, почти шепотом, спросил Марк, чувствуя, как на него снова давит взгляд дяди.

Георгий тяжело, почти театрально вздохнул. Улыбка на его лице стала напряженной, будто это сравнение он слышал не в первый раз, и оно ему претило.

— Нет, совсем не как инквизиторы, — возразил он. В его голосе впервые прозвучала отчетливая твердость. — Отсекатели — это синтез. Точное слияние нашей лучшей магии с передовыми технологиями. Их сила — в гибкости ума, а не в слепом следовании приказу. Они не убивают без нужды. Они не карают. Они нейтрализуют угрозу, изолируют ее, как хирург иссекает болезнь. Это сильные маги, блестящие тактики и… — он сделал паузу, и его взгляд стал почти теплым, — в конце дня — просто работяги, как и все мы в Квинкуле. Со своими семьями и домами.

— Спасибо, губернатор, — внезапно в разговор влился низкий, скрипучий голос Крааса. Все повернулись к нему. — Вам удалось удивить меня. И вашим гостеприимством к магриму, и… столь вдумчивым завтраком.

И только теперь все заметили, что на его блюде лежат лишь обглоданные, идеально чистые кости ягненка, а бокал пуст. На его обычно мертвенно-бледном лице играл легкий, неестественный румянец, а глаза, обычно пустые, казались чуть более осознанными, почти живыми. Лишь фрагменты золотой магии, намертво впаянные в кожу у висков и скул, напоминали о его истинной природе и о той цене, которую он за нее заплатил.

Когда все разошлись — Марк с Эдарией на улицы Квинкула, Краас растворился во тьме своей комнаты, Георгий и Марадей остались в кабинете, затянутом сумеречным светом, просачивающимся сквозь толстые, свинцовые стекла. Воздух был тих, пахнул старым деревом, воском и холодным камнем.

— Я знаю, зачем ты прибыл, Марадей, — начал Георгий, откинувшись в массивном кожаном кресле. Его пальцы сложились шпилем перед грудью.

— Тогда, может, сразу перейдем к сути? — парировал Марадей, устраиваясь напротив. Его поза была напряженной, плечи подняты. — Дорсет будет с нами?

— «С нами»? — легкая, беззвучная усмешка тронула губы Георгия. — За твоей спиной я не вижу армии, способной бросить тень на стены Галдуриона.

— Талласарион и Калахария согласны, — ответил Марадей, и в его голосе прозвучала задетое самолюбие. — Кирус ведет переговоры с Рапануром…

— Рапанур не поднимется, — выдохнул Георгий, и в этом выдохе была вся усталость политика. — А Дорсет… Дорсет никогда не нападал. Мы всегда лишь закрывали свои ворота. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине кабинета. — И защищались.

— Ты готов просто наблюдать, как этот выскочка Яго втирается в кресло канцлера?

— Мы уже выразили формальный протест, — голос Георгия оставался ровным, как поверхность горного озера. — Назначение было проведено в обход процедур. Мы будем требовать созыва Совета.

— К тому времени Яго успеет скрутить всех в бараний рог! — Марадей резко развел руками, тень его жеста мелькнула на стене, подобно хищной птице. — Талласарион и Калахария уже вышли из состава автономий. Большинство в Совете он купит или запугает. Решение будет в его пользу.

— И ты хочешь собрать под свои знамена всех недовольных? — Георгий медленно приподнялся, опершись ладонями о стол. — Магов песка, едва оправившихся от резни? Магримов, которые сами не верят в свое право на солнце?.. Не слишком ли хлипкий щит против бронированной машины Галдуриона, Марадей?

— Так ты боишься? — выпалил Марадей, в его глазах вспыхнул старый, знакомый огонь. — Боишься, что все останется как есть? А те «глупцы», кто осмелится поднять голову, сгниют во льдах Багр-Рана?

— Мне близка идея суверенитета, — продолжил Георгий, не поддаваясь на провокацию. — Наше взаимодействие с Нафарконом уже давно — формальность. Дорсет самодостаточен. Нам не нужны союзы ни с архари, ни с кем еще, чтобы процветать еще сотни лет.

— Тогда я не слышу в твоих словах ни «да», ни «нет»! — голос Марадея набрал громкости, отдаваясь эхом в высоком потолке.

— Ты всегда славился умением просчитывать ходы, Марадей, — Георгий впился в него пристальным взглядом. Его глаза, обычно теплые, стали острыми, как льдинки. — Даже магрим, что приплыл с тобой… Это ведь не жест союза с ними? Это предохранитель. На случай если твой маг полуночи снова сорвется с цепи. Верно?

— Ты тоже не терял своей проницательности, Георгий, — усмехнулся Марадей, но в его улыбке не было веселья.

— Дорсет не выступит открыто против Галдуриона, — голос Георгия стал твердым как гранит его гор. — Но и мириться с произволом мы не намерены. Мы начнем с дипломатии. Будем вести переговоры с Яго. Не чтобы кланяться, а чтобы выиграть для тебя время.

— Зачем?

— В битве за Таргинор ты видел лишь верхушку айсберга, — Георгий отвел взгляд, глядя в потухший камин. — Белогор был консерватором. Он лишь приоткрыл крышку арсенала. Яго… он откроет его нараспашку. Тебе нужно нечто равное. Просто сила мага полуночи — это таран. А против хорошо укрепленных ворот нужны еще и отмычка, и осадная башня.

— Технологии Дорсета были бы кстати, — тихо сказал Марадей, и в его голосе впервые прозвучала не требующая, а почти просящая нота.

Марадей тяжко вздохнул, и этот звук был полон горечи понимания. Он сидел с пустыми руками. И в этой беспомощности он ясно осознавал: одним, даже самым сильным магом, эту войну не выиграть. Яго бросит на удержание власти все, и цена будет измеряться не в территориях, а в тысячах жизней.

— Есть несколько… скрытых точек на карте, — неожиданно начал Георгий, и его голос приобрел заговорщический оттенок. — На севере, в российской глуши, далекой от глаз и Галдуриона, и архари, лежит Ладос. Ледяные маги. Сильные. И, по слухам, они обнаружили или вывели новую фракцию…

— Ладос мне известен, — парировал Марадей, — но они отшельники. Они не станут вмешиваться.

— Рано или поздно алчные пальцы Яго дотянутся и туда. Им нужен тот же статус, что получил Талласарион. А у тебя есть живой аргумент — маг полуночи, способный перевесить чашу сомнений.

— Здесь, в Дорсете, этот аргумент не сработал, — горько бросил Марадей.

— Потому что мы слишком давно и глубоко в игре, — Георгий встал и подошел к старой, пожелтевшей карте мира, висевшей на стене в резной раме. — Если Ладоса мало — в горах Тибета есть анклав. Песчаные маги. «Пустыня на крыше мира». Веками скрывались, заключив союз с камнеломами и даже с горсткой нимрангов. С ними тоже стоит поговорить.

— Даже если так… — засомневался Марадей, — на одни только путешествия уйдут недели, если не месяцы…

— И наконец, — продолжал Георгий, не слушая, — в дебрях Амазонии затерялись древние лесные маги. Они тоже жаждут признания. Предки Витарии, если не ошибаюсь, оттуда родом?

— Витарии с нами больше нет, — пробормотал Марадей. В его голосе прозвучала старая, незаживающая боль.

— Используй это, — азартно настаивал Георгий. — Расскажи, как новый канцлер стирает с лица земли все, что отказывается склонить голову. Это их шанс.

— Ты не слышишь, Георгий! У меня нет на это времени! — голос Марадея сорвался, выдав отчаяние.

— Ты такой же нетерпеливый, как твой отец, — покачал головой Георгий улыбнувшись. В его улыбке промелькнула тень былой дружбы. — Хорошо. Я поделюсь с тобой одной… технологией.

Марадей замер. Впервые за весь этот тягостный разговор в воздухе повисло нечто осязаемое, нечто, имеющее вес.

— Морские норы, — произнес Георгий, и слова эти звучали как магическая формула. — Наш секрет. Позволяет сократить время на перемещение в минуты. Мы охраняем эту тайну пуще собственных границ. Но в рамках… нашего негласного согласия, я дам тебе доступ. И вот это…

Он легким взмахом руки, едва заметным жестом, очертил в воздухе дугу. Карта на стене вздрогнула, словно от прикосновения. В трех точках — на севере России, в сердце Тибета, в зеленом море Амазонии — вспыхнули крошечные, но яркие огоньки, подобные маякам. Затем карта сама собой сорвалась со стены, зависла в воздухе, сжалась и свернулась, превратившись в плотный, размером с ладонь, свиток пергамента. Он плавно перелетел через кабинет и мягко опустился на столик перед Марадеем.

