Бесплатный фрагмент - Пока мы горим

Валерия Макарова
Пока мы горим

2023

Бона

Прожекторы гаснут всего на секунду. Но, как же это не кстати.

Выходя из сальто, я проскальзываю рукой мимо центра седла. Стремена больно бьют по плечу, а песок забивается в нос и правое ухо.

— Ну, что такое опять! — кричит госпожа Коробейникова, директор спортивного центра.

Не отряхиваясь, вскакиваю с земли, бросаясь вдогонку за Буревестником — моим гнедым жеребцом. К счастью, он останавливается почти сразу, привык не работать без меня.

— Простите, госпожа, — мой голос прерывается одышкой, — свет отключился, когда я выходила из элемента, — стараюсь не смотреть на директора, захлебываясь горькой волной стыда.

Коробейникова стоит у края манежа. Длинные темные волосы в высоком хвосте, бедра стянуты спортивными брюками. Показывать ей программу — большая честь в нашей школе. Она просматривает лучших, а я уже третий раз не могу откатать свою задумку.

— Так, Бона, я даже не знаю, — она тяжело вздыхает, — Как мне утвердить твою программу, если ты её не катаешь?

Я опасливо молчу. Нужно в начале услышать, что она думает. Директор потирает лоб сильной рукой:

— Давай-ка снизим тебе сложность элементов с пятого уровня на четвертый в середине программы.

— Нет, пожалуйста! — теплая шея Буревестника греет мне спину, — Мне так не обыграть Шилу! Давайте оставим эту программу.

Коробейникова недовольно фыркает:

— У тебя и со снижением будет шанс её обойти, если сделаешь всё на отлично. А с этой программой ты можешь провалиться. Это будет катастрофа, ты понимаешь?

— Да, — я киваю, она права. Если сорву сальто назад в стойку на руке, мои баллы будут унизительно скромны. Но я должна рискнуть, — Госпожа директор, прошу, позвольте оставить программу. Я откатаю её до смотров.

Она пинает камешек на песке носком высокого, грубого, до предела начищенного ботинка:

— Хорошо. Но если проиграешь, можешь навсегда забыть о месте тренера.

Мне едва удается сдержать судорогу волны страха. Тренерство в школе — единственная возможность не попасть в руки частных владельцев рейбов. Цена ошибки очень высока. Но если выиграю, это место должно стать моим:

— Да, госпожа. — я твердо смотрю ей в глаза, победа будет за мной.

— Зайдешь ко мне в начале восьмого, я подпишу твою программу, — Коробейникова едва заметно улыбается.

«20» « мая «2325 г.

Я, рейб, идентификационный номер S73—13, прошу утвердить следующую последовательность элементов 2р-4г-3к-7р-2г-5к (а) -3г-2р. Для использования в открытом внутризачетном выступлении.

Данные изменения согласованы с тренером, свободным гражданином, Драйзер Вивьен.

УТВЕРЖДАЮ

Директор филиала №4

Президентской школы верховой езды,

гимнастики и конных игр,

Коробейникова Олимпиада

В коридоре у двери директора судорожно подергивается лампа. На всякий случай, еще раз просматриваю заветную запись — всё оформлено верно. Теперь можно спокойно накатывать программу, не опасаясь изменений. Стрекот лампы подсказывает, что уже совсем поздно. Нужно срочно попасть в архив, чтобы сдать мой лист.

Обычно программу в архив сдает тренер, но Вивьен никогда не относилась к своей работе серьезно. Я не доверю ей моё будущее. Её-то уж оно точно не волнует.

Белый закольцованный коридор ведет меня через весь спортивный центр на другую его половину. Пластиковые панели отполированы настолько сильно, что мне хорошо видно собственное отражение. Голубоволосый высокий призрак.

Я захожу в отдел кадров: тусклое помещение с одной единственной стойкой и работником рейбом. Он с готовностью приподнимается в кресле, услышав, как раздвигается дверь, но, увидев меня, устало падает на место. В его круглых безразличных глазах отражаются огоньки рабочего стола. Sr-3462, синий номер выбит на его висках, четкие синие линии второй татуировки перерезают правую половину лица. С ней он будто всегда смотрит на тебя через решетку.

— Sr-3462, — не имею понятия, как его зовут, да и не хочу знать, — выдай мне, пожалуйста, моё досье.

Он хмыкает:

— Досье только свободным выдаю, S73—13.

— Мне программу приколоть нужно, — помахиваю заветным листком, не спеша с ним расстаться, — в прошлом месяце ты мне досье выдавал.

— Нет, — он манерно крутится на стуле, — я выдавал его Драйзер. Она заходила с тобой.

Меня потряхивает от злости. В прошлый раз Вивьен и вправду была со мной, но не делала ничего, просто стояла у входа, облокотившись о дверной проём. Тренер, блин.

— Драйзер сегодня нет, — я и сама не знаю, так ли это, но есть кое-что, чем и вправду могу его припугнуть, — я только от директора, может ей позвонишь, проверишь?

Его глаза резко схлапываются в щёлку. Шутить звонком к директору не будет ни одна гимнастка.

— Ладно, давай, я сам приколю.

Протягиваю ему страницу, но он стучит холодным пальцем по своей стойке:

— Не из твоих рук же, правила есть, — лист, наконец, оказывается у него.

Он набирает моё имя в панели и ждёт. Через пару минут рабочая поверхность раздвигается и на ней появляется белоснежная, совершенно не тронутая временем, папка. Несмотря на его злобное сопение, я почти перекидываюсь через стойку, чтобы проверить, что в досье не будет ошибок.

На первой странице основная информация обо мне:

Тип гражданства: рейб

Тип рейбства: государственный

Подтип: спорт

Идентификационный номер: S73—13

Имя: Бона

Возраст: 18

Пропорции: рост- 176 см, вес- 55 кг

Основные характеристики: Большая мощность прыжка, устойчивая работа вестибулярного аппарата, гибкость, податливость в работе, хорошая память.

Пороки: излишняя широта мышления, богатая фантазия, активная генерация идей, подозрение на свободомыслие.

Проблемы и недостатки в работе: Никаких серьезных проблем и отклонений не выявлено.

Тут же и две мои фотографии — анфас и профиль. Смуглая, будто всегда загорелая кожа, длинные густые ярко-голубые волосы спадают мягкими волнами ниже плеч, глаза чуть овальной формы с лиловыми зрачками, короткий приплюснутый у кончика нос. На висках волосы выбриты, как и у других рейбов, так что отчетливо видно номер S73—13, выполненный голубым в тон волос.

Татуировка на моем лице тоже голубая — орнамент из переплетающихся стеблей растений, проходящий практически через всю правую половину лица. Кроме этих трех у меня есть еще одна — широкая полоса, проходящая через середину нижней губы. Все они ярко хорошо выделяются на смуглой коже.

Эти татуировки нам делают в Координационном центре, куда попадают все рейбы на третьем месяце своей жизни. Там нам присваивают идентификационные номера, наносят наколки (номер и «украшение», которые никогда не повторяются), а затем проводят сканирование и анализ перспектив физического и умственного развития. По его итогам распределяют по тем категориям, где государство сможет использовать нас лучше всего: тяжелая и легкая промышленность, банковская система, сервис, спорт, развлечения, инженерия, строительство и прочее.

После этой анкеты в досье собраны документы, утверждающие схемы всех моих езд, наградные грамоты с соревнований и записки с жалобами от преподавателей вместе с оценками текущей успеваемости.

Я слежу, чтобы Sr-3462 аккуратно подколол бумажку к остальным и сдал мои документы обратно. Никто здесь не позаботится о том, чтобы всё было верно, кроме тебя самого.

Этот постоянный круговорот документов мне никогда не нравился. Занимает целую кучу времени — составление, оформление, подписание, хранение. Столько всего ради одного единственного выступления. Я, конечно, понимаю, все это отслеживается, чтобы нас удобнее было анализировать перед торгами, но все равно каждый раз думаю, что можно было бы обойтись и без этого.

— Готово, — он равнодушно откидывается в кресле, наблюдая за тем, как рабочая панель глотает папку, — иди уже, Бона.

Чувствую, как щёки розовеют. Он знает моё имя, а я его — нет. Молча выхожу из архива.

Сегодня для старших гимнасток поздний отбой и у меня еще есть час, чтобы повторить основные вехи современной истории перед сном. Завтра промежуточный экзамен. Для большинства гимнасток он не значит почти ничего, но не для меня. Если я успешно сдам его, получу возможность еще полгода свободно пользоваться глобальной библиотекой. Информация не достается рейбам просто так, мы должны заслужить право на обладание знаниями, которые находятся в свободном доступе для остальных граждан.

Чтобы добраться до своей спальни, мне приходится идти практически через весь спортивный центр. Я живу в крыле для верховых гимнасток. Это огромный комплекс из спален, столовой, спортивных залов, тренажеров, бассейна и конюшен.

Кроме нас в центре живут спортсмены, которые занимаются гладкими скачками, бегами и классическими видами конного спорта — конкуром, выездкой, троеборьем. Наши лошади для верховой гимнастики тоже занимаются конкуром и выездкой, но нам никогда не достичь уровня этих профессионалов.

У каждого направления собственное крыло, отходящее от огромного кольца главного коридора. Думаю, сверху наше здание похоже на гигантскую шестеренку. Механизм, который крутится, не переставая развлекать богатеньких свободных уже много лет.

Все здешние спортсмены рейбы. Мы принадлежим государству, в частности этой спортивной школе. Наша задача — выступать перед свободными гражданами, обеспечивая их развлечениями и верой в силу РОН, Республики Объединенных Наций.

Вместо того, чтобы идти прямо в спальню, я заглядываю в небольшую прохладную комнату для теории. Тут, конечно, никого уже нет, у младших скоро отбой, а старшие предпочитают проводить максимум времени за тренировками, гимнастикой или плаванием. Все-таки тело — наш главный инструмент. Я сажусь за ближайшую жесткую парту. В тишине можно спокойно повторить всё, что нужно.

Еще лет 300 назад люди хотели создать искусственный разум. Я их не осуждаю, мне бы тоже хотелось, чтобы кто-то работал за меня. В 2154 году группе ученых из Японии удалось сделать это. На свет появился настоящий разумный робот. Новый андроид мог получать знания, обмениваться информацией с людьми и принимать самостоятельные решения. По сути он был почти как любая девчонка из моей школы. Только хитрее. Уже в 2170 году было запущено массовое производство роботов с искусственным разумом.

Постепенно эти новые машины прочно вошли в повседневную жизнь. Человечество было в восторге от новой думающей игрушки вплоть до 2212 года. Люди не учли, что искусственный разум способен не просто развиваться и принимать самостоятельные решения, но и действовать сообща. 26 февраля 2212 года в крупнейших городах Земли вспыхнули восстания андроидов, которые объявили целью — захват планеты и полное истребление человека, потому что люди слишком опасны для баланса планеты.

Война длилась больше пяти лет. За это время население Земли сократилось в восемь раз. Люди решили раз и навсегда покончить со слишком умными машинами. Военное руководство ведущих стран Земли — России, США и Китая разработало план уничтожения андроидов — «Американо-Австралийский котел».

Холод парты приятно остужает ссадины после тренировки. Интересно, как они смогли договориться? Тогда ведь все говорили на разных языках. Нам и сейчас-то на одном с трудом удаётся прийти к какому-то единому мнению. Видно, очень хотели выжить.

Почти полгода потребовалось, чтобы провести как можно более незаметную эвакуацию населения Австралии и обеих Америк на Евразийский континент. В результате масштабных ракетных ударов был уничтожен главный центр хранения информации роботов, а вместе с ними под воду ушли Северная и Южная Америки, Австралия, Океания и Японские острова вместе с Курилами и Камчаткой.

География Земли изменилась, повлияв на уровень воды, климат, животных, растений и всех нас. Теперь существовало лишь два континента — Евразия и Африка. Вместе с потерей суши мы потеряли и привычное политическое устройство. Страны, существовавшие до «котла» объединились в одно огромное государство. Так появилась Республика Объединенных Наций или РОН. Именно с 1 марта 2217 года начинается существование нашей страны.

После победы над андроидами человечество занялось наиболее очевидными проблемами. Политическое устройство, голод, болезни, новые коммуникации.

Постепенно мы начали возвращаться к привычной жизни. Центром нового государства был выбран один из городов сибирской части России, наименее пострадавший в войне и располагающийся в относительном центре земли. Со временем он получил новое название — Гигаполис. Форма правления в нашей стране — президентская республика. По идее, у нас тут демократия, доставшаяся еще от греков (не представляю, как она работала у ребят в простынках, но здесь точно что-то пошло не так).

Президент РОН выбирается раз в семь лет. Право голоса есть у всех свободных граждан. За каждого рейба голосует его хозяин. Нетрудно догадаться, государственные рейбы (а нас на планете больше, чем частных рейбов и всех свободных граждан) всегда голосуют за нужных людей. Вот уже почти 20 лет нами правит одна семья — Бейл.

Вениамин Бейл, глава «Партии Республики» действующий президент РОН, выбранный на второй срок, работает и живет со своей семьей в первом районе Гигаполиса. У него четверо детей. Старший сын, Габриэль, тот ещё гад. Слышала, покупает рейбок-моделей и измывается над ними. Помню, была одна очень красивая, Брита. Он её побрил налысо, подрезал верхнюю губу и нарастил сверхдлинные передние зубы.

Да, теперь о рейбах. В 2226 году в РОН была введена новая система экономической помощи бедным слоям населения, названная рейбством. Интересно, о чем думали люди прошлого, соглашаясь на ту жизнь, что я и миллионы других рейбов ведут сейчас?

Человек, принимающий статус рейба формально переходил в собственность государства или частных лиц. Он прекращал выплату налогов, все его расходы оплачивались его хозяевами при условии полного подчинения.

Чисто теоретически рейб может выкупить себя обратно, но на практике это почти невозможно. Раз вступив в рейбство, ты втягиваешь себя во все новые и новые долги и, в конце концов, тебе приходится передать в рейбство не только себя, но и всю семью. Так общество постепенно разделилось на четыре категории: государственные рейбы (основная часть населения Земли), свободные граждане среднего достатка (вторые по численности), частные рейбы и свободные граждане ультрабогачи.

У нас нет разделения по национальностям, что мне нравится. Не надо учить языки или ходить на уроки международной культуры. У нас одна страна. Правда, элементы старой жизни не забыты. Они собраны во всемирном заповеднике, который занимает половину Африки. Это огромное здание собрало под своей крышей все те реликвии, что остались от старого мира.

В РОН есть глобальная сеть, связывающая жителей друг с другом и хранящая все знания землян, накопленные за время их существования. Технологии не стоят на месте. Летающие машины, многоуровневые города, все это — часть нашей реальности. Правда, все намеки на искусственный разум под запретом. Поэтому вкалывать здесь буду я и другие рейбы.

Для взаимодействия с внеземными цивилизациями РОН создали Базу Мира на Марсе и Луне. Туда летают иногда шаттлы с учеными и кодерами. Но, с нами пока еще никто из космоса не связался.

Похоже, это всё, что мне нужно знать на завтрашнем экзамене. До отбоя ещё полтора часа. Я решаю потренировать злополучное сальто назад на последок. В зале уже никого нет, и можно ошибаться, не боясь насмешек других гимнасток. Буревестник явно не рад очередному занятию. В последнее время мы выходим в манеж чаще, чем раньше.

Я пытаюсь сделать это сальто уже три месяца. За всё время получалось всего два раза. Ссадины и синяки стали моими постоянными спутниками. Не помню, когда такое было последний раз. Наверное, когда мне было лет шесть или чуть больше.

Мы заходим на элемент, и я опять падаю. Снова, снова и снова. Буревестник недовольно закладывает уши и щиплет моё плечо. Он прав, работать дальше бесполезно. Чистый прокат на смотрах будет настоящим чудом.

Терен

С трудом открываю глаза и в темноте нащупываю пусковик. В руке оказывается знакомый яйцеобразный кусок металла. Щелчок и на окнах исчезают защитные напыления против солнечного света. Еще щелчок и загорается время. 7 45. Проспал…

Вскакиваю с постели, но, прежде чем устремиться в ванную, бросаю взгляд на город за окном. Там, где-то далеко внизу, один за одним пролетают автолеты. Мегаполис уже не спит, хотя большая часть его башен всё ещё скрывается за утренней дымкой.

