Бесплатный фрагмент - Пока горит огонь

Об авторе

Автор — практикующий психолог и прозаик, пишущий о внутренних границах современной женщины. Её тексты рождаются на пересечении профессионального взгляда и личного опыта: она дважды победила рак груди, что глубоко повлияло на её понимание уязвимости, силы и ценности каждого дня.

Её интересуют не внешние драмы, а тихие катастрофы души: когда выбор делается не между «хорошо» и «плохо», а между «правдой» и «безопасностью».

Роман «Пока горит огонь» основан на подлинных событиях её жизни. Это не автобиография, а художественное переосмысление боли, страсти и материнской любви — история о том, как можно пройти через огонь и не превратиться в пепел.

«Пока горит огонь» — дебютный роман, выросший из личного опыта, но переработанный в художественную форму, где частное становится универсальным, а боль — возможностью для понимания.

Живёт в России. Сыну Максиму — 13 лет. Работает над вторым романом.

Посвящение

Моей маме, которая отдала всю себя своей дочери.

Моему сыну, который дает мне силы, смысл и интерес жизни. Сыну, который открывает мне эту жизнь каждый день, с новой стороны. Люблю тебя. До луны и еще обратно…

Пролог

Огонь не выбирает, кого согреть, а кого сжечь.

Он просто горит.

Пока есть топливо — дрова, бумага, надежда.

Пока есть воздух — даже самый тонкий, даже сквозь слёзы.

Пока есть человек, который не даёт ему погаснуть.

Эта книга — не о любви, которая спасает.

Это о женщине, которая спасает саму себя — через боль, предательство, смерть и рождение.

Через сына, который смотрит ей в глаза и говорит: «Мама, я с тобой».

Она не святая.

Она не геройка.

Она — Лера.

И пока в её груди горит огонь — она идёт дальше.

***

Этот огонь — не метафора. Он физический: жгучий узел под левой грудью, пульсирующий в такт каждому удару сердца. Он не просит разрешения. Он просто есть — как дыхание, как боль, как жизнь.

Иногда Лера думала: если бы она могла вынуть этот огонь из себя и положить на ладонь — он бы сжёг всё вокруг. Но она не убирала его. Потому что знала: без него — тьма. А тьма — это не смерть. Это сдача.

А Лера не сдавалась.

Она не верила в чудеса. Не ждала спасения свыше. Она знала: если хочешь, чтобы дверь открылась — нужно толкать её самой, даже если руки в крови, а ноги не держат.

Её сила не в том, что она не падала. Её сила в том, что каждый раз поднималась — ради сына, ради себя, ради того, чтобы доказать миру: «Я ещё здесь».

Эта книга — не призыв к подвигу. Это свидетельство: обычная женщина может пройти через ад и не превратиться в пепел. Она может выйти из него — обожжённой, но целой. Уставшей, но живой. Одинокой, но не сломленной.

Потому что пока горит огонь — можно идти дальше. Даже если весь мир молчит.

Даже если ты одна. Даже если боль — единственное, что осталось.

Глава 1. Сирена

Два часа.

Два часа — и всё ещё не вернулся.

Слова, брошенные им на прощание, врезались в память, как осколки стекла: «Я покурить с Витей у подъезда». Просто, буднично, почти беззаботно. Но за этой фразой — привычный уход от конфликта, от напряжения, от нее. Он всегда так делал: уходил, чтобы не кричать. А Лера оставалась — с дрожью в пальцах, с комом в горле и вопросом, который не решалась задать вслух: «Ты вообще хочешь остаться?»

Она уже успела пройти все стадии: злость — обида — тревога — самообман. Уговорила себя не звонить. «Пусть подышит. Пусть выкурит. Пусть вспомнит, что у него дома ждут». Но когда часы перевалили за вторую отметку, а в окне всё ещё не мелькнул силуэт в знакомой куртке, она набрала его номер.

Гудки. Один. Второй. Третий.

— Алло? — раздался голос. Женский. Сухой, чёткий, без тени сочувствия.

— Капитан Морозова. Произошла авария. Водитель погиб. Пассажир в тяжёлом состоянии. Сейчас грузим в «скорую».

Мир не взорвался. Он просто перестал существовать.

— А… кто был за рулём? — выдавила Лера, будто язык прилип к нёбу.