— Дорсет придет на помощь, если мы увидим, что чаша весов склоняется в твою пользу, — объявил Георгий. В этом заявлении вновь зазвучала холодная, губернаторская решимость. — Но до того момента мы будем хранить нейтралитет — как в отношении политики Яго, так и в отношении твоего… набора добровольцев.

— Это… обнадеживает, — Марадей, наконец, позволил себе слабую, усталую улыбку, его пальцы сомкнулись вокруг теплого пергамента.

— Это не значит, что мы согласны воевать, — сухо, без обвинений, проговорил Георгий. — Это значит, что мы поможем добить зверя, если ты сумеешь загнать его в капкан. И после этого Дорсет перестанет быть формальной автономией. Мы станем независимым государством. Таким же, каким стал Талласарион. Таким, каким должны были быть всегда.

Эдария шла по заснеженной улице, ступая в отпечатки Марка, что шел впереди. Ее взгляд невольно прилип к его затылку, к темным, чуть вьющимся на морозе волосам. Со спины он казался таким сильным, таким нерушимым — ее скалой, ее единственной опорой в рушащемся мире. И в то же время таким родным, будто она знала каждую линию его тела с самого детства, будто в нем одном был заключен весь ее сжавшийся до точки мир. Но под этой хрупкой теплотой, прямо под сердцем, тлела тяжелая, ноющая рана — леденящая пустота, где должны были быть родители. В глубине души она уже понимала: их здесь нет. Но признать, что они могли исчезнуть, раствориться в хаосе портов Галдуриона или стать еще одной безликой потерей в этой войне… она отказывалась.

Невесомые хлопья снега плавно опускались на ее ресницы, таяли в темных прядях волос. Она подняла лицо к небу, и вдруг ее пронзило странное, леденящее ощущение: это снег, а пепел. Будто где-то далеко, за пределами этой ледяной крепости, что-то огромное и важное дотла сгорело, но ни запаха гари, ни отсветов пламени не было. Лишь призрачное эхо катастрофы, осевшее на ресницах. Она резко тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Ты меня избегаешь? — услышала она его голос, и, обернувшись, увидела улыбку Марка. Он остановился, и снежинки тут же начали таять на его плечах.

Эдария всмотрелась в его серо-зеленые глаза, и снова — тот же навязчивый образ. Серый оттенок в их глубине, холодный и безжизненный, как пепел, который она уже видела повсюду. Она заставила себя улыбнуться в ответ, переведя взгляд на его нос, на поджатые от холода губы, на темную щетину, пробивающуюся на щеках и над губой — признак усталости, взросления, постоянной спешки.

— Тебе надо побриться, — сказала она мягко, и ее пальцы, почти без ее воли, потянулись к его щеке, нежно коснувшись колючей кожи.

— Они растут все быстрее, будто спешат, — отмахнулся он, но не отпустил ее руку. Вместо этого он поймал ее холодные пальцы в свою ладонь, поднес к губам и утопил в нежных, теплых поцелуях. В этом жесте была такая простая, такая человеческая нежность, что у Эдарии на мгновение перехватило дыхание.

Один из Отсекателей, шедший впереди на почтительном расстоянии, невольно смягчился, увидев это. Но тут же, словно вспомнив инструкцию, выпрямился, его лицо вновь стало каменной маской. Он резко, почти незаметно, сложил знак и растворился в воздухе в магии прозрачарования, оставив лишь легкое дрожание магии, чтобы не смущать гостей и не привлекать лишнего внимания на оживленной улице.

Улица плавно уходила вниз, следуя изгибу крепостной стены. Деревянные домики, встроенные в скалу ярусами, цеплялись за нее, как ласточкины гнезда. Жизнь здесь била ключом, не обращая внимания на высоких гостей.

Дети, закутанные в яркие шарфы, с визгом носились на деревянных санках с небольшой горки, их смех был чистым и звонким, как колокольчик. Неподалеку молодая пара, остановившись у резного крыльца, что-то оживленно обсуждала, и мужчина, смеясь, смахнул снежинку с носа своей спутницы, а та, покраснев, прижалась к его плечу. Эдария замерла, наблюдая за ними.

В ее груди что-то сладко и мучительно сжалось. Она представила, как могла бы вот так же жить здесь, с Марком. Без войны, без бегства. Просто жить. Идти на рынок, спорить из-за пустяков, смеяться над падающим снегом.

— Марк, — ее голос прозвучал тише шума улицы. Она остановилась, заставляя его обернуться. — Посмотри на них. Посмотри на этот город.

Он повернулся, его взгляд скользнул по играющим детям, по счастливой паре, по дымящимся трубам и теплому свету в окнах.

— Они… живут, — сказала Эдария, и в этом слове была целая вселенная смыслов. — Они не воюют. Они просто… живут. Может… — она сделала шаг к нему, а в ее глазах, таких синих и серьезных, отразилось все небо Дорсета. — Может, нам стоит остаться здесь? Хотя бы ненадолго. Это место… оно другое. Оно кажется безопасным. Сильным. Может, здесь можно спрятаться? Или… договориться? Не обязательно же идти войной на Яго. Можно просто… перестать бежать.

Она говорила это, зная, что это невозможно. Зная, что в нем уже зажжен фитиль, который не погаснет. Но ей нужно было сказать это. Как будто это был последний раз, когда она могла предложить ему другой путь — путь без пепла, без крови, где единственной битвой была бы битва со снегом за порогом их собственного, теплого дома, встроенного в скалу.

Марк слушал ее, и в его глазах, таких ясных и твердых, не было ни колебания, ни тени сомнения. Он не отпустил ее руку, но его пальцы слегка сжались, не больно, а словно пытаясь передать через прикосновение то, что не могли выразить слова.

— Эдария, посмотри на них еще раз, — его голос был спокойным, но в нем звучала сталь. — Они живут, потому что их стены высоки, а льды непроходимы. Они могут позволить себе нейтралитет. — Он сделал шаг ближе, заслоняя ее от ветра. — Но эти стены не остановят Яго навсегда. Сегодня он занят Галдурионом. Завтра, когда упрочит власть, он вспомнит о тех, кто отказался склонить голову. О Дорсете. О каждом, кто прячется.

Он обвел взглядом улицу, по которой они шли, этот оазис спокойствия.

— Эта жизнь, которую ты видишь… — он кивнул в сторону смеющейся пары, — она хрупка. Как тонкий лед на озере. Ее можно сохранить только одним способом — сломать руку того, кто занесет над ней кувалду. Пока мы не остановим Яго, никто не будет жить спокойно. Ни здесь, ни где бы то ни было.

Эдария смотрела на него. В ее груди что-то медленно, неумолимо оседало, холодное и тяжелое, как камень на дно колодца. Она слышала правду в его словах. Видела ту же убежденность, что горела в нем с тех пор, как все началось. Но вместе с правдой приходило и другое понимание, что путь к этому «будущему», о котором он говорит, будет вымощен не этим уютным снегом, а пеплом и потерями. И что на этом пути не будет места вот таким тихим утрам, таким нежным прикосновениям на людной улице.

— Значит, война… неизбежна? — прошептала она таким тихим голосом, что его едва не унес ветер.

— Она уже идет, Эдария, — в глазах Марка вспыхнула знакомая, страшная решимость. — Мы лишь должны ее закончить. Чтобы у таких, как мы, — он сжал ее руку, — было право на эту улицу. На этот снег. На жизнь без оглядки. — Он наклонился ближе, и его дыхание, теплое, смешалось с морозным воздухом. — Мы победим. Я обещаю тебе. Мы победим, и тогда… тогда у нас будет все это. Навсегда.

Он говорил это с такой непоколебимой верой, что на мгновение ей самой захотелось в это поверить. Увидеть в его словах не угрозу, а обетование. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, этот камень на дне колодца лишь стал тяжелее. Его уверенность звучала как приговор их сегодняшнему дню, этой хрупкой, украденной у войны нежности.

Она не отпрянула. Не заплакала. Вместо этого она подняла на него глаза и улыбнулась. Улыбка была чуть грустной, но теплой, искренней. Она прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя шершавость его кожи.

— Я верю тебе, — сказала она просто. И это была правда. Она верила в него. В его силу. В его решимость.

Но в то же время она будто прощалась. Прощалась с призраком той жизни, которую только что нарисовала в своем воображении: с этим городом, с уютным домом в скале, с утрами, когда единственной заботой была бы его небритая щека. Она прощалась с этим тихо, по-взрослому, не подавая виду, чтобы не отягощать его и без того неподъемную ношу еще и своей тоской по миру, которого, возможно, никогда и не было.

— Тогда давай хотя бы сегодня просто погуляем, — в ее голосе снова зазвучала легкость, которую она заставила себя найти. — Пока еще есть время просто… идти.