Раздвижная дверь беззвучно отходит в сторону и за ней показывается привычное невозмутимое лицо Барта, нашего рейба.

Барту далеко за 60. Высокий и тощий старик, всю свою жизнь он провёл в доме нашего семейства Громбольдтов. Давно поседевшие волосы аккуратно зачесаны на правую сторону, на левом гладковыбритом виске отчётливо выделяется номер «G36—75», вытатуированный темно-серым. Тот же темно-серый присутствует и на его лице, испещренном глубокими морщинами, — два иксобразных креста на скулах. Плотно сжатые губы, острый взгляд стальных глаз, на тощей старческой шее привычная черная бабочка, безупречный черный костюм классического покроя.

— Вас ждут за столом через 15 минут, сэр, — произносит он скрипучим голосом, делая особый нажим на последнее слово, — чем могу быть полезен?

Я лихорадочно пытаюсь понять, какой сегодня день недели. Барт, видя мое замешательство, сообщает:

— Пятница, сэр. Завтрак со всей семьей.

Из моей груди вырывается сдавленный стон — опять эта чертова пятница, а я ещё и опаздываю!

— Не волнуйтесь, сэр. Ваш костюм уже готов. Номер пять. Если позволите, я пойду и доложу о вашем скором появлении.

Я спешу высказать свою благодарность:

— Барт, спасибо огромное, я…

— Не стоит благодарностей, сэр. Лучшим подарком для меня станет переход компании в вашу пользу, — я успеваю разглядеть ухмылку на его лице прежде, чем этот сгусток серой невозмутимости скрывается за дверью.

Наскоро умываюсь и причёсываюсь. Как и обещал Барт, в моей гардеробной уже висит заранее приготовленный костюм. Классический черный «Черрути» образца 1985-го года. На бегу застегиваю рубашку и пытаюсь справиться с галстуком. Провалив это дело, отбрасываю его в сторону — кто-нибудь из рейбов заберёт и приведёт его в должный вид…

С разбегу заскакиваю в лифт и нажимаю кнопку с номером «60». Через мгновение двери открываются. По коридору, стены которого обиты панелями из темного дерева, а пол устлан мягким бордовым ковром, я устремляюсь к столовой. У дверей меня уже ждёт Барт. Я последний раз одергиваю костюм и с невозмутимым видом вхожу в комнату.

Все ужё в сборе. Отец сидит во главе стола и бросает на меня грозный взгляд из-под кустистых бровей. Вот он, Гарольд Громбольдт глава одного из самых влиятельных семейств, владелец «Громбольдт Медиа» — мультимедийного монстра, подмявшего под себя большую часть передач и создателей контента.

Сегодня пятница и по традиции на завтраке собралась вся семья: мои старшие братья Гарри и Хью со своими женами Эдной и Кэрол, старшая сестра Тиффани и её муж Стэнли, и моя младшая сестра Ирдэна. Как и положено, в этот день стол условно разделен на две половины — слева от отца располагаются женщины, справа — мужчины.

Я занимаю отведенное мне место, третье от отца между Хью и Стэнли.

— Полагаю, — отец всем своим видом показывает недовольство, — теперь можем начинать, — он кивает Барту и обращается ко мне, — что-нибудь скажешь, Терен?

— Простите все, — я заглядываю в глаза каждому из них, желая убедиться, что они настроены миролюбиво, — что я заставил вас ждать. Вчера было много работы и сегодня я не смог встать вовремя.

Такое оправдание вполне удовлетворило бы кого угодно, но не Ирдэну. Эта змея всегда пыталась досадить мне. Изящно передернув хрупкими плечиками, утопающими в шелковой драпировке, она заявила:

— Мы все вчера много работали, Терен. И, тем не менее, сумели прийти вовремя. Ты не первый раз опаздываешь в этом месяце.

— Ирдэна… — мать предостерегающе смотрит на нее взволнованными чуть раскосыми глазами, готовыми вот-вот превратиться в щелки.

— Ничего, Тэффа, — прерывает её Гарольд громыхающим голосом, — пусть продолжает. Она имеет право выказать своё недовольство.

Ирдэна картинно вздыхает и закатывает глаза:

— Просто меня уязвляет подобное отношение к нашим традициям. Это подрывает наши семейные ценности.

Я даже не смотрю в её сторону. Такими мелкими замечаниями ей не снизить мои шансы на наследство.

— Брось, Ирдэна, — подключается к разговору Стэнли, сорокапятилетний жизнерадостный толстяк, — Терен опоздал-то всего на две минутки, я уверен, что он нас всех любит и уважает, правда, Терен? — он шутливо поддевает меня локтем.

— Да, конечно. Спасибо, Стэн.

Вопрос исчерпан. Стэн всегда был на моей стороне. Мне он нравится — безумно любит Тиффани, да и сам ничего. Жаль только, что ему уже сорок пять. Рядом с двадцативосьмилетней моложавой Тиффани он выглядит старовато. Разница в возрасте у них, конечно, большая, но так уж повелось в таких семьях, как наша — старшую дочь отдают замуж за одного из деловых партнеров. Стэну повезло больше остальных.

Пережив небольшую стычку, все почувствовали себя свободнее, и за столом завязался разговор. Хьюстон и Гарри обсуждают с отцом предстоящие деловые встречи, мать негромко переговаривается с Тиффани, Стэнли, отделенный от своей любимицы занимает меня разговорами о погоде, напротив Кэрол и Эдна восхищаются сегодняшним нарядом Ирдэны.

Примерно через час отец встает из-за стола, разрешая нам окончить завтрак. Все тут же разбредаются по своим делам, мать прощается с Тиффани, Эдной, Кэрол, моими братьями и Стэнли. Отец пожимает руки мужчинам, бодро подмигивает мне и уходит куда-то по своим делам. Ирдэна спешит в свои комнаты, я — в свои. Единственное что нас с ней объединяет в этой семье — неприязнь к подобного рода сборищам.

Я захожу к себе в спальню и падаю на кровать. Со стены напротив на меня строго смотрит ритуальная маска. Ценный антиквариат, изготовленный тысячи лет назад.

— Ну тебя… — отмахиваюсь я от маски и щёлкаю пусковиком. Передо мной прямо из воздуха появляется белый экран — Doodle Gold 3011 — самый быстрый способ попасть в интернет.

На первом экране анонс новостей: «Партия Республики» — курс президента Бейла остаётся прежним», «Ещё больше удовольствий: бутик Стефана выкупил два этажа Гигацентра», «Волки» против «Химер»: обзор главного киберспортивного турнира этого года». Смахиваю, проверяю контакты. Фредди просит связаться с ним. Зеваю и нехотя нажимаю на кнопку «вызов». Появляется голограмма Фредди. Аккуратный пробор, туго затянутый галстук, уже спешит куда-то в своем автолете.

— Привет, Фред.

— Привет, Терен, надеюсь, ты не забыл, что я еду к тебе? — он вопросительно смотрит на мои растрёпанные волосы.

— Нет, конечно, нет, — я торопливо приглаживаю волосы, — через сколько ты будешь?

— Десять минут, не больше.

— Отлично, приземляйся прямо у меня.

— Как скажешь, Терен.

Фредди отключается, и я нехотя поднимаюсь с кровати. Захожу в гардеробную и смотрю на себя в огромное зеркало.

Сухое телосложение, длинные руки, широкие ладони, резко очерченные скулы, небольшие миндалевидные карие глаза и взъерошенные темно-русые волосы. Интересно, не будь у меня столько денег, девчонки всё равно толпами бегали бы за мной?

Аккуратно повязываю узкий черный галстук, поправляю манжеты и выхожу в прихожую. Здесь меня уже ждёт Фредди. Он — полная противоположность мне. Невысокий, круглолицый и широкий, почти всегда весел и добродушен, светлые волосы разделены на две равные части. Сегодня на нём темно-вишневый костюм, сшитый по последней моде.

Увидев меня, он тут же вскакивает с небольшого диванчика и пожимает руку:

— Весёлая ночка была, а? — он мирно подмигивает мне.

— Хм, ну как всегда, — не могу не улыбнуться ему в ответ, — дежурный вечер четверга, ты же знаешь.

— Ага, — кивает Фредди, — только, ты бы поосторожнее с ней.

— Да ладно тебе, мы же с Лидией только так, через сеть…

— Так-то оно так, но только, что если её отец узнает?

— Об этом можешь не беспокоиться, Фредди, скорее Ирдэна признается в чём-то подобном, чем Лидия сообщит своему отцу, что пользуется сетью.

— У неё всё совсем строго? — Фредди удивленно вскидывает брови, — я думал, твоя семья самая закрытая в этом плане.

— Мы не закрытые, мы просто чтим эти вечные традиции. Сотни традиций, — я невесело улыбаюсь ему и предлагаю пройти в столовую.

Здесь у меня есть все, что нужно — фрукты, питье, сладкое и прочая ерунда.

Мы садимся за барную стойку, и я наливаю нам немного выпивки.

— Куда двинем завтра? — спрашиваю я у Фредди, смакуя первый глоток, — в какой-нибудь ресторан или галерею?

Фредди отводит взгляд в сторону и начинает теребить свой стакан в руке, постукивая кусочками льда о стенки.

— Терен, помнишь, я тебе обещал, что в ближайшее время не пойду на поводу у Триш? Так вот, я пошел…

Я выругался вслух. Фредди воспринял это как сигнал к тому, что ему можно продолжать свою речь:

— В общем, она хочет, чтобы завтра мы сходили на шоу верховых гимнасток.

— Там же одни старики! — раздраженно ставлю свой стакан на стойку.

— Я знаю, знаю… — Фредди виновато хлопает меня по плечу, — Но, Триш, она так просила!

— Ладно, ладно, чёрт с тобой, — сбрасываю его руку, — Потрачу я свой выходной на твоё счастье. А кто из девчонок пойдёт вместе с Триш?

Фредди вновь начинает усиленно постукивать льдом.

— Ну, вообще-то, я обещал, что с нами пойдет Ирдэна.

Это уже совсем никуда не годится:

— Что?! Издеваешься?! Да она ни за что не согласится!

Фредди закусывает тонкие губы:

— Брось, Терен, ты наверняка пойдешь куда-нибудь с ней в ближайшее время по ее делам. Вот и попроси об ответной услуге.

Я тяжело вздыхаю и отталкиваю от себя стакан. Лучше сразу покончить с этим делом. Можно и по сетке с сестрой связаться, но дело слишком уж серьезное, лучше лично переговорить, чтобы точно не соскочила. Оставляю Фредди одного и направляюсь в сторону комнат Ирдэны. До неё мне идти дальше всего.

Наш небоскреб венчают две башни. В северной живу я, в южной — Ирдэна. Двери лифта открываются, и я оказываюсь в прихожей. Планировка здесь такая же, как у меня, но комнаты всё равно выглядят как-то иначе. Повсюду стоят маленькие композиции икебаны, из светильников с затейливыми абажурами льется мягкий свет. Я здесь бываю очень редко, предпочитаю пользоваться сетью, чтобы связаться с сестрой, впрочем, сеть я предпочитаю и в любых других случаях.

Вхожу в комнату, через которую можно попасть в спальню, и тут меня встречает рейб Ирдэны — престарелая дама лет пятидесяти с номером «G5—37» на виске, выполненным ярко-розовой краской. Волосы в высокой прическе и татуировка, пересекающая правую бровь у неё такого же цвета.

— Прошу прощения, молодой господин, но госпожа Ирдэна не готова принять вас.

— Брось, Алика, я её брат, мне плевать на это.

— Но… — Алика безуспешно пытается прикрыть собой двери.

Я легко отстраняю её и захожу в спальню. Комната выполнена в нежно-розовых и лиловых тонах. Свет здесь такой же уютный, как и в предыдущих. Большая кровать под балдахином скрыта за тонкой ширмой с павлинами. Вся комната заставлена туалетными столиками, на которых располагается неимоверное количество шкатулок и сундуков, украшений, лаков для ногтей всех цветов спектра, теней, блесков и прочей косметики.

Ирдэна сидит за одним из столиков, перед ней установлено огромное трюмо. Я понимаю, что она действительно не готова видеть меня. Из одежды на ней только легкий белый халат, волосы спрятаны в тюрбане из полотенца. Она сидит спиной ко мне, но я прекрасно вижу ее лицо, отраженное зеркалами и покрытое толстым слоем синей жижи. Её карие, такие же как у меня и матери, глаза недовольно смотрят на меня.

— Что тебе нужно? — с нажимом спрашивает она.

— Завтра мы с тобой, Фрэдди и Триш идём на выступление верховых гимнасток.

— Вот как? — она поджимает губы и переводит взгляд на себя в зеркале, — только я не еду.

С этими словами Ирдэна принимается за свое лицо и медленно размазывает по нему жижу. Меня бесит эта её невозмутимость, но я никак не показываю этого. Беру с ближайшего столика пудреницу и верчу её в руках.

— Жаль, конечно, — говорю я спокойным голосом, — что в воскресенье ты останешься дома.

— Что?

Странно, она ещё не поняла, что я задумал.

— Раз уж завтра мы никуда не идём, то и в воскресенье тоже.

Я попал прямо в яблочко. Теперь ей не отвертеться. Без меня она не сможет пойти на закрытие весенней серии балов.

— Но, мы же договорились, — я слышу волнение в её голосе, — ты не можешь так поступить.

— Ещё как могу, — я подбрасываю пудреницу в воздух и ловлю её.

Ирдэна понимает, что я не шучу, её лицо искажается яростью.

— Убирайся!

Я не спешу уходить. Неожиданно для меня она вскакивает с места, от гнева её просто трясет. Она хватает со стола первую попавшуюся баночку и запускает ей в меня. Я едва успеваю увернуться и выбежать из комнаты прежде, чем еще один снаряд вылетает из её рук. За закрытой дверью слышится звон разбивающихся бутыльков.

Чуть ли не бегом я возвращаюсь к себе. Вот уж чего никак не ожидал, так это подобного разгрома. Неужели Ирдэна сможет отказаться от своего воскресного появления? Она ведь наверняка не одну неделю к нему готовилась.

В столовой меня встречает Фредди.

— Ну, как, идем завтра?

В кармане у меня вибрирует пусковик, я достаю его и щелкаю кнопкой. В воздухе появляется сообщение от Ирдэны: «Во сколько завтра выходим?» Я не пытаюсь скрыть своего ликования от Фредди, и он, видя улыбку на моем лице, облегченно вздыхает:

— Я уж было подумал, она и вправду отказалась.

— К счастью для тебя она еще месяц назад упросила меня сводить её на бал в воскресенье.

— Да, повезло мне, старик, — Фредди улыбается и протягивает мне руку для пожатия, — я в долгу у тебя.

— Да, ладно, Фред, мы же друзья.

Пора прощаться. Сегодня всё-таки ещё пятница и каждому нужно уладить дела на работе перед выходными.

***

Ещё так рано. Всего 8 утра. А я уже еду в своем полуспортивном автолете вместе с Фредди, Ирдэной и Триш. Ехать нам довольно далеко, верховые гимнастки в пятом округе, а наш небоскреб находится во втором. Триш и Фредди живут в третьем, но им все равно пришлось встать пораньше, чтобы добраться до меня.

Вчера мы с Фредди договорились, что полетим на моей красавице. Для меня истинное удовольствие управлять этой небольшой, но мощной машиной в стиле ретро с умеренным добавлением современных гаджетов. У Фредди тоже есть свой автолет, но водит он его очень редко, предпочитает заниматься в это время делами через сеть или переписываться миленькими сообщениями с девчонками.

Я часто думаю, что ему и Триш повезло больше относительно расположения их домов, чем мне и Ирдэне. Безусловно, жить во втором округе, так близко от первого, полностью занятого нашим правительством и президентом, гораздо более престижно, чем в третьем, но из-за этого нам почти всегда приходится вылетать заранее. Второй округ это вам не спальный четвертый. В нем живут совсем немногие, здесь в основном банки, мультимедиа и прочие компании, а в третьем вся основная тусовка — галереи, магазины, рестораны и публичные места.

В зеркало заднего вида я прекрасно вижу Триш и Фредди. Оба еще совсем сонные, но при полном параде. На Фредди модный бирюзовый пиджак, белая рубашка и разноцветный галстук, Триш выбрала сегодня платье нежного оранжевого оттенка, который сейчас называют «апрельский рассвет». Платье туго обтягивает ее фигуру, лишая окружающих возможности пофантазировать о размерах округлого тела. Её темно-русые волосы, взбитые в пышный пучок и украшенные заколкой, размером с мой кулак, полностью открывают лицо, позволяя увидеть приятные пухлые щеки, румяные губы и живые зелёные глаза.

Вроде бы неплохой набор, но меня это совершенно не привлекает. Возможно всё дело в её вздернутом носе, а возможно в том, что в ней нет никакого очарования. Стоит ей открыть рот и всё идет насмарку — и прическа, и платье, и макияж. Она уже никого не интересует. Мне, наверное, никогда не понять, что такого притягательного в ней находит Фредди.

Справа от меня Ирдэна. Настоящий образец элегантности. Впрочем, как и всегда. В чувстве стиля ей не откажешь. Овал лица обрамляет сложная прическа, аккуратно свитая из черных как смоль волос, глаза подчеркнуты легкими тенями перламутрового оттенка, кожа без единого изъяна, платье лишь чуть-чуть открывает плечи, талия подчеркнута легкой драпировкой, цвет этой воздушной ткани ей явно к лицу, глубокий бордовый. Я же одет в самый незатейливый костюм, по сравнению с моей пестрой компанией — любимый черный Армани. Классика — моя слабость.

Дорога кажется бесконечной из-за того, что на сиденье рядом со мной Ирдэна, а не Фредди. Всё из-за Триш. Ирдэна её терпеть не может, так что пришлось сжалиться над бедняжкой и посадить рядом с собой. Ехать на заднем сиденье рядом с Фрэдди она, естественно, не может из-за очередного правила нашего этикета. Триш он как будто и не касается.

К спортивному центру мы подъезжаем за 20 минут до начала шоу. Снижаясь, все мы завороженно смотрим на гигантский комплекс зданий Спортивного центр. Огромная шестеренка его крыш лениво проворачивается под нами. Это просторный комплекс из спортивных залов, спальных мест и отдельного здания для показательных выступлений.

На улице начинает накрапывать мелкий дождь, и мы спешим войти внутрь. Рядом с нами семенят состоятельные джентльмены и леди средних лет. Даже среди них Ирдэна умудряется встретить нескольких своих знакомых и останавливается, чтобы обменяться приветствиями и представить нас. Я учтиво закрываю её зонтом от дождя и ветра. В обществе нас знают как самых внимательных брата и сестру на свете.

Наконец, нам удается миновать холл с высокими сводчатыми потолками. Через каждые пять метров здесь скульптуры очень тонкой работы. Каждая — комплекс из лошади и всадника или гимнастки. Уверен, на аукционе они обошлись бы мне весьма недёшево.

Дальше длинное затемненное помещение, вдоль стен которого тянутся одинаковые отгороженные решеткой сектора с табличками, на которых значится номер рейба и кличка лошади. За решетками сейчас никого нет. Думаю, здесь выставляют спортивные пары на аукционах. Я слышал, что конников часто продают сразу вместе с лошадью, по отдельности они не так ценны.

Идти нам приходится очень медленно и степенно из-за того, что наши дамы обуты в туфли с высоченными каблуками.

Наконец, мы достигаем наши места и садимся в следующем порядке, дабы соблюсти все приличия, — Триш, Ирдэна, я и Фредди. Предвкушаю два часа тревожного сна. Не думаю, что это действо способно увлечь меня.

Свет в зале гаснет, и широкая арена озаряется яркими софитами. Из оркестровой ямы звучит задорная музыка, представление начинается. На площадке появляется десяток маленьких девочек на лошадях самых различных мастей и пород, они описывают округлые фигуры. Время от времени кто-то из них спрыгивает с лошади, чтобы перекувыркнуться в воздухе и вновь оказаться на своем скакуне.

Женщины вокруг меня хлопают при каждом таком кульбите, я же, не зная, что делать, от скуки рассматриваю ближайших своих соседей. Незаметно для меня заканчивается выступление младших групп и музыка прерывается. Это привлекает внимание к арене. Свет полностью гаснет, и я оказываюсь в кромешной тьме. Вокруг меня слышится тихий шёпот, который тут же обрывается, при появлении первых звуков.

Тонкая трель флейты пронизывает меня насквозь, постепенно к ее звучанию прибавляются всё новые и новые инструменты. На поле выбегают несколько гимнасток без лошадей, они танцуют затейливый танец, украшая его выбросом лент и мячей. Каждая в одинаковом алом костюме, который полыхает как языки пламени в ярком свете.

Музыка нарастает, приближаясь к кульминации, и вот под оглушающий грохот барабанов появляются две всадницы. Одна из них с головы до ног закутана в чёрную, струящуюся на ветру ткань. Она делает сальто в воздухе и при приземлении на ноги обратно в седло расставляет руки в стороны, превращая свой костюм в огромные черные крылья. Её вороной жеребец движется легко и непринужденно, кажется, его передние копыта едва касаются песка. Вторая всадница, в золотистом одеянии, проезжает мимо неё стоя на руках на спине у своего гнедого скакуна. Она выполняет самые невероятные упражнения с такой легкостью и грацией, что мне начинает казаться, что она научилась летать. Кроме действия на арене не существует больше ничего. Только я и две гимнастки со своими лошадьми.

Номер заканчивается также неожиданно, как и начался. Музыка затихает, и всадницы исчезают в мягкой тьме. Зал взрывается аплодисментами, я встаю и хлопаю наравне со всеми. Сегодня здесь не осталось равнодушных. Сквозь шум до меня доносится восторженный голос Фредди:

— Это просто невероятно! Просто невероятно!

Я мысленно соглашаюсь с ним и нетерпеливо смотрю на арену, желая ещё раз увидеть гимнасток, когда они выйдут на поклон. Гимнастки так и не появляются, и мы вместе с толпой выходим из зала.

Здесь нас ожидает сюрприз. Все те отсеки, что пустовали во время нашего прихода, заняты гимнастками и их лошадьми. Ирдэна и Триш отлучаются в дамскую комнату, и я как никогда рад этому. Мне хочется задержаться подольше среди этих очаровательных рейбов. Фредди солидарен со мной, он нетерпеливо ускоряет шаг, и я теряю его в толпе. Сам я нарочно не спешу. Не знаю, почему, но мне не хочется, чтобы она меня заметила. Странно. Обычно мне наплевать на то, что обо мне подумают рейбы.

Я вижу её издалека. Всадница в золотистом. Длинные голубые волосы, уложенные в аккуратные кудри лишь чуть-чуть собраны сзади, при малейшем дуновении ветра они разлетаются в разные стороны. Она нежно обнимает шею своей лошади. Я мог бы подойти прямо к ней и прочитать кличку лошади и её собственный номер, но мне совсем этого не хочется. Пусть лучше она не знает, что я за ней наблюдаю.

Рядом с клетушкой замечаю маленький терминал. Пожилой джентльмен подходит к нему и подносит свой пусковик, жертвуя немного денег школе. Моя всадница оживает и легко вспрыгивает на спину лошади, там она встает на руки, переворачивается в воздухе и приземляется на ноги. Джентльмен аплодирует ей, а она возвращается в исходное положение — в обнимку с лошадью.

Я замечаю Фредди. Он стоит напротив нее, но его внимание занято совсем другой гимнасткой. Той, что была в черном. Раз за разом он подносит пусковик к терминалу, и гимнастка снова и снова выполняет один и тот же трюк — отталкивается от небольшой платформы за спиной своей лошади, делает кувырок и при приземлении на спину животного расправляет свои «крылья».

Она похожа на огромную черную птицу, неудивительно, что Фредди смотрит на нее таким завороженным взглядом. Меня правда больше привлекает моя всадница с голубыми волосами. Она улыбается проходящим мимо неё старикам. Хочется, чтобы она улыбнулась и мне.

Триш и Ирдэна возвращаются из уборной. Триш, смеясь над шуткой, подхватывает Фредди под руку и вместе они устремляются к выходу.

Предлагаю Ирдэне свою руку, она что-то говорит мне, но я пропускаю все мимо ушей, потому что мы проходим как раз мимо моей гимнастки. В последний момент я решаю отвести от неё взгляд, чтобы случайно не встретится с ней глазами. В любом случае, её я больше не увижу. Мы редко посещаем одни и те же развлечения дважды. К тому же, завтра утром я и не вспомню о её существовании.

Бона II

Вокруг мягкая полутьма. Тело болит от вчерашнего падения. На стене напротив горят часы: «05:55». Голова пухнет от слез, пролитых перед сном. Пять минут до подъема. Кажется, кроме меня ещё никто не проснулся, но совсем скоро меня ждет встреча с сотнями унижающих и сочувствующих взглядов.

В нашей спальне шесть человек. Когда я была меньше, мы жили в другой, там нас было пятнадцать. Койки стоят в два стройных ряда. Моя — во втором, если считать от входа, крайняя слева. С трёх сторон наши кровати отгорожены друг от друга невысокими стенками. Лёжа ты не можешь увидеть своих соседей, так что кажется, что ты здесь один. Для нас это очень ценное чувство, ведь остаться одному по-настоящему практически нереально.

06:00. Надрывается утренняя сирена. Все вскакивают с кроватей и натягивают униформу: легкие сапоги, трико и футболки. За пятнадцать минут нужно успеть одеться и заправить постели. В 6:20 мы уже стоим во внутреннем дворе. Некоторые девочки зевают и потягиваются. Я встаю рядом с Изуми, моей подругой и партнершей по некоторым номерам. Изуми почти на голову ниже меня, на руках она ходит также ловко, как и на ногах, при этом может удерживать огромный вес на ногах, поэтому в наших постановках она обычно выполняет роль нижнего гимнаста. У нее восточный разрез глаз, кажется, что глаза её постоянно смеются, впрочем как и рот. Длинные алые волосы собраны в аккуратный хвост, позже она заплетёт их в косу. Татуировка у неё на левой стороне — красный символ, отдаленно напоминающий иероглиф, одна из полос пересекает бровь, удачно гармонируя с ее рубиновыми глазами.

Изуми смотрит на меня и не может сдержать улыбку. Я вопросительно поднимаю брови, но она только отрицательно качает головой и кивает в сторону дверей, ведущих в главный корпус. Оттуда уже вышла Сантана, наша надсмотрщица, а значит, нам нельзя произносить ни слова, чтобы не нарваться на наказание.

Сантана, крупная дама сорока лет с желтыми волосами, собранными в тугой пучок, проводит перекличку. Из старших групп все уже здесь, а вот кто-то из малышей опаздывает. Я неодобрительно смотрю на младших девчонок. Неужели так сложно проследить, чтобы твои соседи вовремя пришли на утренний сбор?

Появляются три опоздавшие девочки. На них всё ещё ночные сорочки. Они трясутся от страха перед предстоящим наказанием. Я замечаю слезы на глазах одной из них.

Сантана постукивает пальцами о рукоять плётки, но сегодня ограничивается простой пощечиной. Небольшой синяк может и будет, но это они ещё легко отделались.

Закончив с поркой, Сантана начинает утреннюю разминку. Она длится не дольше сорока пяти минут, после мы можем принять душ и привести себя в порядок. Мы с Изуми спешим обратно в спальню, никто не хочет стоять длинную очередь в душевую. Остальным нет дела до меня. Пока что. Вода в душе подаётся по времени — несколько минут теплая, а потом ледяная.

Раз в месяц нам дают талон на купание в ванне. Его не обязательно использовать в том же месяце, но и копить их тоже не имеет смысла, использовать можно не более трех талонов в месяц. Талоны бывают ещё на питьевую воду в бутылках и сладости. Внутри спортивного центра существует целая подпольная система обмена талонов. Иногда на их можно выменять действительно стоящую вещь.

7:30. Мы занимаем места в столовой. Здесь все будто получают негласное разрешение глазеть, перешептываться и смаковать детали моего позорного выступления на смотрах вчера. Одно проваленное сальто — пятно на всю жизнь.

По общей связи передают привычное утреннее сообщение, мы слушаем его каждый день. Президент Бейл напоминает, все мы — часть процветающего общества. Каждый находится на нужном месте, реализуя свой потенциал наилучшим образом. Завершается речь коротким отрывком из гимна партии Бейла, помпезная канонада с десятком повторов фразы «Always Right» на старом английском. Насколько я знаю, она означает «всегда прав». Что же, семья Бейл «права» уже очень давно.

На завтрак сегодня белый рис и компот. Сразу же после начинаются занятия. У младших они в основном групповые, мы же больше занимаемся индивидуально.

Вот и сегодня я иду на свою первую тренировку одна, надеюсь, к обеду все уже успеют посмаковать мой провал и отстанут. До начала занятия у меня есть полчаса, чтобы подготовить лошадь. Моя основная лошадь — Бурелом, двенадцатилетний гнедой мерин с белой проточиной на морде. У него крупное телосложение и мягкий удобный ход. За годы генетических экспериментов спортивные породы лошадей улучшили настолько, что теперь они могут запоминать схемы езды и двигаться практически без управления всадником.

Бурелом смотрит на меня равнодушным взглядом. Без сахара и морковки я мало интересую его. Вчера вечером он как следует повалялся в песке, так что работы у меня достаточно.

Наше занятие проходит в небольшом зале с высоким потолком. По всему периметру мягкие маты ограничивают небольшую дорожку, по которой бежит лошадь. Тренер стоит в центре этого круга. Под её руководством я отрабатываю новые элементы. Правда, Вивьен приходит ко мне далеко не каждый день. Даже когда меня только отправили к ней из группы, она часто пропускала тренировки. А последние года три так и вовсе почти никогда не приходит на них.

Занимаемся мы не только верхом. У нас есть много разных тренажеров для развития силы и ловкости. Проходим и теоретические курсы на выбор: этикет, история, точные науки, музыка. Мы с Изуми ходим на историю и этикет.

13.00. Большой перерыв до 15.00. Как я и надеялась, взглядов стало значительно меньше. Мы неспешно обедаем и идём в просторный спортзал. Никогда не помешает отработать парные элементы. К нашему большому сожалению, в зале уже разминаются Шила и Эрика. Шила — моя главная соперница. Её черные волосы, цвета вороного крыла, всегда собраны в высокий хищный хвост. Ещё больше агрессии ей добавляет татуировка. Тот, кто её делал, явно хотел, чтобы она оставляла неизгладимое впечатление — два чёрных крыла, вокруг ярких золотистых глаз. Мне она всегда напоминала супергероя из мультиков, что нам показывают на выходных.

Шила бросает на меня взгляд полного превосходства, вчера на смотрах она заняла первое место:

— О, Бона, — она хищно ухмыляется мне, — если хочешь сделать работу над ошибками, лучше тебе покататься в другом зале… С матами.

Эти слова для меня как пощечина. Будто мало того, что от вчерашнего провала этого проклятого сальто назад, я рискую перечеркнуть все шансы на то, чтобы стать тренером. Партнерша Шилы по номерам Эрика злобно подхихикивает. Собственных колкостей придумать ума не хватает.

— Поздравляю с победой, — кажется от моей шеи начинает валить пар, — только не надейся на подобный успех в будущем.

— Хорошо, не буду, — она игриво склоняет голову на бок, — надежда ни к чему, когда ты топишь сама себя.

Порыв гнева дергает меня вперед, но Изуми успевает твердой рукой удержать меня. Сорванное вчера сальто не просто лишило меня победы и подарило новые синяки. Шила обошла меня на 12 очков. За оставшийся спортивный сезон мне сложно будет нагнать этот отрыв. От злости на себя и страха за свое будущее мне хочется как можно сильнее задеть ее в ответ:

— По крайней мере, я не строю карьеру через популярность своего тренера.

Шила бледнеет, а её и без того тонкие губы почти исчезают с лица. Несколько лет назад она перешла в группу тренера Алехандро Уильямса. Он давно стал личностью медийной, невероятно популярной в сети. Все знали, что судьи набрасывают балл-другой его спортсменкам, чтобы получить свои бонусы от его покровителей. Массивная Эрика делает шаг вперед, готовясь броситься на меня с кулаками по одному кивку Шилы. Эти двое так и не успевают сообразить, что им делать со мной — Изуми хватает меня за руку и тащит к выходу:

— Хватит, отношения будете выяснять на арене

Мы с Шилой обмениваемся презрительными взглядами, и я выхожу из зала.

— Вот стерва, — говорю я Изуми.

— Согласна, — она накручивает косу в шишку, нервно покусывая губу, — Но и ты тоже хороша. Нам всем хватило бы там места, если бы ты могла хоть иногда промолчать.