Георгий и Марадей пришли на ужин и обнаружили стол пустующим: Марка и Эдарии все еще не было. Краас, стоявший в углу подобно темному изваянию, лишь покачал головой на предложение присоединиться — магримы питались редко, их метаболизму хватало плотной трапезы раз в несколько дней. Он почтенно откланялся и удалился.

Стол был накрыт с той же спартанской практичностью, что и завтрак. Пар от глубоких мисок с тушеным мясом и корнеплодами тянулся к потолку, наполняя помещение густым, земляным ароматом. В центре возлежал исполинский осетр, запеченный в корке соли, его чешуя отсвечивала при тусклом свете. В корзинках дымились свежие лепешки, а в графинах с темным напитком плавали целые ягоды и веточки трав, как в алхимическом зелье. Овощи, нарезанные неровно, будто второпях, лежали в широких блюдах, напоминая скорее отходы с чьей-то кухни, чем полноценную закуску.

— Как раз кстати, что Эдарии еще нет, — начал Георгий, усаживаясь в кресло с тихим скрипом кожи. — Анализ ДНК завершен. И есть две новости. Одна… сложнее другой.

— Выбора, как обычно, нет, — усмехнулся Марадей, занимая место напротив. — Начинай с любой. Или подождем остальных?

— Лучше, если узнаешь это первым, — Георгий положил перед ним стопку плотной бумаги с сухими строчками заключения.

Марадей впился в текст, проглатывая строки. Озабоченность в тоне Георгия была не наигранной — значит, они наткнулись на что-то, что выходило далеко за рамки простых поисков.

— Не может быть… — прошептал Марадей, отрываясь от последней страницы. — Значит, Эдария у нас…

Он не успел договорить. Двери в столовую распахнулись, впуская струю морозного воздуха и двух запоздавших гостей. Марк и Эдария вошли с лицами, покрасневшими от холода и, казалось, от смеха. Они выглядели непривычно легкими, почти беззаботными — впервые за долгие недели.

— Простите, — проговорил Марк, отряхивая с рукава искрящийся снег. — Совсем забыли о времени.

— Ничего страшного, мы тоже только начали, — Георгий поспешно забрал бумаги со стола, его улыбка была натянутой, как струна.

— Что это у вас? — с любопытством спросил Марк, заметив, как изменились их лица.

— Результаты анализа, — гладко ответил Георгий, жестом приглашая их к столу. — Как вам Квинкул?

— Потрясающее место, — искренне, почти с восторгом произнес Марк, отодвигая стул для Эдарии. — Совершенно не похож на Нафаркон…

— Что там с анализом? — перебила Эдария, впившись взглядом в Георгия.

Тот многозначительно посмотрел на Марадея, поймал едва заметный кивок и убрал бумаги за спину. Эдария не сводила с него глаз, и в ее взгляде читалась лишь одна надежда — на хорошую весть.

— Твоих родителей здесь не было, — выдохнул Георгий. — Если они тебя не удочеряли, ДНК говорит, что никто с твоими корнями, кроме тебя самой, через барьер не проходил.

— Она вылитая мать, конечно, не удочеряли, — вмешался Марк. — Марадей, где они могли быть тогда? — Он перевел взгляд на дядю.

— В Амартане… — тихо проговорила Эдария. — Может, не успели уехать?

— Из портов Нафаркона в Дорсет каждый день уходит с десяток судов, — начал Георгий. — Мы возим руду, товары. Они могли быть на любом из них.

— Надо вернуться! — Эдария повернулась к Марку. Ее глаза, наполненные слезами, не просили, они умоляли. — Вдруг они там? В плену? Может, просто остались в нашем доме?

— Марадей? — серьезно, почти по-военному, обратился к нему Марк. — Мы можем…

— Исключено, — перебил Георгий. — Ни тебе, ни Марадею сейчас в Галдурион нельзя. Даже тенью.

— Почему? — Марк вскипел.

Он снова сжал кулак, и по побелевшим костяшкам пробежала серебристая искра, короткая, злая.

— Ты — главный разыскиваемый персонаж в Нафарконе и, конечно же, во всем Галдурионе, — спокойно, будто констатируя погоду, ответил Георгий. — Марадей, уничтожив пару продажных люминаров и открыто выступив в Талласарионе, тоже подписал себе приговор.

— Но что тогда делать? — воскликнул Марк. — Мы не можем просто бросить их!

— Тактически верным будет, — начал Георгий, обменявшись быстрым взглядом с Марадеем, — отправить туда Эдарию одну.

— С Краасом, — продолжил Марадей, словно дочитав мысль губернатора. — Если что-то пойдет не так, ее можно будет выдать за жертву похитившего ее магрима.

— Но я не могу отпустить ее одну! — Марк закипал. — Я должен быть с ней. Иначе сойду с ума…

Он схватил Эдарию за руку, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Это не та рискованная авантюра в пустыне с Камираном. Это путь в самое логово. И одна она не справится.

— Ты нужен мне, чтобы вести переговоры с другими анклавами, — Марадей поднялся, обошел стол и встал перед племянником, положив тяжелую ладонь ему на плечо. — Да, ты говорил, что устал быть оружием, политическим козырем… — он тяжело вздохнул, — и я не хочу снова делать тебя этим. Но без тебя мне не убедить союзников. Без тебя у нас нет шансов даже за стол переговоров сесть.

— Значит, отложим! — Марк не сдавался. Он резко сбросил руку дяди и перевел горящий взгляд на Георгия.

— Они правы, Марк, — Эдария сжала его руку так крепко, что кости хрустнули. — Ни тебе, ни Марадею туда нельзя. Вспомни, о чем мы говорили сегодня… Это опасно для всех.

Марадей развел руки, показывая, что она уже все понимает.

— Но тогда я не найду себе места! — вырвалось у Марка. На его глазах выступили слезы, которые он даже не пытался скрыть.

— Я отправлю с ними пару Отсекателей, — попытался вставить слово Георгий. — Легенда, которую предложил Марадей, правдоподобна. Отсекатели будут сопровождать их как экипаж одного из наших судов.

— Но путь все равно займет недели! — не унимался Марк.

— С нашими технологиями — нет, — выдохнул Георгий, пододвинув к себе тарелку и начав есть, четко давая понять: обсуждение окончено. Он и так предложил больше, чем следовало, ради одной девушки, убеждающейся, что с ее семьей все в порядке.

— Все правильно, Марк, — Эдария пыталась его урезонить, ее голос стал тихим, но твердым. — У нас будет связь. Я найду способ дать о себе знать. Как только смогу. Просто… отпусти меня. Я должна убедиться.

Марк выдохнул. Вся эта затея казалась ему неправильной, но в глубине души холодная, расчетливая часть сознания понимала: Марадей прав. Война, в которую они вступили, не терпит эмоций. Только холодный расчет и движение вперед, даже если это движение разрывает сердце.

— Отправляетесь на рассвете, — заключил Георгий, не поднимая глаз от тарелки. — С магримом проблем не будет?

— Я беру это на себя, — глухо ответил Марадей, возвращаясь на свое место. Аппетит к нему, разумеется, не вернулся.

Глава 3. Море волнуется

Яхта с низким, мощным ревом разрезала свинцовую гладь океана, оставляя за кормой кипящий, пенный след. Ее уносило в открытую, пустую даль, где небо сливалось с водой в сплошную серую хмарь. Казалось, сами волны, гонимые чужой магической волей, расступаются перед форштевнем судна, торопясь скрыться прочь от всех берегов, от всего знакомого. Несмотря на чудовищную скорость, приданную морскими магами Талласариона, корпус держался стойко, лишь с легким, угрожающим скрипом реагируя на нагрузку, для которой не был создан.

На холодных лавках у борта, лицом к убегающей пенной дорожке, сидели Сарид и его отец, Сабир. Их позы были неестественно прямыми, плечи — каменными. Между ними висела терпкая тишина — плотная, тяжелая стена из невысказанного, той самой отцовской заботы, что всегда являлась слишком поздно и в самой неудобной форме.

— Ты ведь на ней женишься? — спросил Сабир, не глядя на сына.

— Не до этого сейчас, — резко ответил Сарид. — Война на носу. Не до свадеб.

Сабир медленно перевел взгляд на нос яхты, будто и вправду искал там приближающуюся беду.

— Лесной маг. Из семьи канцелярских крыс Галдуриона, — пробормотал он. — Уверен, это надолго?

— Папа, — голос Сарида стал тверже. — Сейчас все рушится. Старые правила не работают. Мы просто вместе. И этого достаточно.

— Но она не наша, — пробормотал Сабир. В его упрямом профиле читалась усталость двадцати лет, проведенных в ледяной пустоте.

— Ты двадцать лет был в отрыве от всего! — в голосе Сарида прорвалось раздражение. — Мир изменился. Маги песка женятся на ком хотят. Мир от этого не рухнул.

— Не назвал бы это миром, сын, — Сабир поджал губы. Седые волосы в его бороде резко блеснули на фоне темных волн. — Мы с матерью… мы как призраки здесь. Застряли в прошлом, которого уже нет.

Он скривился, подавив стон. Нога, отрубленная под Таргинором, медленно отрастала под магией Тины. Это был мучительный, болезненный процесс: кость и плоть, вынужденные расти против природы. Боль была чистой и неумолимой.

Сарид заметил, как побелели костяшки пальцев отца. Заметил, как тот напрягся, пытаясь отвлечься от жгучей боли.

— А она тебе ногу растит, — сказал Сарид. В его голосе прозвучала странная смесь: гордость за Тину и старая, детская обида. — Ей все равно, кто ты. Враг, друг, песчаный маг… Она просто помогает. И я люблю ее. Уже давно.

Последние слова повисли в воздухе, тихие и обжигающие.

— Значит, любишь, — Сабир, наконец, посмотрел на него. — Твою мать я тоже встретил в Академии. И мы сразу возненавидели друг друга. Со всей глупостью юности.

Сарид отвернулся. Ему не хотелось слышать эту историю. Боялся, что их прошлое окажется слишком ярким, слишком правильным, и его собственная, выстраданная в одиночестве любовь покажется ему жалкой и неполноценной. От этих мыслей становилось противно самому себе.

Еще недавно он был уверен, что навсегда останется один. Что путь в люминары для него закрыт из-за мага полуночи, перевернувшего весь его мир с ног на голову.

А теперь он мчался на этой яхте в никуда. С отцом, живым призраком из прошлого. С матерью, чей образ в памяти почти стерся. Где-то в каюте — девушка с глазами цвета весенней листвы — та, которую его одичавшее сердце приняло безоговорочно. И над всем этим — тяжелая, давящая тень войны. И будущее, такое туманное, в котором он все еще пытался разглядеть хоть проблеск простого, тихого покоя.

— Обед… готов, — из узкого прохода каюты появилась Тина, осторожно неся большой деревянный поднос.

Она замерла на мгновение, почувствовав на себе тяжелый, изучающий взгляд Сабира. Казалось, она уловила обрывки их разговора, и теперь в ее зеленых глазах мелькала легкая растерянность — как на него реагировать? Ее взгляд скользнул к Сариду, и в уголках губ дрогнуло что-то теплое, от чего он невольно расслабил плечи.

— Помочь? — Сарид вскочил, с почти детским облегчением от того, что тягостный разговор прерван.

— Уже не нужно, — из темноты каюты вышла Айла, мать Сарида. Ее движения были плавными и точными. Она не понесла стол, а провела по воздуху пальцами, и прямо на палубе с легким глухим стуком материализовался невысокий столик из темного дерева.

И в тот же миг он наполнился. Не просто едой — запахами далекого, солнечного дома, который никто из них сейчас не мог назвать своим.

В центре, дымясь, стояла глубокая глиняная кастрюля с челоу-кебабом. Томленные до состояния нежности куски говядины утопали в ароматном рисе, пропахшем шафраном и маслом, а сам рис снизу покрывала хрустящая, золотистая поджаренная корочка. Рядом, в широкой миске, красовался салат ширази — крупно нарезанные сочные помидоры, хрустящие огурцы и острые полукольца красного лука, щедро сдобренные сушеной мятой, солью и темно-зеленым оливковым маслом, которое собиралось в лужицах на дне. Аромат был свежим и дерзким, перебивающим жирный дух мяса.

Но главным, что ударило в нос, стали лепешки. Не идеальные круглые нуны, а более простые, дорожные лаваши, еще теплые, почти горячие. Они лежали стопкой, испуская дурманящий запах свежеиспеченного хлеба, подгоревшей муки и тмина — запах самой жизни и сытости. Рядом скромно притулилась маленькая пиала с маринованными зелеными грецкими орехами и пучок зелени: кинза, базилик, тархун.

Все было приготовлено не с выверенной точностью дворцовой кухни, а с щедрой, походной небрежностью: лук нарезан грубо, лепешки чуть неровные, рисовая корочка в одном месте почти подгорела. Но в этой простоте была такая убедительная, такая осязаемая правда еды, что у всех на палубе невольно сжалось под ложечкой от внезапного, острого голода. Это была не просто трапеза. Это был якорь. Напоминание о том, что даже посреди бушующего моря и надвигающейся войны можно разжечь очаг, замесить тесто и создать маленький островок тепла и обычной, человеческой жизни.

— Вы сами все это приготовили? — Кирус поднялся следом, сонно протирая глаза и подавляя глубокий, неудержимый зевок, который исказил его лицо на мгновение.

— Да, и, как оказалось, Тина владеет искусством кухни не хуже, чем магией, — Айла мягко, почти по-матерински, обняла девушку за плечи. В ее голосе звучала неподдельная теплота и легкое удивление. — Честно говоря, я и не подозревала, что у нее такие таланты.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — улыбнулся Сарид, и его взгляд, обращенный к Тине, стал теплым и беззащитным.

Тина опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна краски. Ее пальцы бессознательно переплелись перед собой.

— Ладно уж, полюбовались друг на друга, — буркнул Кирус, грубовато обрывая зарождающуюся нежность. — Похвалимся потом, когда наедимся.

Он резко расправил плечи, сбрасывая с себя остатки скованности после сна на жестком матрасе, и еще раз, уже не сдерживаясь, громко зевнул, уставившись на серую линию горизонта. Его руки привычным движением похлопали по карманам поношенного жилета — автоматическая проверка, на месте ли песок, его оружие и уверенность. Затем, не церемонясь, он опустился на место и, не дожидаясь остальных, отломил кусок теплого лаваша. Еще мгновение — и он уже жадно ел, целиком погрузившись в простое, животное удовлетворение от пищи.

Остальные, обменявшись краткими взглядами, в которых читалось и понимание, и легкая досада, что трогательный миг упущен, молча расселись вокруг стола. Тишину нарушал лишь стук приборов и довольное сопение Кируса. И через мгновение все, как по негласному сигналу, накинулись на еду с той же серьезной, сосредоточенной жадностью, которую рождает не голод, а долгое напряжение и неопределенность завтрашнего дня.

— Сколько нам еще плыть? — тихо спросил Сарид, когда на столе остались лишь пустые тарелки и крошки хлеба.

— Ночью будем на месте, — сухо отчеканил Кирус, отодвигая от себя пустую миску. — Поспите, пока есть шанс. Неизвестно, найдется ли у нас там время или даже безопасное место для сна.

— Рапанур настолько негостеприимен? — вмешалась Тина, собирая грязную посуду стопкой.

— Там обосновались одни из сильнейших громоведов, — Кирус снова зевнул, широко и беззвучно. — Они почти отшельники. Не любят чужаков. Им все равно, какие вести или просьбы мы привезли.

— Зачем он нам вообще, этот Рапанур? — Сарид приподнял бровь. — Не похоже, чтобы там была целая армия, способная сокрушить канцлера.

— Тактически это ключевая точка, — Кирус перевел на него тяжелый, уставший взгляд. — Если Дорсет встанет на нашу сторону, канцлер не станет просить разрешения у рапанурцев. Он использует их острова как дозаправочную станцию, как плацдарм. Просто возьмет. Поэтому нам нужно хотя бы настроить их против канцлера. Чтобы встретили его не хлебом, а молнией.

— Да и маги молний… — негромко добавил Сабир. — Вам лишними не будут.

Он запнулся, почувствовав внезапную неловкость. Будто утратил право давать советы о войне, которую больше не может вести, лишившись ноги. Внутри него все еще не было ясности. Какая из сторон права? Будто самой «правоты» в этом клубке ненависти и предательств и не существовало. В его памяти Галдурион и Талласарион еще не были смертельными врагами, а главной угрозой миру был Камиран Абадир — злодей, который теперь стал героем, пожертвовав собой ради мага полуночи. Как мир успел так перевернуться всего за двадцать лет? Время, которое для него прошло одним долгим ледяным днем, снаружи бушевало, ломало и переплавляло все, что он знал. Одно он поминал точно: канцлер окончательно заигрался, и с ним нужно было что-то делать.

Внезапно в правый борт врезалось что-то массивное и тупое. Удар был глухим, сокрушающим, будто в дерево врезалась пушка. Яхта с жалобным скрипом рванулась влево, почти легла на бок, и на палубу хлынула ледяная вода. Еще не успели стихнуть крики и звон падающей посуды, как последовал второй удар — теперь в левый борт. Судно дернулось обратно, мачты завыли, а корпус затрещал по швам.