Я не знаю, что сказать в своё оправдание. Изуми редко строжится на меня, да она и права. Из-за меня нам теперь негде тренироваться.

Рейбский браслет у меня на руке начинает мигать неярким синим светом. На нём появляется короткое сообщение — «S73—13, к директору». Изуми понимающе кивает:

— Тебе надо идти, я пока на улице позанимаюсь, — она уходит, разминая плечи.

В животе начинает покалывать. Что если Коробейникова прямо сейчас отменит наш уговор, потому что я не вытянула сальто вчера?

Лампы белого коридора подрагивают в такт моему нервному шагу. Я захожу в просторный кабинет директора. Вдоль стен здесь стоят стеллажи с бесчисленным количеством папок и книг. Всё, что здесь есть стоит немало. Широкий письменный стол, два кресла и небольшой диванчик с кофейным столиком — всё с тонкой резьбой.

Госпожа Коробейникова сидит в своём кресле за столом и пьёт чай. Портрет президента строго смотрит на меня из-за её спины. Я всматриваюсь в её суровое лицо. Она рождена свободным гражданином, так что у неё нет ни номера, ни каких-то других татуировок.

— Я очень разочарована, Бона, — ее голос раздирает меня на куски, — то, что произошло вчера, подрывает мое доверие к тебе, — уголок ее рта чуть дергается, — и мою репутацию.

Мое тело само собой складывается пополам, отвешивая самый глубокий поклон, который возможен:

— Простите, госпожа директор, — я не смею разогнуться назад и, подрагивая, разговариваю с цветастым ковром с коротким ворсом, — Мне очень жаль, что я вас подвела.

Коробейникова тяжело вздыхает:

— Выпрямись.

Я молниеносно выполняю ее приказ, но так и не смею отвести взгляд от ковра.

— Шансы малы, — я слышу как позвякивает ее кружка о блюдце, — остался последний этап в сезоне. Не вытянешь сальто и там…

Она молчит, но мне совсем нечего сказать. Сглотнув, я поднимаю взгляд выше и упираюсь в её левое плечо. Так боковым зрением можно заметить её эмоции, не навлекая новый гнев за неуважительный взгляд глаза в глаза. Коробейникова неспешно подливает чай в свою изящную кружу:

— Вивьен сказала, у тебя есть несколько идей для нового номера, верно, Бона? — её голос не выдаёт никаких эмоций — ни недовольства, ни одобрения.

Я предательски вздрагиваю. Неужели Вивьен вообще слушает, что я ей говорю? Нужно собраться, это мой шанс:

— Это так, госпожа директор, — правая ладонь подрагивает и я аккуратно увожу её за спину.

Госпожа Коробейникова с лёгким вздохом отставляет от себя чашку с чаем:

— Как ты думаешь, вы сможете его поставить?

— Не знаю, — я прикусываю язык. Слова подобрать сложно, и я звучу явно неубедительно, — кхм, это… Пока лишь небольшие отдельные идеи. Вивьен, то есть, госпожа Драйзер мне не говорила, что вы заинтересовались этим. И я… Пока не думала о полноценном выступлении.

— Ясно, — она смотрит на меня тяжелым взглядом, — Я планирую дать тебе разрешение на постановку.

Кабинет словно покачнулся из стороны в сторону.

— Это правда? Вы не шутите? — сердце у меня в груди бешено колотится, собственный номер — предел моих мечтаний.

— Конечно, правда, — Олимпиада улыбается мне, вся её строгость тут же пропадает, — я всегда видела в тебе прекрасного хореографа. Некоторые преподаватели осуждают тебя за излишнюю самодеятельность, но я всегда считала, глупо думать, будто хоть немного одаренный рейб может нанести вред нашему государству, — ее лицо вдруг каменеет, а в глазах не остается и тени приветливости, — но, помни о нашем уговоре. Если провалишься на финальных просмотрах — о тренерстве можешь забыть.

Легкая дрожь пробегает по всему моему телу. Как бы я хотела, чтобы она не ошиблась во мне. Я сглатываю ком в горле и решаюсь на продолжение разговора:

— Госпожа Олимпиада, могу я задать вам вопрос? — получив ободряющий кивок, смело продолжаю, — почему вы хотите дать этот шанс именно мне?

Директор тяжело вздыхает и отвечает мне далеко не сразу.

— К сожалению, я не могу помочь всем своим талантливым девочкам. Каждый год мне приходится бороться за то, чтобы оставить вас у себя, а не передавать первому и второму филиалам. Ты не хуже меня знаешь, что у нас проблемы с финансированием. Мне становится всё труднее покупать новый материал. Хорошо ещё, что тебя никто брать не хотел.

— Из-за подозрения на инакомыслие? — есть хоть какие-то преимущества в моей подпорченной характеристике.

— Да, именно из-за этого, — она вдруг становится совершенно усталой, — Никто не хочет проблем в работе. Проще использовать более податливый материал, — госпожа Коробейникова встаёт из-за стола, чтобы налить себе свежую кружку чая, — Я же считаю, что это не даёт никакого развития спорту. Поэтому беру таких проблемных девочек как ты или Шила, — два кубика сахара звонко плюхаются в кипяток, — Я уверена, твоя постановка оставит свой след. У тебя свежий взгляд на программы, ты стремишься использовать новые редкие элементы, — Она возвращается к столу, — у тебя будут получаться прекрасные номера. Но для этого нужно очень много работать, ты понимаешь это?

Тоненькая ложечка постукивает о края её кружки.

— Конечно, госпожа Олимпиада. Я готова трудиться так усердно, как только нужно. Вы, ведь, знаете, наш спорт для меня это смысл моей жизни. Без него я ничто.

Она делает бесшумный глоток.

— Я рада, что ты это осознаешь, — чуть помедлив она продолжает, — И не забывай, если тебе все-таки удастся стать настоящим тренером, тебе позволят самой воспитывать своих детей, — в уголках её губ появляются неприятные морщины.

— Я помню об этом, госпожа директор, — не знаю, почему она думает, что это так важно.

— Прекрасно, — госпожа Коробейникова становится сама собой, — Можешь идти. Разрешение на работу с девочками я тебе пока дать не могу, но можешь начинать вынашивать планы на настоящий номер.

Я кланяюсь госпоже с искренней благодарностью и трепетом.

Шанс поставить свою хореографию — один из шагов в сторону карьеры тренера. Лучше этого ничего и представить нельзя. А что касается детей… Это вызывает у меня смешанные чувства. Рейбам нельзя воспитывать своих детей, они обязаны отдавать их государству, когда тем исполняется три месяца.

Большинство рейбов выросло без родителей, мы не имеем ни малейшего понятия о том, кто они и что из себя представляют. Я не чувствую себя ущербной из-за этого. Рейбство существует так давно, что семья потеряла для нас ценность. Очень редкие рейбы живут в семьях. Это либо дети тех, кто выделился особыми заслугами, либо рейбы, купленные хозяевами их родителей. Таких единицы.

Я думаю о собственных детях. Сомневаюсь, что смогу их воспитывать как следует, у меня ведь никогда не было семьи. Нужно ли мне это?

Дверь за моей спиной отходит в сторону, я тут же встаю полубоком, чтобы вовремя поклониться вошедшему, если он окажется не рейбом. Вивьен Драйзер, мой тренер, ухмыляется у входа. Небольшой рост совершенно не мешает ей чувствовать себя беспредельно выше всех остальных. Она подпирает тонкую талию руками с десятками колец, потирая спину, и небрежно потягивается:

— А, Олимпа, уже чаёвничаешь без меня, — Вивьен, никак не реагируя на мой поклон, плюхается на диванчик и забрасывает крепкие ноги в высоких жестких сапогах прямо на спинку.

Откинув голову назад она стреляет в меня коротким уничижительным взглядом. Делаю вид, что не замечаю этого, оставаясь в низком поклоне.

Госпожа Коробейникова одобряюще мурчит и одним легким движением ладони высылает меня из кабинета. Удивительно, как настолько жёсткая и собранная женщина, может с таким удовольствием переносить общество разболтанной ленивой Вивьен. Если бы не мои победы, Драйзер вряд ли удалось бы удержать место старшего тренера в нашей школе. Даже со всей доброжелательностью директора.

Вечерний поезд несёт меня в сторону четвертого округа. Вообще-то нас не принято отпускать из спортивного центра, но два года назад мне выписали разрешение за заслуги перед школой и примерную учебу. В тот год в командном зачёте мы выиграли кубок страны, а в индивидуальном я взяла первое место. Шила осталась всего-лишь на пятом, Бесноватый взбрыкнул прямо в начале её программы.

Как только мне выписали пропуск, я сразу стала ездить на открытые вечеринки рейбов из четвертого округа. Спустя время у меня появились друзья и теперь выходные я провожу у них. Все они государственные рейбы, работающие на ближайших заводах. Уже больше года я останавливаюсь у Фабиана, моего парня.

Поезд прибывает к нужной станции. Я выхожу и с удовольствием вдыхаю сыроватый вечерний воздух. Мне не терпится оказаться рядом с Фабом, поэтому решаю сократить дорогу через небольшой полужилой район. Я довольно часто так делаю, Фабиан всегда ругает меня за это. На этих глухих неосвещенных улицах можно встретить кого угодно.

Привычным шагом иду по узким улочкам. За моей спиной раздаются тяжелые шаги. Нехорошо. Не оборачиваясь, пытаюсь ускорить шаг и чувствую легкое покалывание в руке. Надеюсь, мне это показалось.

Я вскрикиваю от неожиданности. Небольшой разряд электрического тока проходит через браслет. Реальность превращается в настоящий кошмар. Оборачиваюсь к преследователю, сжимая правую руку, мне уже ясно, что у него есть регистратор, так что сбежать не удастся.

Напротив огромный парень. Он подходит чуть ближе, и я узнаю его. Это Редж. Государственный рейб с номером Е26—90. Охотник за головами. Такие как он крадут государственных рейбов, перебивают им знаки и продают на черном рынке.

— Так-так… Будет с кем развлечься, — Редж скалится мне отвратительной улыбкой. У него нет трех передних зубов, а лицо изрезано мелкими шрамами. Говорят, на фабрике в детстве его избивали смотрители.

Я хочу закричать, но от ужаса пропадает голос. Редж хватает меня за руку и тащит в ближайший закоулок. Мне удается вырвать руку из его грубой ладони, но он ударяет меня по щеке и отталкивает к стене. Регистратор угрожающе потрескивает. Мне не спастись.

Терен II

Иногда я плюю на все свои обязанности и приличия и уезжаю покататься. Хотя, нет, это сказано слишком громко. На самом деле я не могу наплевать ни на то, ни на другое, но иногда всё же удается выкроить достаточно времени на прогулку.

Вот и сейчас я наслаждаюсь возможностью управлять автолётом. Машина плавно рассекает тёплый летний воздух, не издавая при этом ни звука. На небе нет ни облачка и поэтому всё, абсолютно всё, начиная от панели управления и заканчивая самыми укромными уголками заднего сидения, залито приятным солнечным светом.

Мой маршрут никогда не меняется. Укромными дорогами добираюсь до четвертого округа и включаю невидимый режим. Это огромный спальный район, в котором живут люди совершенно разного достатка. Из-за массивности он был неофициально разделен на три области: 4а, 4b и 4с. Я еду в 4с. Он находится на границе с пятым округом, там живут государственные рейбы, работающие на соседних заводах и обслуживающие магазинчики и парикмахерские четвертого округа.

Направляюсь в самые трущобы. Улицы здесь обычно пустынны. По обеим сторонам тянутся одинаковые унылые домишки с запыленными окнами. Стараюсь как можно быстрее миновать их, я живу во втором округе, и дела четвертого меня совсем не касаются.

Наконец появляется цель моего путешествия — огромный пустырь, окруженный плотной цепью старых деревьев. Совершенно безлюдное место, идеально подходящее для моего развлечения.

Ужасно люблю гонять «по-старинке», на колесах. Настоящих колесах, которые катятся по земле, а не парят над ней. Вот зачем я купил эту ретро модель. Когда узнал, что у неё есть эта чудесная функция, понял, что пропал навсегда. Это лучшая машина на свете. Продавец думал, колеса — это совершенно бесполезный каприз, но он жестоко ошибался. Лучше этого ничего нет.

Включаю музыку погромче (старый английский рок, люблю язык, каким он был раньше) и перевожу свою красавицу в заветный режим. Слышится мягкий шорох колес, в зеркало заднего вида отлично видно столб пыли, поднимающийся за мной. Я делаю несколько рискованных маневров, управление просто идеально.

Накатавшись вдоволь, припарковываюсь в тени деревьев. Вечереет, воздух наполнен свежестью, и мне хочется заняться чем-то новым. Решаю прогуляться поблизости от домов рейбов. Довольно рискованная затея, но мне нечего опасаться. Я часть богатого семейства Громбольдтов, так что у меня есть регистратор. Небольшой прибор, на расстоянии считывающий информацию с браслетов рейбов: пол, возраст, номер, владельца. Эта штука позволяет мне управлять потоками тока, проходящего через их браслеты, так что никто из рейбов не решится напасть на меня.

Я дохожу до самой кромки рощи и останавливаюсь в её тени. Первый раз иду (буквально, ногами!) по территории рейбов. Немного жутковато. Какие тайны могут скрывать эти пыльные улицы? Любопытство и скука берут свое, и я направляюсь прямо к ближайшей группке домов. Они выглядят совсем заброшенными. Мне даже жаль, что здесь никого нет.

Прохожу дальше сквозь лабиринт узких улиц. Неожиданно до меня долетают звуки негромкой борьбы. Не спешу заглянуть в ближайший темный переулок и напряженно прислушиваюсь. Слышится приглушенный женский вскрик, этого я выдержать не могу. Достаю регистратор и вбегаю в переулок.

— Отвали от меня! — девушка пытается вырвать руку из лап огромного парня.

Парень выпускает её и тут же наотмашь бьет по щеке и с силой отталкивает от себя. Она ударяется о стену с глухим неприятным звуком. Воздух буквально вырывается из её груди. Длинные голубые волнистые волосы разлетаются по её плечам. Она прижимает ладонь к разбитой щеке.

— Оставь её, — мой невероятно спокойный голос заставляет вздрогнуть их обоих.

Я уже знаю, что они рейбы.

— Чего?! — орёт громила.

Его отвратительная морда поворачивается ко мне. Лицо, полное недоумения и злости. Похоже, не часто он встречает здесь отпор.

— Вали отсюда, — тихо отвечаю ему.

Такой мордой меня не испугать, я здесь в наилучшем положении.

— Да ты знаешь, с кем разговариваешь, щенок?! — парень вне себя от злости, он разворачивает ко мне всю огромную тушу, но мои слова заставляют его остановиться.

— Знаю, E26—90. Ты бы убрался отсюда поскорее.

Парень неуверенно отступает на шаг назад.

— Пугнуть меня решил? — он не сбавляет оборотов, но подходить ко мне не решается, — щас я тебя тоже пробью по своему аппарату.

Он щелкает регистратором, но ничего, конечно же, не происходит. Я не рейб, у меня нет регистрационного номера. Для верности он щелкает ещё раз. И тут до него доходит. Меня тянет рассмеяться от того, как меняется его лицо, но я заставляю себя сохранить непроницаемое спокойствие. Громила раболепно кланяется мне и начинает нервно лепетать:

— Простите господин, я не знал, я не понял, что она ваша, я думал так, ошивается здесь, я… — он сбивается, и капельки пота появляются на его широком лбе.

— Вали уже куда-нибудь подальше. И чтобы больше тебя здесь не было.

— Да, да, конечно, ещё раз простите, — с невероятной для такой махины скоростью, он скрывается в темноте переулка.

Я остаюсь один на один с девушкой. Всё это время она стояла не шелохнувшись. Ей наверняка чертовски страшно, но она никак не показывает этого. Просто смотрит на меня в упор лиловыми глазами и безмолвно ожидает того момента, когда я решу ее судьбу. Я сразу узнал её. Это та самая гимнастка с голубыми волосами. Регистрационный номер S73—13. Сейчас она полностью в моей власти. В отличие от громилы, она сразу поняла, что я не рейб. У меня в руках регистратор, а значит бежать от меня бесполезно. Одно нажатие кнопки и она получит разряд тока. Громила испугался меня, значит я не охотник за головами из их шайки.