Кирус вскочил с места, его руки уже складывали знак в воздухе, оставляя за собой светящийся след. Лицо исказилось от немого напряжения, мышцы на шее вздулись. Из темной, почти черной пучины прямо под бортом, сопротивляясь его магическому захвату, вырвалось чудовище. Гигантская касатка, размером с половину яхты, извивалась в воздухе, ее мокрая кожа блестела, как масло. Пасть распахнулась неестественно широко, обнажая частокол кинжалообразных зубов. Кирус с хриплым выкриком толкнул ладонями вперед, и невидимый кулак магии швырнул животное прочь, в кипящую пену.

Не успел он перевести дух, как новый удар потряс корпус. Сабир, не успевший ухватиться, с коротким, обрывающимся криком полетел к противоположному борту, ударившись культей о деревянный обшив. Айла, вскрикнув, бросилась к нему, едва удержавшись на ногах на наклонной палубе. Тина потянулась следом.

— Айла, Тина, в каюту! Тащите его! — рванул команду Кирус, даже не оборачиваясь. — Сарид, прикрывай!

Тина, не раздумывая, впилась пальцами в плечо Сабира. Айла подхватила мужа с другой стороны, и они, спотыкаясь и цепляясь за все, что попадалось под руку, поволокли его к узкому проходу.

Сарид расставил ноги, вжимаясь подошвами в мокрые доски. Его руки развелись в стороны, и кнопки на его жилете щелкнули одна за другой, словно давая санкцию на насилие. Из специальных карманов хлынули узкие, плотные потоки золотистого песка. Песчинки, будто разумная ртуть, завихрились вокруг его запястий и пальцев, сливаясь в острые, вращающиеся шипы. Беззвучной командой он послал их вперед. Шипы с тонким, пронзительным свистом рассекли воздух и вонзились в воду у бортов.

Море ответило алым всплеском. Из глубины донеслось пронзительное, почти птичье шипение и визг — звуки загнанных, гибнущих хищников. Кирус, не прерывая своего знака, подхватил магический импульс Сарида и, усилием воли, выдернул из кровавой воды то, что от них осталось: массивные, дергающиеся туши и отсеченные в клочья плавники.

— Что это, черт возьми?! — закричал Сарид, его голос перекрывал грохот волн и натужный рев двигателя.

— Не знаю! — рявкнул в ответ Кирус, его лицо было бледным от концентрации. — Но убивать… могло быть ошибкой! Вдруг это стражи Рапанура!

— Слишком гостеприимные стражи!

Его слова утонули в новом, нарастающем гуле. Не рыба, не удар — это была сама вода. Стеной, высотой в две мачты, темная, тяжелая волна поднялась с носа и обрушилась на них. Кирус, стиснув зубы, выбросил вперед кулак. Песок вокруг яхты взметнулся, сгустился, превратившись в мгновение в матовый, непроницаемый купол. Волна ударила в него с силой тарана, разбилась в мириады брызг, но щит выстоял, прогнувшись, но не разлетевшись. Яхта, содрогнувшись всем корпусом, вынырнула из водяного хаоса, все еще на плаву, но теперь на палубе стояла по щиколотку в ледяной, розоватой от крови вода.

— Это точно атака, — Кирус процедил сквозь зубы, пытаясь отдышаться. Горло саднило от соленого воздуха и натуги.

— Нам не рады? — спросил Сарид, вглядываясь в пустой горизонт, где не было ни земли, ни других судов.

— Есть у меня ощущение, что это не Рапанур, — ответил Кирус настороженно.

Он похлопал по карманам жилета. Песок отзывался скудной, шелестящей сыпучестью. На еще один такой щит не хватит. И Сарид потратил свое без особой экономии.

— Что делаем? — Сарид не отводил взгляда от линии воды, будто ожидая, что из нее вот-вот появится новая угроза.

— Отбиваемся, — Кирус закашлялся. Руки, все еще сведенные судорогой от борьбы со стихией, дрогнули.

Краем глаза он уловил движение в успокаивающейся воде. Ровные, темные треугольники. Плавники. Десятки, а то и сотни. Они шли строем, рассекая воду с пугающей синхронностью, и гнали перед собой волну, которая с каждой секундой набирала высоту и мощь. Кирус тяжело, с присвистом вдохнул и резко схватил Сарида за предплечье.

Тот, заметив приближающийся косяк, уже готовился к крайнему средству: контуры его тела начали терять четкость, расплываясь в золотистую дымку. Мириады песчинок заструились вокруг него, готовые слиться в одно целое с его волей. Кирус дернул его к себе с силой, грубо прерывая начавшийся переход.

— Что ты делаешь? — выкрикнул Сарид, возвращаясь в свое физическое тело. Мир вокруг плыл и двоился, а каждая клетка кожи отзывалась колючей, точечной болью — плата за несостоявшееся превращение.

— Ты вроде умный парень, — Кирус шагнул вперед, заслоняя его от воды, — но превращаться в песок посреди океана… Ты утонуть решил?

— Я справлюсь с ними и вернусь!

— Нет! — Кирус повернулся. Его лицо, обычно невозмутимое, исказила злобная, почти животная гримаса. — Вода потянет тебя на дно! Каждая песчинка! Ты рассыплешься и не соберешься никогда!

— И что нам делать?!

— Сколько у тебя песка?

— Хватит на один залп, — Сарид запустил руку в карман, ощущая остатки песчинок на дне кармана. — Но не на всех…

— Тогда не трать его на грубую силу! — Кирус уже начал складывать в воздухе новые знаки, быстрые и точные. — Используй магию перемещения. Отбрасывай их назад. Посмотрим, чья воля окажется сильнее.

Касатки были уже в десятке метров. Волна, которую они гнали, облизнула борт, и яхта с противным скрежетом задралась на гребень, грозя опрокинуться. Мачты выли, доски корпуса стонали, но выдерживали.

Кирус работал с элегантностью паука, плетущего смертоносную паутину. Песчинки, последние из его запасов, вылетали из карманов и раскручивались, формируя в воздухе тонкие, вращающиеся конусы. Они раскалялись от трения, испуская снопы искр, и устремлялись в воду — туда, где темные тела уже сгруппировались для нового прыжка.

Раздался оглушительный, почти человеческий визг, вода вспенилась алым, но это не остановило атаку. Касатки выпрыгивали из воды каскадом, заслоняя на мгновение небо своими блестящими и мощными телами. Сарид, стиснув зубы, ловил их магическим импульсом и швырял обратно, чувствуя, как с каждым разом его собственная сила тает.

— Был бы здесь Марк… — прошептал он себе под нос, бросив быстрый взгляд на сосредоточенное лицо Кируса.

Тот не отвечал, весь уйдя в плетение своих песчаных клинков. Совершенно ясно было одно: океан — не их стихия, и они здесь, как мухи в паутине, только паутина была водной.

Со стороны носа, из-за каюты, послышались хлюпающие шаги по залитой водой палубе.

— Тина, здесь опасно! — крикнул Сарид не оборачиваясь. — Уходи!

— Так зовут твою подружку, преступник? — раздался в ответ низкий, хриплый голос, полный язвительной насмешки. Голос, который определенно не принадлежал Тине.

Сарид обернулся.

На палубе, словно материализовавшись из самого морского тумана, стоял высокий мужчина в плаще цвета темной хвои. Ткань облегала его фигуру безупречно, без единой лишней складки. Высокий, острый воротник стоял торчком, а на груди мерцала сложная золотая вышивка — голова то ли хорька, то ли горностая. Ряд золотых пуговиц, идеально отполированных, довершал образ: богатый, смертельно практичный и абсолютно чужой.

— Кто вы? — Сарид отвел руку за спину, где последние крупицы песка послушно сформировались в тонкий, смертоносный клинок. — Что вам нужно?

— Арестовать вас, — мужчина хмыкнул, и в его голосе звучала скука палача, выполняющего рутинную работу. — Или убить. Как получится.

Не успел он договорить, как его тело рассыпалось. Оно с неприятным шелестом распалось на рой — тысячи огромных, жирных комаров. Звон их крыльев был не просто громким; он впивался в уши, в виски, пытаясь пробраться в самую глубь сознания и парализовать волю. Их хоботки, длинные и заостренные, блестели в сгущающихся сумерках, как иглы для подкожных инъекций. Сарид с холодным ужасом осознал: он не отобьется от всех. Только обратившись в песок, он сможет просеять эту живую бурду. Но океан…

Внезапно рой, уже набравший скорость и превратившийся в темное смерчевое облако, застыл. Буквально. Комары зависли в воздухе, словно попали в невидимую, тягучую смолу, их крылья замерли на месте. А в следующий миг налетел ветер. Не морской, соленый и влажный, а совершенно чужой для открытого океана — сухой, прохладный, пахнущий хвоей, сырым мхом и старой корой. Он схватил застывший рой и унес прочь, в наступающую ночь, будто смахнул пыль со стола.