Я подхожу к ней и молча отнимаю руку от лица. На её ладони немного крови. Видимо содрала кожу, когда он грубо толкнул её к стене. На щеке виднеется красная отметина от его руки. Я вижу, что она наблюдает за моими руками, видимо думает, что я её тоже ударю.

— Идём, — отпускаю её руку и жестом приказываю следовать за мной.

Она молча повинуется. А что ещё ей остается делать? Государственные рейбы не принадлежат какому-то конкретному человеку, но им приходится подчиняться любому, у кого есть регистратор. За порчу гос имущества мне ничего не будет. Максимум возьмут небольшой штраф. Другое дело личные рейбы, вот за них светит серьёзное судебное разбирательство и большие штрафы, так что их редко кто-то трогает, кроме собственных хозяев. Гимнастка идёт со мной рядом, взгляд её блуждает по пустым окнам домов. Интересно, о чём она думает?

Я подвожу её к самой роще и веду сквозь неё. Мы подходим к моей машине, и я открываю заднюю дверцу:

— Садись.

Я закрываю за ней дверцу и обхожу машину, чтобы сесть рядом.

Сажусь не слишком близко к ней. Она смотрит на меня напряжённым взглядом, от меня можно ожидать чего угодно.

— Как твоё имя? — спрашиваю у неё и нажимаю одну из кнопок на панели управления.

— S73—13.

Я впервые слышу её голос. Тихий и приятный. И никакой нарочитой почтительности.

— Это я знаю. Как твоё настоящее имя. Вы ведь называете друг друга не по номерам?

Честно говоря, не знаю, есть ли у них нормальные имена или нет. Я боюсь, что выставил себя дураком, но она отвечает вполне спокойно.

— Да, конечно. Моё имя Бона.

Бона. Всего четыре буквы. Никогда не слышал такого имени раньше. Видимо, его используют только для присвоения рейбам.

Я открываю панель прямо перед собой и достаю оттуда салфетку и небольшой флакон. Это регенезим. Прекрасно заживляет ранки. Молча беру её за запястье и разворачиваю кисть ладонью вверх. Она инстинктивно пытается отдернуть руку, но я оказываюсь сильнее. Обработав одну руку, принимаюсь за вторую. Неплохо было бы протереть им и её щеку, чтобы не было синяка, но я не рискую прикасаться к её лицу, чтобы не испугать её, и поэтому просто протягиваю ей салфетку:

— Протри этим лицо.

Молча она исполняет мою прихоть. И тут я впервые вижу эмоции на её лице. Она с величайшим удивлением осматривает свои ладони. От повреждений не осталось и следа.

— Это регенезим. Он залечивает раны. У вас, наверное, такого нет.

Вместо ответа она лишь отрицательно качает головой

Я не знаю, что сказать и выхожу из машины. Выпускаю её, но она не уходит. Вспоминаю, что я всё ещё повелитель этой ситуации, так что она никуда не денется.

— Можешь идти, — подсказываю я ей.

Она похоже не верит своему счастью. Быстро поворачивается ко мне спиной и делает несколько шагов в сторону рощи. Я окликаю её и бросаю тюбик регенезима:

— Возьми, пригодится.

Она чуть заметно кивает и быстро скрывается в роще.

Бона III

Я бегу так быстро, как только могу. Лучше поскорее убраться отсюда, пока не появились другие охотники за головами. Добежав до более менее освещенных улиц перехожу на шаг и пытаюсь отдышаться. Сердце бешено колотится. С ужасом думаю, что было бы со мной сейчас, не окажись там этого странного свободного с регистратором. И кто он такой? Регистратор у него был явно не «черный». Он не из охотников, это ясно, иначе Редж не пришел бы в такое замешательство.

Я сворачиваю за угол и сажусь на траву, спиной прислоняясь к стене одного из домов. Нужно успокоиться прежде, чем идти дальше. Не хочу, чтобы Фабиан видел меня в таком состоянии. Сразу начнутся расспросы о том, что произошло, а мне совсем не хочется рассказывать ему, как я по своей глупости решила сократить дорогу и угодила в лапы к Реджу.

С подобными прогулками будет покончено. Хватит с меня и одного раза. Я рассеянно верчу в руках тюбик регенизима. Думаю об этом странном парне. Дорогой костюм, крутая тачка, регистратор. Он явно не из простых свободных граждан. Что он забыл в этой дыре? Что если он начал следить за нами? Нет, это невозможно. Ведь, зачем тогда ему помогать мне и выдавать себя?

Ладно, сейчас можно и не думать об этом. Мне еще нужно припрятать регенизим, чтобы Фабиан не увидел его до поры до времени. Карманов у меня нет, и я не могу придумать ничего лучше, кроме как запихать маленький тюбик в свой грязный сапог. Вряд ли там его кто-нибудь заметит. Встаю с травы и отряхиваю спортивный комбинезон. Зря я надела его. Местные рейбы теперь сразу видят, что я не из их серии. По дороге меня сопровождает гимн Бейлов и девиз «Always Right». Точки общего вещания расставлены по всему 4с. Люди здесь слушают наставление о «нужных местах» каждый день, также как и мы в пятом секторе.

Прежде чем постучать в дверь Фабиана, поправляю волосы и делаю глубокий вдох. Заношу руку над дверью и тут замечаю, что она не заперта. В этом нет ничего необычного. Здесь все знают друг друга, и красть совсем нечего. Все дома одинаковые со стандартным набором мебели и предметов домашнего обихода.

Я захожу внутрь и запираю дверь за собой. Не люблю, когда кто-то приходит без стука. В воздухе витает запах жареного бекона. Предвкушая горячий ужин, вхожу в маленькую кухню.

В доме на полную мощность играет старенькое радио, которое Фабиан выменял на талоны на горячую воду. Он громко подпевает и одновременно переворачивает бекон на сковородке. Я не спешу обратить на себя его внимание. Хочу полюбоваться на его мощную спину и плечи. И ещё подольше послушать, как он поет.

Петь он совершенно не умеет и делает это так смешно, что я практически никогда не могу удержаться от смеха. Вот и сейчас выдаю себя очередным смешком. Он оборачивается и сразу же замолкает. От его укоряющего взгляда мне становится еще смешнее. Фабиан на голову выше меня и раза в два шире в плечах. Он очень хорошо сложен и, не знай я, что он инженер, решила бы, что он — один из спортивных гимнастов. На его виске виднеется номер I52—84, выбитый яркой оранжевой краской. Коротко стриженые апельсиновые волосы с несколькими зелеными прядями. Глаза у него разные — правый салатовый, левый — янтарный. Тоже разноцветье и в его татуировке: сплетение безумных кругов с острыми краями на левой стороне лица.

Сочетание двух цветов встречается очень редко. Это результат генетических экспериментов, которые проводились над рейбами много лет назад. С такой внешностью Фабиан сразу же бросается в глаза. По нему сохнет добрая половина местных девчонок. Ещё бы. Гора мышц с яркими разноцветными глазами в сочетании с прозорливым умом и невероятным обаянием. Действительно трудно устоять. Вот и я не смогла. Фабиан сам подошёл ко мне, а мне оставалось лишь следовать за ним.

Я даже не пытаюсь остановить смех. Фабиан тоже не может сдержать улыбки. Он крепко обнимает меня и пытается поцеловать, но я уворачиваюсь:

— Наш ужин сейчас пригорит.

Он тут же отворачивается к плите и начинает колдовать над сковородой, громко выражая недовольство:

— Могла хотя бы «привет» сказать. Иногда мне кажется, ты тут из-за жратвы.

Это задевает меня, и я спешу исправить положение:

— Я могу вообще не есть.

— Ну-ну.

— Можешь не верить, но я ем эти горелые яйца только лишь потому, что их приготовил ты.

Он стоит ко мне в пол-оборота, и я прекрасно вижу улыбку на его лице:

— Если бы ты готовила эти горелые яйца, от них остались бы одни угли.

Он ставит тарелку на стол и садится напротив меня. Я тут же вскакиваю с места, чтобы как можно быстрее подать ему вилку и нож и поцеловать в лоб прежде, чем он примется за еду. Покончив с беконом, собираюсь встать из-за стола, но он опережает меня.

— Постой, у меня есть кое-что для тебя.

Не без гордости он открывает холодильник и достает веточку белого винограда.

— Не может быть!

Из фруктов нам дают только яблоки и бананы, да и то по праздникам. А тут виноград. Я даже боюсь его пробовать.

Фабиан доволен произведенным эффектом. Он делит виноград на две равные горсточки, и мы угощаем друг друга. Сегодня у нас настоящий пир по меркам рейбов.

Замечаю мятую бумагу на подоконнике.

— Это что, бумага? — удивляюсь я, что-то бумажное попадает к нам в руки очень редко.

— Нет, — Фабиан морщится, — бумага для них была бы слишком дорогой. Это переработка. От партии «Прогресс».

— Ух ты! — я протягиваю руку, чтобы рассмотреть листовку, — Неужели они наконец-то получили разрешение вещать за пределами третьего сектора?

Фабиан посмеивается, собирая кости от винограда:

— Быстрее мы сами добьёмся свободы, чем они смогут заявить о себе в наших секторах. Мне его передал Клод, «Прогрессовцы» смогли раздать пару сотен в третьем.

Я помогаю ему убрать со стола:

— Это лучше, чем ничего. Всё-таки «Прогресс» хочет нас уравнять в правах.

— Не будь такой наивной, — он с силой хлопает крышкой ящика, за которым скрывается ведро для мусора, — Разговоры «Прогресса» о нашей свободе — всего лишь их способ привлечь внимание и получить депутатские билеты. Эти люди, — его кулаки невольно сжимаются, — поднимаются за наш счёт, также, как и остальные свободные.

Лучше не продолжать. Фабиан терпеть не может всех политиков, даже партию «Прогресс», хотя они предлагают программу равных прав для свободных и рейбов. Его слова не так уж далеки от правды. Партия работает больше десяти лет, но едва ли продвинулась в своём деле. Кроме того, что её члены получили депутатские места. Им всё также нельзя размещать информацию за пределами третьего сектора, а ведь именно за ним живут и работают большинство рейбов.

Ночью почти не сплю. Просто обнимаю Фабиана и прислушиваюсь к его ровному дыханию. Что ждёт нас впереди? Семья это не для рейбов. Нам никогда не позволят жить вместе, такие вот выходные — всё что у нас есть. Допустим, мы будем встречаться еще несколько лет. Пусть даже у нас родится ребёнок. Семьи всё равно не будет. Ребёнка заберет государство, и мы его больше никогда не увидим. Если я стану тренером, смогу оставить ребёнка, но жить вместе с Фабианом мне всё равно не позволят. Сердце сжимается от боли. Почему я не могу каждую ночь проводить с тем, кого люблю? Почему это доступно лишь свободным? И почему я рождена рейбом? Я не человек, всего лишь собственность государства. Но ведь я мыслю и чувствую также как и свободные, так почему я должна так страдать?

Утром Фабиан уходит по своим делам. Я никогда не спрашиваю его, что он будет делать. Захочет — скажет, а если и не говорит, значит так нужно.

— Я сегодня буду поздно, только ближе к вечеру. Проведешь собрание без меня? — он обнимает меня перед тем как уйти.

— Да, конечно, я справлюсь, — улыбаюсь ему и закрываю дверь.

Теперь до самого обеда я предоставлена сама себе. Один на один с домом Фабиана. Неторопливо убираюсь в комнатах, а потом выхожу во двор. Он у нас общий с ещё одиннадцатью домами рейбов. В нём полно сорняков, парочка невысоких деревьев с бедной листвой и сломанные качели. Здесь редко кто-то бывает кроме меня. Остальные предпочитают проводить время за стенами домов, в 4b и 4а.

Я выношу тряпку из дома, расстилаю на траве и устраиваюсь поудобнее ближе к центру площадки.

Когда смотришь на небо, многие вещи кажутся такими мелкими и незначительными. Его синева завораживает. Можно вечно смотреть вглубь. В голове проносятся мысли обо всём, что я делаю. Это ведь совсем немного. Только занятия, да дни здесь, в доме Фабиана. В который раз убеждаюсь — то, что мы делаем — не зря. Фабиан хочет изменить нашу жизнь. Он говорит, мы можем и должны жить по-другому. Наверное, он прав.

Терен III

Всю неделю только и думал, что об этой неожиданной встрече с гимнасткой. Такого я никогда и представить не мог. Она была так беззащитна и покорна судьбе. Впрочем, как и все рейбы…

Не знаю, чем себя занять. Ничего не тянет делать. Даже в сети ни с кем не общался на этой неделе. Мне хочется вновь увидеть её, но это глупо. Зачем мне искать встреч с рейбом, если я могу просто купить его? Купить. Может быть, и правда купить себе рейба? Через полгода мне будет 21. По такому случаю в богатых семьях принято дарить рейбов. Многие покупают себе моделей, спортсменов, каких-то заметных рейбов. Насколько мне известно, никто еще не покупал себе верховых гимнасток, так почему бы не стать первым? Гимнастка будет моей, и я смогу в любое время насладиться её присутствием. Эта идея вдохновляет, и я решаю посмотреть несколько видео с её выступлений перед сном.

Пусковик настойчиво вибрирует. Не до конца проснувшись, я нажимаю на кнопку, и в воздухе появляется сообщение от Фредди:

«Нужно срочно поговорить. Ты можешь?»

Сонно потираю глаза и отправляю ему запрос на видеосвязь. Передо мной появляется голова Фредди.

— Я тебя разбудил? — спрашивает он взволнованным голосом.

— А сам как думаешь? — бросаю недовольный взгляд на часы, всего 7 утра.

— Извини.

— Проехали, что там у тебя? — потягиваюсь в кровати и внимательно рассматриваю его. Странно, вид у него потрепанный, глаза красные, словно он ещё не ложился.

— Я решил, что куплю на двадцатиоднолетие.

— Дай угадаю, рейба-модель, как там её? К25—6В?

— Нет, — он решительно качает головой, — я хочу гимнастку.

От неожиданности я прерываю зевок и окончательно просыпаюсь.

— Ты серьезно?

— Да, — его лицо мрачное, словно мы на сложной деловой встрече.

Не знаю, что и сказать. На такое я никак не рассчитывал.

— Какую?

— Не знаю ещё, — он нервно закусывает губу, — я хочу, чтобы ты помог мне выбрать. Ты же поможешь?

— Да, конечно, Фред, — я абсолютно серьезен снаружи, но не внутри.

— Спасибо огромное, Терен, — он облегченно кивает.

— Когда поедем смотреть?

— Не знаю, потом посмотрю, когда будет удобнее. Ладно, пойду я спать.

— Ты что еще не ложился?

— Нет, — он опускает глаза, — я всю ночь их выступление пересматривал.

— Ну ты даешь…

— Ага, — на лице Фредди появляется смущенная улыбка, — ладно, пока.

— Давай.

Фредди исчезает из моей комнаты, но не из мыслей. Нужно сделать так, чтобы он не купил мою гимнастку. Пусть берёт кого хочет кроме неё. Лихорадочно думаю, что бы такое предпринять. Нужно переговорить с руководством спортивного центра раньше него. Я как-нибудь улажу это дело.

Уже через час автолет несёт меня в пятый округ. Хочу как можно скорее разделаться со всем этим. Немного волнуюсь, всё-таки никогда раньше не оформлял договор о покупке рейба. Бросаю взгляд за окно машины, но пейзаж там совсем безрадостный, дождь льёт как из ведра на безликие дома четвертого сектора, надо мной нависает мрачное небо и всё вокруг кажется угрюмым. Настроение у меня совсем паршивое.

До кабинета местного директора добираюсь без приключений. У гимнасток сейчас тренировки в самом разгаре, так что в бесконечно длинном коридоре я не вижу никого. Кроме тощего жутко гладко причесанного рейба, который ведет меня к нужной двери.

Больше всего боюсь встретить мою гимнастку. Мне почему-то кажется, я не смогу спокойно смотреть ей в глаза. Это странно. Она ведь рейб, по-хорошему меня не должно волновать, что она там себе подумает.

Меня приглашают в кабинет директора, и я оказываюсь в кресле напротив женщины не самого изящного телосложения. Вид у неё довольно суровый.

— Добрый день, господин Громбольдт, чем могу быть полезна? — голос у такой же жёсткий, как и выражение лица. У меня мелькает мысль, что с рейбами по-другому и нельзя.

— Добрый день, госпожа Коробейникова. Прежде всего, я хотел бы выразить вам благодарность за ваш труд. Каждый год вы дарите нам прекрасные выступления. Ваши рейбы заслуживают восхищения, — я всегда начинаю переговоры с комплимента, поэтому меня так любят партнеры отца.

— Благодарю вас. Но боюсь, что они не так хороши, как рейбы первого и второго филиалов, — она вздыхает, — Таким филиалам как наш всегда не достаёт финансирования.

Я отмечаю, что директор не так проста, как показалось в начале. Она тоже знает, куда нужно бить. Киваю:

— Вы, безусловно, правы, однако, республика не может как следует поддерживать такое большое количество филиалов, по крайней мере, пока.

— Вы многого не знаете, господин Громбольдт… — она многозначительно молчит и продолжает, — Так что привело вас сюда?

— Дело в том, — большие пальцы сжатых ладоней сами собой накручивают круги вокруг друг друга, — что я хочу приобрести одного из ваших рейбов, — от волнения в горле у меня пересыхает.

— Вот как? — она вскидывает брови, — боюсь, они не продаются, — её быстрый резкий ответ совсем мне не кстати, — я растила их столько лет не для того, чтобы распродать поодиночке в частные руки.

Такого ответа я не ожидал, но сдаваться не в моих правилах:

— Я готов заплатить любую сумму, — пора ходить с козырей, — Возможно вы не знаете, но я — член семьи Громбольдт, мы владеем «Громбольдт Медиа».

— Я прекрасно знаю, что вы влиятельный человек, господин Громбольдт, — она устало кивает, будто таких покупателей ей приходится отшивать по несколько раз в день, — И нисколько не сомневаюсь в вашей покупательской способности. Однако ответ мой остается прежним, они не продаются.

Я едва успеваю открыть рот, чтобы сказать хоть что-то против, но она опережает меня:

— Почему бы вам просто не приобрести ложу? Сезонный билет? В этом случае у вас всегда будут лучшие места, мы обеспечим всё для вашего комфортного пребывания, — внезапная доброжелательная улыбка вводит меня в ещё больший ступор.

— Сезонный билет это неплохо, но…

— Ответьте мне на один вопрос, — Коробейникова впивается в меня острым всепроникающим взглядом, — Зачем вам гимнастка?

Я не знаю, как объяснить этой женщине, зачем мне гимнастка и поэтому просто молчу. Она вздыхает и наливает мне чай.

— Вот видите, она вам ни к чему, — тон её становится ещё более приторным, чем чай, — Вам наверняка понравилась какая-то конкретная девочка, не правда ли?

Мне ясно, что скрывать правду с этой невероятно опытной женщиной бессмысленно, поэтому решаю говорить напрямик.

— Её номер S73—13, — мой голос становится прежним.

— Достойный выбор, — Коробейникова понимающе прикрывает глаза, — Она одна из лучших в моей школе. Каждый год другие филиалы пытаются выкупить её у меня, — вновь многозначительная пауза, — Денег не хватает, поэтому мне приходится постоянно что-то выдумывать, чтобы не потерять лучших гимнасток, — она шумно отпивает чай из своей кружки, — так ложа вас устроит?

Чёртова ведьма.

— Я не верю, что её нельзя купить, — так просто я не уступлю, всему есть своя цена.

— Бону?

— Да.

— А я вас уверяю, что эту птичку вам лучше держать в моей клетке, — голос Коробейниковой вновь становится предельно жестким, — Если вы её выкупите, она больше не сможет петь. Её жизнь — верховая гимнастика, без всего этого она погибнет. И вы будете страдать. Вам ведь нужен рейб, которого не стыдно показать в обществе, верно? С гимнастками такого не выйдет. Они слишком мало общаются с внешним миром, не умеют себя вести и обслуживать людей. Гораздо лучше будет оставить её здесь.

— Но я бы хотел видеть её как можно чаще, — мне самому противен собственный жалостливый тон.

— Думаете, вам будет о чем поговорить? — она снисходительно улыбается, — У этих девчонок совсем узкий кругозор, они не обучаются ничему, что помогло бы им поддержать беседу с таким человеком как вы.

— Я просто хочу смотреть на неё, — пусть она знает самую бесстыдную правду, вдруг это поможет.

— И это всё, что вам нужно? — её голос становится заметно теплее, — Мальчик мой, в таком случае, я знаю, как вам следует поступить! Вы выкупите ложу на особом условии — безграничное пользование. То есть вы приезжаете, когда вам будет угодно и наблюдаете свою любимицу во время тренировок, а не только на самих выступлениях!

— А она будет видеть меня? — кажется, мы уже вышли на какие-то интересные условия.

— Это на ваше усмотрение, — она кивает, — Ложа может быть скрыта от глаз спортсменов, если вы этого захотите.

Мне нужно немного времени, чтобы обдумать её слова. Притворяюсь, что решил подбросить ещё сахара в чай и насладиться напитком. Просчитав десяток ходов, иду на согласие:

— Я не хочу, чтобы она меня видела и вообще знала о моём существовании.

Коробейникова улыбается довольной, почти искренней улыбкой:

— Поверьте мне, она ничего не узнает. Точнее, она будет знать только то, что мы с вами позволим ей узнать, — она весело грозит пальцем невидимым рейбам у меня за спиной.

— Тогда… — отпиваю ещё немного гадкого чая, — Я, наверное, согласен на ложу.

— Вот и прекрасно, — она делает несколько движений рукой на столе и передо мной загорается документ.

Я расписываюсь на крышке стола, и договор исчезает.

— Деньги можете перечислить в течение недели, — Коробейникова вежливо кивает.

Это время мне совсем ни к чему. Сумма не маленькая, но для моего ежемесячного счёта совершенно посильная.

— Скажите ваш счёт. Я перечислю сейчас.

Она называет свой номер, и я отправляю ей деньги с помощью пусковика.

— С вами очень приятно иметь дело, господин Громбольдт, — она легко пожимает мне руку.

Эта женщина была бы лучшим переговорщиком в нашей компании.

Фабиан

Жаль, что приходится оставлять мою девочку одну, но ничего не поделаешь. В другие дни у меня просто нет времени на эти поездки. Я закрываю её дома и выхожу на улицу.

Здесь ещё никого нет. Все хотят поспать подольше после трудной недели.

Иду на станцию и сажусь в Гигаполивский Экспресс. Он ходит каждые 20 минут, пересекая все округи города. Самый быстрый способ добраться до любого места. В поезде звучит сообщение Бейла и «Alway Right». Я знаю его слово в слово.

Через 30 минут я уже в седьмом округе. Здесь занимаются первичной обработкой полезных ископаемых. В основном это нефть, уголь, древесина. А ещё здесь несколько домов престарелых для рейбов.

Станция находится в небольшом селении. Я быстро выхожу за его пределы и иду по пыльной дороге. На небе ярко светит солнце, ослепляя меня. Тяжёлые сапоги поднимают пыль с дороги, а по спине градом бежит пот, но я продолжаю идти.

Когда-то давно я ходил по этой дороге каждый день. Тогда я был еще свободен.

Моя мать работала здесь, в седьмом округе. Она занималась шитьем на одной из фабрик. Они жили в совсем крошечном секторе, в который редко наведывались проверяющие из свободных. Главное, чтобы все на работу выходили, а остальное их не особо интересовало.

Маме удалось укрыть меня от глаз надзирателей. Всё шло здорово, пока мне не исполнилось восемь. Тогда мне уже пора было начать получать хоть какое-то образование. Мама хотела, чтобы мы сбежали из Гигаполиса куда-нибудь на север или ещё дальше. Там мы могли бы найти других беглых рейбов и жить с ними. Мы уже почти всё подготовили для побега, но мама неожиданно заболела. Из-за этого она даже не смогла ходить на работу, так что к нам вскоре пришли свободные. Они не могли не заметить моего существования, хоть я и попытался спрятать всё, что могло выдать нас.

В тот день я бежал по этой самой дороге. И точно также пекло солнце, и пыль поднималась с дороги. Только вот далеко убежать я так и не смог. Меня поймали и зарегистрировали. Нацепили браслет, сделали несколько наколок, занесли в реестр, провели диагностику и направили обучаться инженерному делу. К серьезным проектам меня, конечно, никогда не подпустят, но кое-какую работу нашли.

Матери сильно досталось из-за меня. Да и не только ей. Соседкам тоже пришлось несладко, они ведь знали, что я здесь живу, но никто из них не донёс на нас. В таких маленьких жилых секторах люди стараются помочь друг другу. Мы все как одна семья.

После того, как меня забрали на обучение, я не видел эти места двенадцать лет. Лишь когда мне исполнилось двадцать, мне дали разрешение на свободное передвижение в пределах города в нерабочее время.

Последние два года стараюсь как можно чаще приезжать сюда. Воспоминания вдохновляют меня продолжать борьбу. Когда я вижу мать, понимаю, всё, что я делаю — действительно нужно. Нужно ей и другим людям, другим рейбом. В конце концов, кто ещё сможет это сделать?

Наконец-то добираюсь до цели своего путешествия. Дом престарелых для государственных рейбов номер три. В здание я не захожу, погода хорошая, значит мама должна быть где-то на улице.

Так и есть. Она сидит на лавочке в тени одного из деревьев. Я подхожу к ней и заговариваю первым.

— Привет, как твое здоровье? — пыль скрипит у меня на зубах.

— Здравствуй, Фабиан, — она улыбается мне своими подслеповатыми глазами, — ничего, не жалуюсь. Присаживайся.

Я устраиваюсь на скамье рядом с ней и молчу. Слишком много мыслей мечется в моей голове, так что я не знаю с чего начать. Она машинально оттягивает рукава старого застиранного платья, пытаясь прикрыть десятки шрамов от наказаний на руках. Но это совершенно бесполезно, рукава доходят лишь до трети предплечья.

— Что-то ты стал слишком часто навещать меня в последние дни, — её теплый голос согревает меня, о чем бы она ни говорила.

Я отхаркиваю комок пыли на землю.

— У меня появилось больше времени.

Она поворачивает ко мне бледное лицо с яркими голубыми глазами, и смотрит строго и спокойно:

— Не обманывай меня. Это невозможно.

— Я… — кажется, скрывать свои чувства и мысли от неё мне так никогда и не удастся, — Мне нужна твоя поддержка.

Она вздыхает:

— Ты так и не бросил это дело?

— Нет, конечно, нет, — я энергично киваю и понижаю голос, — Сегодня вечером мы получим первую партию оружия.

Она устало отклоняется на моё плечо и шепчет в самое ухо:

— А что дальше? Сколько вас? Где вы возьмете деньги?

Я вздрагиваю. Она как всегда зрит в самый корень.

— Нас больше, чем ты думаешь. И люди всё прибывают. А деньги… Каждый делает всё, что может, мы что-нибудь придумаем.

— Ох, Фабиан, я не хочу потерять тебя, — она судорожно сжимает мою руку сухой ладонью и вздыхает, — второй раз я этого не переживу.

Эмоции переполняют меня. Ужасно сложно оставаться вот так на месте, когда хочется вскочить и прокричать на весь мир о своём деле, о своих идеях! Вместо этого я просто шепчу ей в ответ:

— Но, мама, я делаю это для тебя, для нас. Я тебе обещаю, ты умрешь свободным человеком.

Мама потирает лоб узкой костлявой ладонью, делая вид, что убирает волосы с лица:

— Я всегда знала, ты очень смышленый мальчик, но пойми, ты слишком незначительный человек в этом городе.

— Мама, прошу тебя. Мы об этом уже говорили, — на меня нападает такая тоска, что хочется встать и уйти.

— Прости, — она сжимает мою руку, словно чувствуя, что я готов покинуть её, — Давай сменим тему. Как там твоя подруга? Новая не появилась?

Я невольно морщусь от этого вопроса:

— Нет, и не появится. Я люблю Бону.

Она машинально отодвигается от меня.

— Тогда почему ты до сих пор не привел её ко мне? Чего ты боишься? Не уверен, что я одобрю твой выбор?

— Дело не в этом… — я нервно покусываю губы, — она ещё не готова.

Я вообще не уверен, сможет ли Бона понять мои чувства, ведь она не представляет, что такое семья и родители.

— Не готова к чему? — мать снова придвигается, чтобы прошептать мне, — К тому, чтобы возглавить твою революцию? А ты уверен, что ей это по силам?

— Мама, ты совсем не знаешь Бону! — мне едва удается оставаться на месте, — В ней столько страсти! Нужно лишь суметь зажечь в ней этот огонь, — я делаю паузу, не хочется этого признавать, но всё же, — В ней есть то, что мне недоступно.

— Вот как? — мама недоверчиво заглядывает мне в глаза, — И что же это?

— Я могу лишь заложить в рейбах какую-то идею, — пытаюсь руками обрисовать всю глубину своего замысла, — а она может гораздо больше. Она вдохновляет и вселяет надежду. Если бы ты хоть раз услышала её, когда она говорит на нашей трибуне! В глазах этих безразличных людей появляется сочувствие. Они не только верят в необходимость перемен, они начинают верить и в то, что они в силах привнести эти перемены в нашу жизнь.

Мама молчит, также как и я. Может быть, она просто не хочет продолжать разговор. Несмотря на это я чувствую, что она тоже верит во всё это. Верит, что «Друзья Авроры» смогут хоть что-то изменить. Я знаю, мы добьемся своего. Рейбы будут свободны.

Терен IV

Я останавливаю машину, но выходить совсем не хочется, так что просто откидываюсь на спинку сидения и, заложив руки за голову, смотрю на небо через ветровое стекло.

Интересно, чем сейчас занимается моя гимнастка? Выходной, она наверняка где-то здесь, в одном из домов. Совсем рядом со мной.

Прошла неделя с тех пор, как я купил ложу. За всё это время так и не удалось ей воспользоваться. Показательных выступлений ещё не было, да и мне никак не удавалось вырваться из второго сектора, чтобы попасть к ней на тренировку.

На панели управления высвечивается предупреждение: где-то рядом есть человек. Система распознавания быстро определяет, кто это. S73—13. Я вздрагиваю от неожиданности и напряженно всматриваюсь в кромку деревьев. Точно знаю, что она там. Точка на экране медленно, но верно приближается ко мне. Я не свожу глаз с деревьев, сейчас она должна появиться в их тени.

Несколько мгновений спустя ничего не происходит. Я не понимаю, в чем дело, и вновь перевожу взгляд на экран. Точка застыла. Она наблюдает за мной.

Меня это почему-то умиляет. Улыбаюсь при мысли, что она пришла сюда, чтобы хоть краем глаза увидеть меня. Но почему же она не выходит из своего укрытия? Боится?

Приходится сделать над собой довольно большое усилие, чтобы не выйти из автолета и не пойти к ней. Не стоит пугать её, пусть думает, что я ничего не знаю. Пришла один раз, придёт и другой, нужно только не торопить события.

Хочется как-то развлечь её, завожу двигатель и катаюсь по полю ещё минут десять. Судя по показанию приборов, она всё ещё здесь. Похоже, сегодня выходить из своего укрытия она точно не собирается. Перевожу машину в режим полета и взлетаю в сторону дома.

***

В машине играют ABBA. На их фоне раздается негромкое, но настойчивое пиликанье. Открываю глаза и обнаруживаю присутствие гимнастки в роще. Примерно там же, где и раньше. Эта ситуация повторяется уже третий раз, мне хочется что-то изменить в нашем ритуале, поэтому я глушу машину и выхожу наружу.

Погода то, что нужно. Теплый летний вечер, тишина которого лишь изредка нарушается шумом листвы. В лучах солнца все ещё поблескивает пыль, поднятая в воздух колесами моего автолета. Я облокачиваюсь о его крышу и нарочито смотрю в противоположную от укрытия гимнастки сторону. Проходит несколько минут, прежде чем боковым зрением я улавливаю легкое движение. Медленно, но верно, из-за деревьев появляется рейб.

Она напоминает пугливого лесного зверька. Сегодня на ней старая потрёпанная одежда: растянутая майка, едва прикрывающая живот, короткие шорты с обтрёпанными отворотами и высокие разбитые сапоги, заканчивающиеся под коленями. Не представляю, где вообще можно взять такую уродливую одежду. Её что сделали ещё до войны с андроидами?

Заметив мой взгляд, она старается придать как можно больше непринужденности походке, но я всё равно вижу, как её чуть потряхивает от страха.

— Привет, — я здороваюсь первым, чтобы ей было проще заговорить со мной.

— Привет, — надо отдать ей должное, голос у неё совсем не дрожит, — а что ты здесь делаешь?