— У нас гости? — из темноты каютного прохода, почти бесшумно, вышла Тина. Ее пальцы только что разомкнули последний знак, и в них еще дрожал отзвук призванной силы. Это был тот самый ветер, которым она когда-то расчищала непроходимые лесные завалы.

— Спасибо, — выдохнул Сарид, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Но тебе лучше вернуться внутрь.

— Не сейчас, — Тина покачала головой. Ее зеленые, обычно мягкие глаза зажглись холодным, расчетливым огнем. — Вас одних не хватит.

Ее взгляд метнулся к Кирусу. Тот, исчерпав последние песчинки и силы на отчаянные перемещения тяжелых туш, безвольно опустился на колени, опираясь на дрожащие руки. А за бортом касатки, будто получив новый сигнал, сгруппировались. Они не просто прыгали — их тела трансформировались прямо в воздухе, скелеты ломались и перестраивались с леденящим хрустом, обретая человеческие формы с той же хищной грацией.

Тина, не меняя выражения лица, взмахнула рукой. Воздух вокруг яхты не просто сгустился — он закристаллизовался. Фигуры нимрангов, застигнутые на полпути превращения, застыли в нем, как насекомые в янтаре. Все вокруг затрещало, заскрипело — это сопротивлялась сама реальность, природа движения, насильственно остановленная посторонней волей.

— Это нимранги, — тихо выдохнула Тина, помогая Кирусу подняться. Ее голос был ровным, но в нем слышалось напряжение скрипящей струны. — Я их замедлила. Ненадолго. Это стражи Рапанура?

— Нет, — хрипло ответил Сарид, не сводя глаз с застывших в неестественных позах тел. — От канцлера. Их приказ — арест или смерть.

— Делайте что-нибудь, а не болтайте! — прохрипел Кирус, пытаясь встать.

Тина усмехнулась. Это была короткая, безрадостная усмешка. Она отпустила его, выпрямилась во весь рост и повернулась лицом к морю, медленно, почти ритуально закатывая рукава.

— Забавно, да? — проговорила она, обернувшись к ним через плечо. — Четыре мага песка в открытом океане. И ни песчинки на всех.

Она бросила быстрый взгляд на Сарида. В ее улыбке не было тепла — только решимость и какая-то ледяная, отчаянная нежность. Потом она снова повернулась к воде.

— Я не люблю это делать. И вся моя суть… она против этого, — Тина сложила руки, прижав предплечья друг к другу, будто собираясь в молитве или готовясь к удару. — Но это война. И на войне нет места лесной этике.

И закрыла глаза.

Она не видела яхты, качающуюся на холодных волнах. Не чувствовала соленых брызг на лице. Она перенеслась. В высокий сосновый лес, где деревья-исполины уходят в самое небо, а их стволы пахнут смолой, вековой хвоей и влажной землей. Где тишина нарушается только шелестом иголок и пением невидимых птиц. Это был ее дом и ее сила.

Раздался звук: низкий, влажный, неумолимый хруст. Звук ломающихся костей под напряжением. Но не снаружи, а изнутри.

Вода вокруг яхты вздыбилась. Касатки, не успевшие завершить превращение, дернулись в своих ледяных оковах. И из них полезли кости. Их собственные ребра, позвонки, когти выламывались из-под кожи, извиваясь, как белые, окровавленные змеи. Они прорастали сквозь плоть наружу, удлинялись, заострялись и тут же, с тем же ужасающим хрустом, заворачивались внутрь, вонзаясь обратно в тела, которые их породили. Это был не ритуал, не магия в привычном понимании. Это было принудительное, ускоренное цветение. Цветение смерти.

Это происходило молча. Ни криков, ни стонов. Лишь хлюпающие, рвущиеся звуки плоти, да тот непрерывный, кошмарный хруст ломающейся и регенерирующей костной ткани. Пасти, наливаясь кровью, разрывались изнутри отрастающими зубами. Глаза лопались, пробитые острыми осколками черепа. Тела, еще секунду назад бывшие воплощением морской мощи, превращались в кровавые, дергающиеся букеты из собственных скелетов.

Тина открыла глаза. В них еще светился ярко-зеленый, неземной отсвет леса, который она только что видела. Перед ней уже не было нимрангов. Было лишь багровое пятно на воде, медленно расползающееся по волнам, и несколько темных, бесформенных обломков, которые один за другим с тихим всплеском шли ко дну, навсегда растворяясь в черной бездне.

— Я не должна так поступать с живыми, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до других. Голос дрогнул. — Никто не должен.

По ее щеке, смешиваясь с морской солью, предательски скатилась единственная, горячая слеза.

— Это было… ужасно, — Кирус сморщился, будто почувствовал на языке привкус той самой костной пыли. — Но… спасибо. Это что… за магия?

— Целительство, — тихо ответила Тина. Ее голос был пустым, лишенным всяких интонаций, словно она зачитывала чужие слова. — Я заставила их кости расти. Против воли. Против природы. — Она медленно разжала ладони, посмотрела на них, будто ожидая увидеть кровь. — Никогда не думала, что обращу это… умение… против кого-то живого.

— Ты в порядке? — Сарид осторожно, будто прикасаясь к раскаленному металлу, взял ее за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, и он невольно подумал, не почувствует ли он под кожей тот же дикий, неконтролируемый рост.

— Вам лучше отдохнуть, — Тина кивнула, не глядя на него. Она смотрела устремлено куда-то за горизонт, в то место, куда уплыли останки. — Я прослежу, чтобы больше никто не появился.

Сарид хотел обнять ее. Сильнее, чем когда-либо. Прижать к себе и своим телом закрыть от того ужаса, который она только что сотворила и в который погрузилась сама. Но он почувствовал: сейчас нельзя. Ее поза, ее тишина были хрупким, ледяным панцирем. Она переступила через что-то внутри себя, показав всем — и прежде всего себе — что путь войны и насилия не был ее выбором. Но в глубине ее глаз, таких зеленых и теперь бездонных, что-то изменилось. Будто, совершив это один раз, она тайно, с холодным ужасом, уже согласилась с тем, что сможет повторить. Если придется.

Кирус без слов тяжело опустил свою грубую ладонь ей на плечо, ненадолго задержал ее там — жест признания, благодарности и, возможно, понимания той цены, что только что была заплачена. Затем он, шлепая по щиколотку в стоящей воде, медленно поплел к каюте, его спина казалась сгорбленной не от усталости, а от тяжести увиденного.

Тина отвела взгляд от горизонта и наткнулась на алые разводы на дереве палубы. Она замерла на секунду, ее грудь тяжело вздыбилась от беззвучного вздоха. Она развела руки в стороны, ладонями вниз, и совершила легкое, почти небрежное движение, будто отряхивая с них пыль. Вода вздохнула, качнулась и, словно живое существо, покорно отхлынула к бортам, унося с собой кровавую пену и очищая палубу до скрипучей, мокрой чистоты.

— Спасибо, — прошептал Сарид, наконец отпуская ее руку. Слово повисло в воздухе, слишком маленькое и незначительное для всего, что произошло.

Тина снова кивнула, коротко и отстраненно, но не в ответ на его слова. Она отвернулась, встала у самого борта и устремила взгляд в наступающую темноту. Но она ждала не новых врагов. Ей нужно было остаться наедине с собой. Договориться. Убедить ту часть своей души, которая кричала от ужаса, что все это было правильно. Что в этой войне не осталось места для чистых рук. И тишина, что опустилась на палубу, была громче любого шторма.

Глава 4. Рапанур

Рапанур встретил их не кончающимся штормом, промозглым ветром и густой тьмой, которую лишь на мгновения разрывали вспышки молний. Они били в заостренные пики одинокого серого замка, возвышавшегося на скале. Каждый удар с треском проходился по металлическому наконечнику, и синеватый разряд пробегал по полупрозрачным трубопроводам, опоясывающим башни, чтобы исчезнуть где-то в подземельях, будто вся эта ярость неба была лишь топливом, питающим скрытое от всех поселение.

Измученная яхта, испытавшая на себе все «прелести» пути, наконец замедлила ход и, казалось, выдохнула. Ее мачты отозвались слабым, усталым гулом. Узкая пристань, грубо вырубленная прямо в скальном массиве, была пустынна. На ней стояла лишь одна фигура: высокая женщина в серебристом платье, чьи плечи укрывала накидка из белого, почти сияющего меха. При свете молний она отливала, как пышная новогодняя мишура. Волосы женщины, цвета туманного дыма, слабо светились в промежутках между вспышками, когда остров погружался в абсолютную, непроглядную тьму. А в ее мутных, бледных глазах, казалось, застыли и медленно гасли отголоски только что утихших разрядов. Не спеша, почти ритуально, она достала из складок платья узкую серебристую фляжку, сделала глоток и подняла голову, встречая незваных гостей спокойным, невозмутимым взглядом, в котором читалась вся мощь и отчужденность ее штормового царства.