— Отдыхаю, — я поворачиваюсь спиной к авто и опираюсь о него спиной.

— Отдыхаешь? — на её лице появляется смесь удивления и недоверия, — понятно…

— А ты? — мне едва удается сдержать улыбку, при мысли, что сейчас ей придется придумывать нелепые отговорки.

— Я? Гуляю. Я вообще часто здесь гуляю, — она говорит очень громко. Слишком громко для того, кто напуган.

— Знаю, — она невольно отступает на шаг назад, и я начинаю сердиться на себя за несдержанность.

— Откуда? Ты следишь за мной?

— Нет, конечно! Просто в моём автолете есть прибор, который улавливает присутствие людей в ближнем радиусе. Ты довольно часто здесь мелькаешь.

— Ясно, — она кивает и подходит ближе, — Так и не спросила тогда… — делает небольшую паузу, словно ещё не решив, стоит говорить дальше или нет, — Как тебя зовут?

Ох, это удар в самое сердце. Я ей так интересен?

— Терен Громбольдт, — моё волнение совершенно невозможно распознать.

Она внимательно изучает меня огромными ярко-лиловыми глазами.

— Спасибо, что помогли мне тогда, господин Громбольдт.

Мне совсем не нравится этот переход на официальный тон, поэтому я довольно сердито отвечаю ей:

— Не за что. Можешь называть меня просто Терен, без всяких господ.

— Хорошо, го… Терен, — отделаться от заведённой привычки ей явно тяжело. Это даже забавно, без имени ей было так легко говорить со мной на «ты», а теперь…

А, да неважно! Моё имя из её уст это просто музыка! Чувствую, как лицо расплывается в глупой улыбке, но ничего не могу с собой поделать. Мы молчим и не знаем, что делать. Она не уходит, и я пытаюсь лихорадочно придумать тему для разговора:

— А ты чем вообще здесь занимаешься?

— Приезжаю иногда к друзьям, — она пинает камешек под ногами, — А вообще я живу в пятом округе. Я спортивная гимнастка.

Мне удается придать лицу выражение удивления, и она продолжает:

— Ты, наверное, и не знаешь, что такое верховая гимнастика?

— Нет, — я нагло вру.

— О, это нечто особенное! Обязательно посмотри наше выступление! — в ее глазах появляется блеск.

— Ну, может и посмотрю как-нибудь, — уклончиво отвечаю я, — если будет время.

— Уверена, тебе понравится!

— Да, наверное, — вновь эта глупая пауза. Что же сказать?

Пока я собираюсь с мыслями. Бона теребит края майки. Вдруг она поднимает голову и смотрит мне в глаза каким-то невероятным пронзительным взглядом.

— Ну, ладно, пока! — она быстро отворачивается от меня и скрывается за деревьями.

Ругаю себя за то, что раньше не подготовил темы для разговоров. Что если она больше не придет?!

Бона IV

— Может, ты мне уже ответишь? — Изуми сверлит меня недовольным взглядом за завтраком.

— Прости, — поднимаю на неё рассеянный взгляд, — Ты что-то сказала?

Изуми теряет терпение и больно щиплет меня за руку, отчего я невольно вскрикиваю.

— За что?!

— Я уже третий раз спрашиваю у тебя одно и то же! Что с тобой? Ты сама не своя с тех пор, как приехала от Фабиана. Вы что поругались?

— Нет, все в порядке, — я отвожу взгляд и, опасаясь дальнейших расспросов, быстро добавляю, — Просто думаю, что бы еще такое добавить в наш номер, — хоть мы и друзья, ей вовсе необязательно знать, что на самом деле занимает мои мысли.

— Ну-ну… — Изуми, конечно же, не верит, но на время всё же отстает от меня, перед занятиями нужно ещё успеть повторить схему езды.

О чем я думаю на самом деле? Конечно об этом странном свободном. Зря я подошла к нему тогда. Только выдала себя. Подумать только, всё это время он знал, что я слежу за ним! Ох, какой кошмар! Так стыдно… А как он смотрит на меня? Не так, как другие свободные. Возможно, я всё это придумала, но кажется, я в его глазах не пустое место или часть интерьера.

Так странно. Я задумчиво прокручиваю рейбский браслет вокруг запястья. Нет, лучше отбросить эти глупые мысли. Наверняка, он, как и другие, не видит во мне человека.

После обеда меня вызывает к себе госпожа Коробейникова. Изуми закатывает глаза и раздраженно вздымает руки к небу. Но, что я могу с этим сделать?

Вид у директора недовольный как никогда:

— Поскорее нельзя было?

— Простите, госпожа. — за столько лет общения с ней, я привыкла не обращать внимания на её «радушный» прием.

— Бона, я выписала тебе разрешение. Можешь сегодня уехать на выходные, — почему-то «можешь» здесь совсем не звучит как наличие выбора.

— Но сегодня ведь только четверг, — её слова удивляют меня, раньше такого никогда не бывало.

— Я знаю, — бросает директор, в её голосе чувствуется напряженность, — Я хочу, чтобы ты уехала сегодня. Сейчас. Ясно?

— Да, госпожа, — киваю я ей, — А как же занятия?

— Сегодня тренировок у старших групп больше не будет. Можешь идти. Ты всё поняла?

— Да, госпожа, — придётся мне оставаться в неведении, если попытаться продолжить задавать вопросы, можно нарваться и на наказание.

Как можно скорее выхожу из кабинета. Совсем не ясно, почему меня вдруг решили отправить подальше от спортивного центра. Может быть, они планируют провести крупномасштабный ремонт или ещё что-то в этом духе. Значит, остальных тоже должны куда-нибудь отправить. Нужно найти Изуми и спросить у неё, что происходит, она вечно знает больше меня.

Изуми нет ни в спальне, ни в комнате для занятий. Наверное, её уже увезли. Мой автобус только через час, так что я решаю окружным путем вернуться в спальню и подождать там.

По пути мне встречается Этоль. Между гимнастками, встреча с ней считается дурным знаком. Она — живое напоминание, что мы обязаны знать своё место. Ей почти 27 лет, но выглядит она гораздо старше. Этоль совсем не разговорчива. На темной коже виднеются шрамы от многочисленных наказаний. Белоснежные волосы всегда стянуты на затылке, татуировка на лице изображает птицу в полете.

Она уже давно не гимнастка, но все ещё в собственности спортивной школы и, в отличие от большинства гимнасток, останется здесь навсегда. Когда ей было 18, она попыталась бежать из центра вместе с несколькими спортсменами других отделений. Её, конечно же, поймали и жестоко наказали. В назидание другим. У неё было сломано бедро и несколько ребер. С тех пор она сильно прихрамывает и передвигается как-то боком. Для спорта она, конечно, не пригодна, но может выполнять любую несложную работу — почистить денники, помыть полы, убрать мусор. И так до конца жизни.

— Привет, Этоль, — мне, кажется, удается изобразить некое подобие дружелюбия.

— Ты бы шла куда шла, — она само радушие, впрочем, как и всегда, — увидят тебя здесь.

— Что? И что с того, что увидят? — Этоль если и говорит что-то, то всегда вот такую несуразную ерунду.

— Дура ты, Бо. Если все там, а ты здесь, значит так нужно. Поймают, если сейчас не уберёшься.

Проклинаю себя за то, что вообще начала этот разговор. Этоль всегда говорит несвязный бред.

Она вдруг вздыхает и переходит на шёпот:

— Ну, вот, я же говорила… Идёт.

В коридоре слышатся тихие неторопливые шаги и за её спиной появляется молодой свободный господин. Одет он явно по последней моде: салатовый костюм с бесчисленным множеством карманов, на шее ярко-оранжевая повязка из тонкого воздушного материала. Сам он занимает довольно много места — широкий, даже круглый, светлые коротко подстриженные волосы аккуратно уложены, в голубых глазах одновременно дружелюбие и нервозность.

На всякий случай, мы с Этоль здороваемся с ним в почтительном поклоне.

— Добрый день, господин.

Он внимательно осматривает меня, на его лице появляется недоумение.

— А ты почему не со всеми?

Теперь удивляюсь я. Кто он такой? И что значит «не со всеми»?

— Хм, нет, так не пойдет! — он поворачивается к Этоль, — директора ко мне.

— Как прикажете, господин, — Этоль с невероятной для неё скоростью скрывается в недрах коридора.

— А ты, — он измеряет меня недовольным взглядом, — жди в той комнате.

Что-то подсказывает мне, что сейчас лучше не спорить. Если он пытается командовать нами, это неспроста. Иначе бы Коробейникова не потерпела бы такого обращения со своими рейбами. Мы ведь государственные, остальным свободным подчиняться не обязаны.

В комнате я сижу не больше пятнадцати минут, дверь резко открывается и сюда врывается директор. Я даже не успеваю поклониться ей, как она наотмашь ударяет меня по лицу. Удар настолько сильный, что меня отшвыривает в сторону, и я с грохотом падаю в кучу ведер.

— Ах, ты, дрянь! Я ведь сказала тебе убираться отсюда! — Я ели успеваю подняться, как она вновь ударяет меня. На этот раз мне удаётся устоять на ногах, — Идиотка! Какая же ты дрянь! — запыхавшаяся, она на шаг отступает от меня и убирает растрепавшиеся волосы с лица, — Возможно все еще обойдется… Бегом в актовый зал. В гримёрные, там тебя приведут в порядок, а я попробую всё уладить.

Она пропускает меня вперёд, и я не оглядываясь бегу к гримёркам. Что вообще происходит? Набросилась на меня ни с того, ни с сего. Ещё этот свободный. Всё так странно. Становится даже немного страшно от всей этой суеты.

Буквально залетаю в узкую ярко освещенную комнатку, где меня уже жду два гримёра. Они явно знаю, что делать, тут же усаживают меня в кресло и начинают гримировать. Минут через 15 они заканчивают работу, а мне удаётся мельком взглянуть на себя в зеркало. Этот макияж совсем не похож на то, что нам делают обычно: мертвенно-бледное лицо, тонкие черные брови, узкая красная полоса на губах и невероятное количество ярко-красных теней, всё это дополнено огромным розовым париком.

Выхожу на арену и обнаруживаю здесь всех старших гимнасток, они построены в одну линию по росту. Все как и я накрашены весьма своеобразно, на голове каждой парик. Я замечаю и то, что все они одеты в длинные струящиеся платья, а на ногах туфли на огромных каблуках. На их фоне я в своем спортивном комбинезоне и старых стоптанных сапогах выгляжу совершенно нелепо. Мне приказывают занять своё место — самой крайней в ряду, я ведь не на каблуках, а, значит, проигрываю им всем в росте. От Изуми меня отделяет несколько человек, так что я не могу обмолвиться с ней и словом.

Арена освещена всеми огнями, в зрительном зале тоже горит свет. Перед нами расхаживает свободный в костюме служащего: рубашка в крупную серую полоску и серые брюки в тон, такую одежду я видела на тех свободных, что работают в небоскребах в третьем секторе. У меня перехватывает дыхание от внезапной догадки. Сейчас нас будут продавать!

Терен V

Как только Фредди сообщил мне точную дату своих «смотрин» гимнасток, я тут же решил связаться с Коробейниковой и сделать всё, чтобы он не выбрал мою.

Коробейникова отвечает на мой звонок не сразу — либо у неё дела, либо просто тянет время.

— Добрый день, господин Громбольдт, — на её лице появляется учтивая, наигранно тёплая улыбка, — Хотите что-то сделать для Боны?

— Добрый день, госпожа Коробейникова, — я холоден и абсолютно серьезен, — У нас возникли небольшие проблемы.

— Хм, и в чем же дело? Вам нужно больше мест в ложе?

— Нет, — не хочу тратить много времени на разговор с ней, — Один мой знакомый решил приобрести у вас рейба. Я боюсь, что его выбор может пасть на Бону.

— Вам не о чем беспокоиться! — Коробейникова снисходительно улыбается мне, — Рейбы не продаются в частные руки, только из школы в школу, да и вы знаете моё отношение к этим продажам.

Я раздраженно качаю головой:

— Боюсь, дело серьёзнее, чем вы думаете. Этот человек — Фред Макфлай. У него есть связи в спортивном комитете. Скорее всего он сможет надавить на вас.

Она наконец воспринимает мои опасения всерьёз

— Макфлай? Вот как? — Коробейникова машинально подносит руку к лицу и постукивает себя по губе, — Да, в спорте они заметны, но, насколько я знаю, они не так богаты как вы, верно? Можно поднять цены настолько высоко, что Макфлай-старший будет вынужден отказать своему сыну.

— Макфлаи возможно и не самые богатые жители Гигаполиса, но надавить они смогут как никто другой. Уловка с ценами здесь точно не пройдет.

Коробейникова понимающе кивает и так сосредотачивается на поиске лучшего решения, что даже забывает натянуть улыбку.

— Сделаем так, господин Громбольдт, — наконец отвечает она после затянувшейся паузы, — Вы поговорите с господином Макфлаем и попробуете отговорить его от этой покупки, а я в свою очередь сделаю всё, что в моих силах, чтобы избежать этой продажи. Если же это будет неизбежно, я свяжусь с вами и вместе мы найдем выход. Вас это устроит?

Я вижу, что она и сама максимально заинтересована в том, чтобы оставить Бону в спортцентре.

— Да, хорошо. Я согласен, — готов уже отменить звонок, но этикет обязывает подождать её прощальную фразу.

— Прекрасно. Ах, да, раз уж вы позвонили… — передо мной опять мелькает доброжелательная улыбка, — Боне нужно новое снаряжение.

Вот уж хитрая женщина!

— Что? — переспрашиваю я, ослабляя галстук, — Я ведь ещё на прошлой неделе переводил вам деньги на какое-то там снаряжение.

Коробейникова понимающе кивает и улыбается:

— Это было снаряжение для старых номеров, — она всё больше замедляет скорость речи, чтобы я не упустил ни одного слова, — Бона начинает готовить свой собственный номер. Вы сами дали согласие на это, разве не так? Я уже подсчитала возможные расходы, лучше сразу подготовить некоторую часть денег, чтобы впредь не беспокоить вас слишком часто.

Поймала меня на слове, тут уж не отвертишься:

— Хорошо, хорошо. Я отправлю деньги. Но в конце месяца жду от вас финансовый отчёт и записи с тренировок. Куда ушли мои деньги.

— Конечно, конечно! — улыбка уже почти искренняя, — Девочки будут вам крайне благодарны, до свидания, господин Громбольдт.

— До свидания.

Выключаю пусковик без сожаления. За последний месяц Коробейникова уже дважды требовала с меня деньги, и при этом мне только раз удалось попасть на тренировку к Боне. Если она и дальше продолжит в том же духе, придётся предпринять меры для её усмирения…

***

Как и ожидалось, ни мне, ни директору не удалось предотвратить сделку. Фредди Макфлай — единственный наследник в семье, естественно, его отец сделал всё, чтобы сын получил достойный подарок на совершеннолетие.

Правда, я все же смог немного схитрить. Коробейникова должна выслать Бону на время проведения «смотрин», ну а я буду давать Фредди советы с помощью модного советчика господина Попова. Этот человек помогает всем нашим знакомым выбирать всё, что относится к созданию стиля: рейбов, одежду, макияж. С ним даже как-то раз советовалась Ирдэна, после чего поток его клиентов значительно превысил время, которое он мог бы им уделить. Ещё бы, после одобрения Ирдэны, у многих карьера идёт в гору.

В заветный день мы с Фредди и Поповым приезжаем в спортивный центр. Фред как следует приоделся по такому случаю: нежно-салатовый костюм с неимоверным количеством карманов и оранжевый шейный платок. Хочет не остаться незамеченным. Я же, как всегда, в строгом черном костюме. Мне ни к чему весь этот маскарад.

Прежде чем начать готовить гимнасток мы с Фредди решаем осмотреть зал, где всё будет проходить.

Фред нервно меряет шагами арену, поднимая клубы пыли своими идеально начищенными туфлями в малиновую полоску. Я осматриваю трибуны и делаю вид, что хочу найти место получше. На самом же деле я пытаюсь лихорадочно придумать повод, чтобы не оставаться здесь на виду у гимнасток. Меня тревожит навязчивая мысль — вдруг Бона рассказала им про меня и они меня узнают? Тогда она обо всем догадается. Мне, конечно, все равно, что она там подумает, но… Лучше оставаться незамеченным.