— Добро пожаловать! — проговорила она с легким, мелодичным акцентом, будто этот язык был для нее условностью. — Мы ждали вас чуть раньше.

— Непредвиденные обстоятельства, — Кирус учтиво склонил голову, затем с церемонной точностью поцеловал ее руку в длинной белой перчатке, после чего отступил на шаг, жестом показывая остальных.

— Катерин Доррос, — представилась женщина, протягивая руку дальше.

Тина бросила на Сарида недоумевающий взгляд, безмолвно призывая его повторить жест Кируса, но тот застыл в нерешительности. Не то чтобы стеснялся — скорее, инстинктивно ощущал невидимую границу. Собравшись с духом, он уже приготовился коснуться губами ее кисти, но вместо этого получил легкий, звонкий шлепок по щеке.

— Просто пожми, мальчишка, — усмехнулась Катерин. В ее улыбке промелькнула что-то между снисхождением и игрой. — Не всякому дано прикасаться губами к моим рукам.

— А руками касаться можно, — буркнула Тина, намеренно отвернувшись к бушующему морю.

— Кирус, представишь остальных? — Катерин окинула взглядом пришедших. Но так как ее мутные, почти беззрачковые глаза были похожи на затянутые льдом озера, никто не мог понять, на кого именно она смотрит.

— Да, Катерин, конечно! — Кирус повернулся к спутникам. — Сарид Марваджи, академист и маг песка. Его родители — Сабир и Айла. И…

— Тина де Морген, — вмешалась она сама, пытаясь звучать четко и холодно. — Академист… — она на мгновение перевела взгляд на Сарида, — и маг леса.

— Вы давно вместе? — Катерин сложила руки на груди. Ее взгляд, казалось, скользил по их лицам, выискивая невидимые нити.

— Как вы… поняли? — Сарид вопросительно посмотрел на Тину, но ответа в ее глазах не нашел.

— Между вами такие молнии, — Катерин провела рукой по воздуху, вырисовывая воображаемые зигзаги, — что их хватило бы Рапануру на целый сезон.

— Надеюсь… это к добру, — Сарид поджал губы и отвернулся, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Странность этой женщины была очаровательной или раздражающей? Он не мог решить.

— О, бедняжка, — Катерин сделала шаг к Сабиру и положила руку ему на плечо с такой фамильярной нежностью, словно они были давними знакомыми из не самого респектабельного заведения. — Что с твоей ногой, воин?

Она наклонилась так близко, что ее лицо оказалось в сантиметрах от его, и на мгновение показалось, будто она сейчас поцелует его, несмотря на ледяной, испепеляющий взгляд Айлы, впившийся ей в спину.

— Кстати… — Кирус, будто наконец сообразив, куда катится разговор, резко шагнул между ними. — Именно поэтому они и здесь… Вы ведь приютите ветерана войны и его… жену, — он кивнул в сторону Айлы, делая акцент на последнем слове.

— Так ты женат! — фыркнула Катерин. В этот раз в ее голосе прозвучало что-то среднее между разочарованием и насмешкой. — Вы же маги песка из Талласариона. У вас ведь до сих пор сильна традиция многоженства?

Повисло тяжелое, неловкое молчание. Несколько пар глаз встретились, обмениваясь немым вопросом: «Как, черт возьми, на это реагировать?». Кирус почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он ясно осознал две вещи: во-первых, он совершенно не умеет вести переговоры, а во-вторых, упоминать о ране Сабира, видимо, было крайне неудачной идеей. Или, наоборот, единственно верной? Он уже не был уверен.

— Рапанур никогда не был пристанищем для доживания, — Катерин плавно двинулась в сторону замка, ее серебристое платье шуршало по мокрому камню. — Это не санаторий для контуженых. Однако… — она резко остановилась, подняла указательный палец, и с его кончика, с тихим треском, вырвался тонкий, голубоватый разряд, растворившийся в сыром воздухе. — Если окажется, что вам здесь по душе — оставайтесь.

Она приблизилась к Кирусу, ее пальцы уверенно обхватили его руку выше локтя — жест, не допускавший возражений. В другой руке мелькнула та самая узкая фляжка. Она отпила одним быстрым, жадным глотком и спрятала ее в складках одежды.

— Идемте, господа… и дамы, — голос Катерин прозвучал уже откуда-то впереди. — Прочувствуйте наше рапанурское гостеприимство.

Темный и промозглый вестибюль встретил их гнетущей пустотой. Словно в этом каменном исполине жила одна лишь Катерин, а остальное пространство было отдано тишине и сырости, въевшейся в самое нутро камня. От холода, исходившего от плит пола, немели ступни. Стены, грубые и неотесанные, казалось, сжимали пространство, не желая пропускать чужаков дальше. После просторных, залитых солнцем залов Таргинора это место напоминало склеп.

— Для мужчин приготовили комнаты на третьем этаже, — обернулась Катерин. В ее пальцах теперь поблескивал длинный, изящный мундштук, больше похожий на тонкую флейту. — Вид на внутренний двор. Чтобы ничто не тревожило ваш сон.

Тина, практически ничего не видя в кромешной тьме, наткнулась на высокую деревянную тумбу. Что-то металлическое с оглушительным грохотом полетело на пол, отозвавшись обидным, затихающим звоном.

— Пожалуйста, поаккуратнее, — усмехнулась Катерин. Она подняла указательный палец. По его кончику пробежала искра, вспыхнула синеватым огоньком, от которого она и прикурила длинную, желтоватую сигарету в том самом мундштуке. На миг ее лицо осветилось: кожа, покрытая сетью тонких морщин, выдавала возраст, скрытый при тусклом свете. Не миловидная женщина, а старуха с пронзительным взглядом.

— Я даже своих рук не вижу! — возразила Тина, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Ох, прошу прощения, — Катерин сделала протяжную затяжку и выпустила густое облако дыма, заставившее остальных закашляться. — У вас же не такое зрение, как у магов молний…

Она несколько раз щелкнула пальцами, словно вызывая невидимую прислугу. С каждым щелчком стены отзывались быстрыми, яркими вспышками, будто кто-то беззвучно фотографировал. Затем пространство озарилось.

Сначала вспыхнула гигантская люстра, зависшая где-то в невообразимой высоте под потолком. Ее основу составляли переплетения серебристых стержней, между которыми пульсировали и переливались сгустки холодного пламени, похожие на пойманные в ловушку миниатюрные молнии. Свет от них был ярким, но не слепящим, рассеянным и в то же время сконцентрированным в тысячи искрящихся точек.

Под самым потолком в сиянии люстры клубились легкие, дымчатые облака. По мере того как свет нарастал, они становились все белее и разреженнее, пока окончательно не растворились, словно грозовой фронт уступил место ясному небу. Но «небом» здесь был высокий, плавно изогнутый купол, выложенный из темного, почти черного камня, в который были вкраплены тысячи мельчайших серебряных чешуек. Они отражали свет люстры, создавая иллюзию звездной ночи, укрощенной и запечатанной в пределах замка.

Теперь, в сиянии, можно было разглядеть все. Вестибюль поражал изысканной, холодной практичностью и скрытой мощью. Высокие стены были отделаны матовыми серебристыми панелями, по поверхности которых струились приглушенные голубоватые разряды, подобные тихим рекам энергии. Их украшали строгие знамена из тяжелого шелка цвета грозового неба, с вышитыми серебряной нитью символами: стилизованными молниями, разрывающими стилизованные раковины.

Лестницы, ведущие наверх, были широкими и пологими, их ступени отливали темным металлом с синеватым отливом. Поручни были выполнены в виде непрерывных, плавных зигзагов, напоминающих застывшие разряды. Даже воздух здесь, очищенный от сырости, имел легкий, едва уловимый запах озона после грозы и отполированного металла. Это была обитель силы, где каждая деталь, от узора на полу до света под потолком, служила напоминанием о стихии, которой здесь поклонялись и которую подчинили.

— Дамы, для вас комнаты на шестом этаже, — продолжила Катерин, поднимаясь по лестнице; ее платье едва касалось ступеней. — Надеюсь, вы не голодны. Ужин уже закончился, а кухня давно спит.

— Простите, Катерин… — робко начал Сарид, делая шаг вперед. — Но мне бы хотелось комнату с Тиной. И родителям, наверное, будет спокойнее вместе…

— Ах ты, юный разбойник, — смех Катерин раскатился по залу, резкий и колкий, как треск разряда. Она спустилась к нему, взяла его лицо в ладони и заставила поднять голову. Ее мутные глаза впились в его. — Кто мы такие, чтобы противиться природе? Любовь должна дышать свободно, в любых своих проявлениях.

Затем ее взгляд скользнул к Тине. В нем промелькнуло что-то тяжелое — не то презрение, не то странная, почти материнская жалость. Катерин сморщила нос и покачала головой.

— Прими душ дважды, милая, — бросила она, отводя взгляд. — Соляная корка с моря так просто не сходит.

Тина стиснула зубы, глядя в пол, ее пальцы бессильно сжались в кулаки.

— Сабир, дорогой, — голос Катерин снова стал медовым. Ее рука легла на его плечо, а пальцы принялись разминать напряженные мышцы шеи. — Нужны ли тебе лекари этой ночью? У нас есть специалисты по… сложным случаям.

— У меня неплохо получается с исцелением, — тихо, но четко вставила Айла, делая шаг вперед. — Мы справимся сами. Спасибо за заботу.

— Прекрасно! — Катерин выдохнула, и ее улыбка стала холодной и плоской. Она выпустила струю дыма прямо в сторону Айлы, не отводя пристального взгляда. — Кирус, милый, твоя комната там же.

— Там же? — прошептал Сарид. Его лицо исказила брезгливая гримаса, будто перед ним развернули непристойную картину.

Кирус ничего не ответил. Он лишь молча продолжил подниматься по лестнице, его шаги были уверенными, словно он знал здесь каждый камень и каждый поворот. Тина тяжело вздохнула, ощущая, как внутри все сжимается в тугой, тревожный узел. Она все еще не понимала, где в поведении хозяйки кончается провокационная игра, и начинается пугающая, голая реальность. Эти намеки, брошенные как бы между делом, — были ли они просто колкостями или чем-то более опасным?

Утро, непривычно ясное и спокойное, ворвалось в спальню полосой пыльного света. Тина потянулась, подставляя лицо теплу, и украдкой посмотрела на Сарида. Он спал, закинув голову и открыв рот с наивной детской небрежностью. Его лицо, уже отмеченное грубыми взрослыми чертами, в этих лучах казалось таким родным, таким близким, что хотелось любоваться им вечно. Черные как смоль волосы взъерошились от нервного сна. И во всей этой утренней простоте спящего человека Тина видела то, что привлекало ее больше всего: искреннюю простоту, природную красоту и черты лица, которые она помнила даже закрытыми глазами.

Тина осторожно спустила ноги с кровати, ожидая холодного прикосновения камня, но пол оказался теплым, почти живым. Спальня, еще ночью казавшаяся унылым казематом, теперь была наполнена мягким светом и выглядела почти уютной. Вот что делает с восприятием исчезновение грозовых туч и появление обычного солнца.

С окна подул ветерок, толкнув открытую створку так, что та со стуком ударилась о каменный откос. Тина инстинктивно взглянула на Сарида: не разбудило ли? Но он лишь мирно посапывал. Все же она поднялась и подошла к окну, чтобы прикрыть его.

И только сейчас, в полном дневном свете, ей удалось увидеть Рапанур таким, каким он был на самом деле.

От замка, будто гигантский каменный хребет, расходилась горная цепь. По ее вершине, как позвоночник, тянулась центральная дорога, укрепленная толстыми канатами и настилом из массивных темных досок. По обе стороны от нее, цепляясь за скальные выступы ярусами, теснились деревянные домики: аккуратные, с резными балконами и свисающими с них пышными каскадами растений. Длинные побеги спускались в туманные бездны, из которых, казалось, и вырастали эти самые горы.

Вокруг домиков, на самой кромке обрывов, сновали люди в серых, легких одеждах, практичных и не стесняющих движений. Дети носились между взрослыми, их игры были странными и прекрасными: они ловили ручными вихрями клочья низких облаков, а на ладонях у них вспыхивали и гасли крошечные, безвредные молнии. Собаки, самые обычные, не нимранги, весело резвились вместе с ними, радуясь всеобщей беззаботности.

Смех детей смешивался с далеким, ритмичным гулом кузницы, с приглушенными голосами прохожих и тихим свистом ветра, который играл с флюгерами на высоких крышах — теми самыми, что были выкованы в форме стилизованных молний и клубящихся туч. Здесь, среди этих скал, еще вчера тонувших в грозовых облаках, кипела жизнь. Размеренная, простая в своей каждодневности и совершенно не похожая на все, что Тина видела раньше.

И лишь сейчас до нее дошло. Какая бы армия ни пришла сюда, какая бы сила ни захотела завоевать это место — ничего бы не вышло. Этих магов, будто забывших о существовании внешнего мира, навечно защищали сами горы, вечные облака и та самая стихия, которой они научились не просто подчиняться, а жить с ней в одном ритме.

— Надеюсь, там не стая касаток? — послышался сонный голос Сарида. Он потянулся и невольно залюбовался изгибами тела Тина, одетой в легкий халат, заботливо предоставленной Катерин перед сном.

— Мне не придется здесь никому насильно растить кости, — усмехнулась Тина и повернулась к нему.

Солнце заиграло на ее лице, обнажая редкие веснушки. Ветер коснулся кудряшек с необычной аккуратностью, будто заботливая рука поправляла ее непослушные пряди.

— Можно, мы останемся сегодня здесь? — мягко простонал Сарид. — Мне так не хочется встречаться с… Катерин.

— Возможно, нам стоило бы остаться здесь навсегда, — грустно ответила Тина. — Но я знаю, ты не захочешь. И не сможешь.

— Как интересно там дела у Марка? — задумчиво проговорил Сарид, будто специально меняя тему.

— Надеюсь… хорошо, — выдохнула Тина.

— Знаешь, у меня не было времени спросить… — осторожно начал Сарид. — Да и случая не выдавалось.

— Но… — грубовато оборвала его Тина.

— Но почему ты увела Марка? Почему вообще решила взять и сбежать с ним?

Тина повернулась к нему, опершись на подоконник. На мгновенье ее взгляд стал задумчивым, будто она снова оказалась в том самом лесу. Халат предательски соскользнул, обнажая острое плечо, что сразу приковало взгляд Сарида.

— Это был бунт, — мягко ответила Тина, возвращая халат обратно. — Против родителей, против моего статуса. Против власти. Я не понимала до конца, насколько там все глубоко и мерзко, — она сморщилась, будто представила все это перед собой. — И я видела перед собой испуганного мальчишку, которому никто и ничего не объяснял.

— И решила объяснить? — Сарид привстал, опершись на руку. Его взгляд не был осуждающим, он смотрел на нее с нежностью и интересом, будто они разговаривали о чем-то простом.

— На самом деле я хотела посмотреть Саббатар, — Тина кивнула и снова повернулась к окну, устремив взгляд к играющим детям на улице. — Думала: вот стану Сестрой Ночи, попробую достичь чего-то сама… «Не поиграюсь и вернусь в свои покои», — она намеренно сделала акцент на последнюю фразу.

— Запомнила же, — усмехнулся Сарид.

— И не только это, — Тина улыбнулась. — Для меня это все и правда было игрой. Ощущением, что мне дадут награду. Что я выслужусь, но не перед отцом, а перед Сестрами. Как же я ошибалась…

— Ты бы никогда не узнала, каково это на самом деле, — попытался утешить Сарид. — И возможно, нам никогда бы так и не удалось стать ближе.

— Все так, как должно быть… — глухо произнесла Тина. — Наверное.

— И в какой момент ты поняла, что все серьезно?

— Когда чуть не убила его…

— А ведь все могло закончиться тогда… — Сарид отвернулся, будто сама себя ругал за это высказывание.

— Мы столько раз поступали бездумно! — воскликнула Тина. — Столько раз проходили по грани, были там, где нам, еще вчерашним детям, быть не разрешается. Все эти битвы, потери… Витария. Мы уже так много потеряли…

— Однако мы живы, — Сарид сел на кровати.

— Больше всего мне жаль Камирана, — продолжила Тина. — Если все, что рассказывал Марк, правда… Это такая боль, с которой он жил все это время.

— Ты ему веришь?

— А зачем ему врать?

— Не знаю, вдруг он сам… ну знаешь… — Сарид замялся. — Стал темным?

— Ты боишься Марка? — Тина повернулась, устремив свой изучающий взгляд к нему. Ее дыхание стало учащенным, будто она говорила о том, что волновало его больше всего.

— Я видел своими глазами, — Сарид опустил голову. — Как он снес побережье, как разломал эти крейсеры, как забрал море… Он разложил уже сдавшихся солдат канцлера на атомы. Сломал руку Марадею. Нам с Кирусом досталось… — он сглотнул ком, подступивший к горлу. — А потом… Ты помнишь, как легко он остановил Фуада в форме песка? Это даже был не песок, это была пыль, которую невозможно было увидеть. А он вырвал его из этой магии…