— Фредди, я, пожалуй, не останусь в зале, — начинаю я почти безразличным тоном.

— Что? — он нервно оборачивается ко мне, — Но почему? Я думал, ты мне поможешь, — достает платок из кармана и вытирает вспотевший лоб.

Я задумчиво облокачиваюсь о спинку сидения перед собой:

— Думаю, мне лучше посмотреть на всё со стороны.

Он нервно прочищает горло:

— А тут этого сделать нельзя?

— Нет, мне лучше уйти в ложу, — я показываю ему наверх, — Там гимнастки меня не увидят и я смогу спокойно наблюдать за теми из них, что думают, будто ты и Попов на них не смотрите. Они ведь наверняка будут вести себя более естественно.

Похоже, Фредди понял, что я имею в виду. Он, как и я, прекрасно понимает, что правильный рейб должен вести себя как подобает не только на глазах своего хозяина, но и всё остальное время пока он находится в обществе. Нехотя он соглашается на моё предложение.

Мне удается сбежать в свою ложу, и, кажется, всё готово. Фредди решает немного прогуляться, пока гимнасток приводят в должный вид. Через минут десять он возвращается, и шоу начинается.

Стоит отметить, господина Попова я выбрал в помощники не случайно. Мы договорились с ним (за тройной гонорар), что он будет давать Фреду именно те советы, что нужны мне. У нас с ним уже налажена связь через пусковики.

Гимнастки выстраиваются в ряд и ждут распоряжения. Не без удовольствия отмечаю, здесь есть несколько достойных кандидаток. Тут на арене появляется ещё одна девушка. Я не верю своим глазам, это же моя Бона! Как она могла здесь оказаться?! Мы ведь обо всем договорились!

В порыве гнева думаю, что Коробейникова обманула меня, но через пару секунд понимаю — это маловероятно. Во-первых, зачем ей терять такого щедрого спонсора, а во-вторых, помятый и нелепый вид Боны явно указывает на то, что её привели сюда в последний момент. Она даже не успела переодеться.

Фредди медленно обводит взглядом стройный ряд рейбов. Господин Попов учтиво интересуется его мнением относительно соотношения роста и веса рейбов. После коротких переговоров из зала отсылают двух низкорослых гимнасток. Далее вычеркиваются еще трое — их черты лица не актуальны в этом сезоне. Остается около 20 девушек.

Наш распорядитель просит их пройтись, чтобы оценить походку претенденток. В результате строгого судейства уходит почти половина рейбов. Как назло среди оставшихся есть и моя гимнастка. Ну почему она не могла споткнуться?

Фредди сам отсылает ещё нескольких, не объясняя причины, видно просто пришлись не по душе. Остаётся всего пятеро. Бона, коренастая гимнастка с черными отметинами на лице, зеленоволосая, рыжая и бледно-розовая.

Попов отсеивает рыжую и розовую, объясняя это тем, что татуировки на их лицах смотрятся не слишком изящно. Под этим же предлогом он пытается отсеить и Бону, но Фредди не соглашается с ним по этому пункту. Он отказывается от зеленой, остаются двое. Тут я понимаю, что вторая рейб с черными отметинами это та самая гимнастка, что выступала вместе с Боной. Это открытие заставляет меня ещё больше волноваться. Похоже, Фредди изначально оценивал только этих двоих. Я подаю знак Попову, он должен сделать всё, чтобы Фред выбрал черную.

Попов активно промывает мозги Фредди, но тот не спешит с принятием решения. Он отпускает обеих гимнасток и поднимается ко мне.

— Что думаешь, Терен? Голубая вроде ничего.

— Да, ну, — я стараюсь скрыть волнение в голосе, — по мне так чёрная лучше.

— Правда? А мне казалось, она тебе тогда больше понравилась.

— Какая разница, что мне понравилось? Главное, чтобы ты был доволен своим выбором.

— Я не знаю, — честно признается Фредди, — мне нравятся обе.

Мы выпиваем по стакану виски и усаживаемся в кожаные кресла.

— Давай представим себе их обеих в обществе, — предлагаю я Фреду, — чёрный будет смотреться ярче и выигрышнее среди всего этого разноцветия.

— Да, но чёрный… — он задумчиво прокручивает бокал в руке, — Это как-то больше в твоём стиле.

Мысленно ругаю себя за то, что и сегодня на мне чёрный костюм.

— Я бы не стал брать себе чёрную, она сливается со мной.

— Пожалуй, ты прав, — он делает паузу, но я ничего не говорю, и он продолжает, — Скажи честно, Терен, какая тебе больше нравится?

— Голубая, — не могу я обманывать друга, когда он напрямую просит меня сказать правду, — я бы купил её.

— Отлично, — Фредди просто сияет от радости, — тогда я беру чёрную! У тебя ведь день рождения ещё не скоро, не буду лишать тебя удовольствия купить то, что ты действительно хочешь!

Чувствую себя полным идиотом и сгораю от стыда. Устроил целый заговор, чтобы обмануть друга, а он ещё и обо мне думает, покупая себе подарки на день рождения. Ну и мерзавец же я!

Шила

Ненавижу. Ненавижу их всех.

Свет вспышками режет глаза. Иду по длинному коридору в кабинет директора. Специально замедляю шаг, пусть Коробейникова подольше подождёт меня. Я не Бона, не побегу по первому зову сломя голову. Да, я не Бона.

Ну, почему, почему всегда так? Почему она первая даже тогда, когда побеждаю я, а не она? Как бы я ни старалась, что бы ни делала, она всегда остается в любимчиках. Ненавижу её за это. Что она сделала особенного? Ведь, я также как и она, прекрасно откатываю свои программы и вела себя довольно примерно, но всё зря…

Помню, как-то раз Коробейникова взяла меня к себе на праздник в день Республики. Больше никого из спортивного центра не позвали, лишь меня. На её автолете мы приехали к ней домой.

Директриса живёт в секторе 4а, в больших просторных апартаментах с видом на парк третьего сектора. Всё такое большое и светлое, совсем не как у нас в спальнях: шесть кроватей с бортиками и зеркало.

Больше всего меня поразило обилие рисунков и картин по всему дому. Их не только развесили по стенам, но и расставили на всех полках, на полу, а кое-где даже проецировали на потолок.

Потом я поняла, кто их нарисовал — её дочь. Не знаю, как её звали, она погибла, когда ей было 16 или что-то около того — выпала из автолета. Или вытолкнул её кто, не знаю точно. Вроде бы поэтому Коробейникова к нам относится почти как к своим детям. Это она так говорит, но я-то вижу, что это неправда. Только к Боне такое отношение, к ней одной. Наверное, она больше остальных похожа на её дочь.

В тот день был праздничный ужин, меня даже посадили за один стол со свободными. Правда, нас было немного: я, Коробейникова, две её сестры и мать её бывшего мужа. На несколько часов мне показалось, что они — моя семья. Все были такие внимательные и милые, и в комнате не было зеркал, так что я не могла в очередной раз обратить внимание на то, какая пропасть отделяет меня от них. Я была счастлива тогда. Наверное, это был самый счастливый день в моей жизни.

— Госпожа Коробейникова?

— Проходи, Шила. Присаживайся, — директор выглядит уставшей и совсем старой, — Мне нужно кое о чем поговорить с тобой… — она тяжело вздыхает и молчит.

Я сажусь на край стула и замираю в напряженном ожидании, надвигается что-то страшное.

— Я… Мне… Ох, как же… — Коробейникова впервые на моей памяти не может найти слов, — Боюсь, нам придется проститься с тобой.

— Что? — я впиваюсь в неё взглядом, но она упорно смотрит мимо меня, — Что Вы имеете в виду? Вы продали меня какому-то филиалу?

— Нет. Не совсем, — она наконец-то собирается с силами и поднимает на меня взгляд, — Ты продана в частные руки.

Грудь пронзает острая боль, я невольно закрываю лицо руками.

— Мне очень жаль, — директор встаёт и кладет руку мне на плечо, — у меня не было выбора.

От этого её движения мне становится только хуже, я вскакиваю со своего места и стараюсь как можно дальше отойти от неё:

— Не правда! Вы лжете! У Вас был выбор! Если бы на моем месте была Бона, Вы бы все сделали, чтобы только не отдавать её в услужение свободным! — мне приятно видеть, как гримаса боли искажает её лицо, пусть слышит это, пусть знает, что я думаю, пусть хоть на доли секунды почувствует такую же сильную боль, что и я.

— Шила, прошу, не говори так… Я ведь всегда заботилась и о тебе тоже. Разве ты забыла, как я приводила тебя в свой дом?

— Это были всего лишь жалкие подачки! Подарки от того, что я не Бона, Вы откупались от меня!

— Это не так, не так… — она хочет сказать что-то еще, но я больше не могу её видеть и выбегаю из кабинета.

Быстрее, прочь отсюда, подальше от страшного места. Мне не хватает воздуха, и я выбегаю на улицу за пределы спортивного центра. От этой боли так легко не убежишь, она разрывает на части. Моя жизнь, настоящая жизнь закончится совсем скоро. Что же мне делать?

Бона V

Пыль забивает глаза. Вокруг станции экспресса в секторе 4с сплошная пустошь. Какой бы ни была погода, здесь всегда разгуливает ветер. Я стою недалеко от станции, возле сломанного автомата с напитками. Товары в нём выдавали по QR-кодам, но лет пять назад они вышли из оборота. Их заменили ежевичным напитком «Ой-я!», который выдают как часть ежемесячного провианта некоторым государственным рейбам. Что делать, если не любишь ежевику? В идеале — договариваться с кем-то и менять на другие товары. Но только вот этот вкус терпеть не могут почти все. Так что приходится просто мириться с тем, что яблочные, персиковые, томатные и апельсиновые соки из автомата теперь лишь воспоминание. Зато семья Хоффман очень довольна. Именно они производят ежевичную «Ой-я!».

Красивый ослепительно блестящий экспресс резко останавливается на станции. Редкие пассажиры появляются из него. Фабиана я вижу сразу — он выходит из последнего вагона, заложив руки за голову. Приятно наблюдать за ним вот так в выходной день. Он спокойно шагает, всматриваясь в чистое голубое небо. Разношенные сапоги постукивают по земле, в растянутых карманах звенят инструменты, которые он всегда носит с собой. Мне иногда хочется, чтобы он курил. Доставал тонкими пальцами коробку с сигаретами, разворачивал запястья с тугими венами, брал одну штуку, постукивал и закуривал, сжимая её ровными зубами.

Он замечает меня всего за пару шагов. Видно, о чём-то сильно задумался.

— Бона? Думал, ты захочешь ещё поспать, — Фабиан улыбается и обнимает меня.

От него пахнет пылью.

— Уже почти полдень, — мои ладони скользят по его широким сильным плечам, — Дома одной скучно.

— Понимаю, — он кивает и берёт меня за руку, — пообедаем и можно будет зайти к Джиму и Рае, сыграем в «Крах роботов».

Мне не хочется разделять его с кем-то:

— Давай пока погуляем, — я киваю в сторону пустоши, что идет вдоль жилых домов, — мы так мало говорим в последнее время.

Он понимает, что я имею ввиду. Дома мы не говорим о самом важном. Если хочешь быть уверенным, что тебя никто не услышит — лучше пустоши места нет. Мы сходим с нахоженной тропы и медленно идём параллельно путям экспресса. Солнце сильно палит. От каждого шага в воздух поднимается пыль. Я чуть наклоняюсь, чтобы сорвать верхушку полуживого растения.

— Ты был там? У твоей мамы? — подношу ладонь ко лбу, чтобы лучше рассмотреть его лицо в слепящем свете.

Фабиан напряженно всматривается вдаль. Такие разговоры он не любит. О том, что он видится с мамой я узнала не так давно. Для меня эти встречи почти ничего не значат. Только то, что она крадёт у меня его время.

— Да, — он потирает затылок, — я говорил, что стараюсь бывать у неё по воскресеньям.

— Я не думала, что каждое, — кучка песка рассыпается от толчка носком ботинка, — раньше ты не всегда оставлял меня одну в воскресенье.

Он облизывает губы:

— Потому что раньше ты бы подумала, что я езжу к другой девчонке, — он поворачивается ко мне и заключает моё лицо в ладони, — разве ты не понимаешь, как для меня важно видеть её?

Я стыдливо молчу. Мне хочется, чтобы важнее всего для него было видеть меня.

— Просто я оставляю Изуми в центре на все выходные, чтобы быть с тобой, — отнимаю его руки, — а ты пропадаешь в воскресенье до обеда, а вечером у нас всегда собрания, и…

Он гневно цокает языком и мотает головой:

— Не зря мама говорила, ты никогда не поймешь.

Мы молча идём дальше. Фабиан едва переставляет ноги, чтобы я шла чуть впереди. Злюсь на себя за этот разговор, ясно же было, что ездить реже он не станет… А теперь ему кажется, что я отношусь к нашему делу несерьёзно! Нужно срочно показать, что это не так.

— Фаб, на последнем собрании, — я оборачиваюсь и иду спиной, — кажется, тебя что-то сильно беспокоило.

— Ещё бы! — он со вздохом потирает шею, — дело едва движется.

— Но, почему? — я и вправду не понимаю, — нас ведь становится больше. И каждый делает то, что ему поручают.

— Да, — он равняется со мной, — ребята молодцы, — Фабиан берёт меня за руку и слегка тянет к себя, чтобы я развернулась, — ты молодец! Без тебя они бы не работали так усердно, но есть кое-что свыше наших сил и воли, — он сплёвывает на землю, — Деньги. Нам нужны деньги.

У меня колит в груди:

— Но ведь, у нас не бывает денег, — я сжимаю его руку, — нет, мы можем что-то менять по баллам и QR-кодам, но…

— Тот и оно, — Фабиан кивает и потирает щёку, сбрасывая несколько слёз, — Я не знаю, не уверен, — он отворачивается.

Внезапная мысль посещает меня:

— Милый, а если бы кто-то, не рейб, вдруг захотел нам помочь? — он резко останавливается, но я продолжаю, — Мы бы могли взять его деньги?

Фабиана раскатывает злой смех. Он отпускает мою руку и опирается ладонями в колени, складываясь пополам почти что в истерике.

— С чего вдруг не рейбу нам помогать? — он наконец успокаивается, — О чём ты только думаешь, Бона, постой, — Фабиан становится предельно серьёзным, — опять хочешь мне сказать, что я должен выйти на партию «Прогресс»?

Вообще-то я подумала о том богатом свободном парне, но… Ведь и в партии «Прогресс» есть тот, кто мог бы нам помочь.

— Может, сама партия и вправду гнилая, как ты говоришь, — я собираю волосы, которые нагло треплет усиливающийся ветер, — но Миная Квон кажется мне настоящей.

— Ох, Бона, — Фабиан качает головой так, будто я безнадежная тупица, — Квон — всего лишь говорящая игрушка. Она выступает с красивыми речами, слабо представляя, о чём говорит на самом деле.

Его слова сильно задевают меня. Я видела не много выступлений Минаи, но мне никогда не казалось, что она не понимает, что делает.

— Может, ты так думаешь и про меня? — слёзы обиды выступают на глазах.

— Ну, что, ты! — он делает шаг, пытаясь взять меня за руку, но я отскакиваю от него в сторону, — Ты — совсем другое дело, — он закладывает руки за голову, делая вид, что и не пытался дотронуться до меня.

Я твёрдо иду вперёд, гневно затягивая хвост на макушке. Мне хочется верить, ему, но это непросто, ведь Миная Квон для меня совсем не фальшивка. Её выступления вдохновляют и я часто вспоминаю о ней, готовясь выступить на собрании.

— Бона! — Фабиан догоняет меня, — Давай больше не будем ругаться, — я позволяю ему взять мою руку, — Хочешь, в следующее воскресенье я никуда не поеду?

С моих губ почти срывается «да»… Но, полюбит ли он меня от этого больше? Я качаю головой:

— Не нужно, милый, это ведь всего один день, когда ты можешь повидаться с мамой. Я рада, что ты поделился со мной этой тайной.

Он жмурится и улыбается голубому небу, теплому солнцу и нашему примирению. Минаю он отмёл, но у меня есть ещё кое-кто на примете:

— Знаешь, у меня есть один друг, я бы хотела привести его к нам на собрание как-нибудь, ты ведь не против?

Фабиан хмурится, но явно не хочет больше ругаться.

— Конечно! — это звучит почти искренне, — Если ты уверена в нём, то и я могу ему доверять.