Ответа не последовало. Не потому что его не было — потому что она уже не слышала. Звук исчез. Воздух стал плотным, как вата, набитая в уши. Всё вокруг — стены, пол, собственное тело — превратилось в туманную массу, сквозь которую с трудом пробивалась мысль: «Это не со мной. Это с кем-то другим. Не со мной».

Но другая её часть — та, что не верила в чудеса и знала: если не действовать сейчас, будет поздно — уже набирала мамин номер.

— Мам, приходи. Срочно. С Максимом посиди.

Обычно мама спорила, допытывалась, требовала объяснений. Сегодня — молчание. Потом короткое: «Уже выхожу». И в этом молчании Лера прочитала всё: она поняла. Она тоже почувствовала — рухнул мир.

***

Квартира пахла остывшим ужином и детскими салфетками. На кухонном столе — недопитая чашка чая, на которой уже образовалась тонкая плёнка. В гостиной — разбросанные кубики, машинка без колеса, книжка с оторванным углом. Обычный вечер. Обычный хаос. Но теперь всё это казалось хрупким, как стеклянная игрушка перед падением.

Лера стояла в прихожей, не в силах надеть куртку. Пальцы не слушались. В зеркале — лицо чужое: бледное, с глазами, в которых не было ни слёз, ни страха, только пустота.

«Это не может быть правдой», — шептала она, но тело уже знало: правда. Правда всегда приходит без стука.

***

Городок, в котором живёт Лера — маленький, как ладонь. Больница — в пяти минутах ходьбы. Но в ту ночь Лера бежала, будто сквозь болото. Ноги будто вязли в чём-то невидимом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. И вдруг — вой сирены. Близко. Очень близко. «Скорая» мчалась к больнице, и Лера бросилась за ней, как за последней надеждой.

Не заметила трубы. Врезалась грудью в холодный металл теплотрассы у входа. Боль вспыхнула, но она уже рвала себя вверх, ругаясь сквозь слёзы: «Дура! Как можно забыть про эту чёртову трубу?!» Время уходило. Каждая секунда — капля жизни.

Ворвалась в приёмный покой как раз в тот миг, когда его выкатывали из машины.

Она не узнала его сразу.

Тот, кого она знала — смеющийся, дерзкий, с глазами, что светились даже в дождь, — лежал на каталке, извиваясь в агонии. Лицо — в крови. Волосы — слипшиеся. Руки — безвольные. И стон… Боже, этот стон. Глухой, животный, будто из самой глубины тела. Он не звал её. Он просто страдал. А Лера стояла, оцепеневшая, пока губы сами шептали:

— Артём…

Он не отреагировал. Не потому что не слышал. Потому что уже не мог.

Лера схватила его руку — тёплую, но мёртвую. И побежала рядом с каталкой, будто её хватка могла удержать его в этом мире.

***

Коридор больницы был пуст, но казался переполненным невидимыми криками. На стенах — потрескавшаяся краска, на полу — следы от колёс каталок, будто шрамы от бесчисленных прощаний. Воздух пах антисептиком и чем-то ещё — тяжёлым, неуловимым, что не имело названия, но заставляло сжиматься лёгкие. Это был запах ожидания. Запах «пока неизвестно».

Лера бежала, чувствуя, как подошвы её кроссовок стираются о бетон, как сердце бьётся где-то в горле, как в ушах звенит тишина — та самая, что остаётся после взрыва.

***

Реанимация. Двери — как граница между жизнью и небытием. Она оказалась там раньше, чем лифт, в который погрузили каталку с лежащим на ней Артёмом. Успела ещё раз сжать его пальцы, прежде чем белые халаты втолкнули его внутрь. Дверь захлопнулась. Лера осталась одна — с пустотой в груди и голосами за стеной.

— Трепанацию делать? Нет анамнеза!

— Нет времени ждать!

— Гематома растёт!

Решение приняли. Его увезли в операционную. Лера сползла по стене, как марионетка, у которой перерезали нити. Руки дрожали, когда она набирала Марка.

— Артём… В аварии… Операция… Я в больнице.

***

Марк пришёл быстро. Поднял Леру с пола, усадил на кушетку, влил в неё воду, как в ребёнка. В его глазах — страх. Не за Артёма. За неё. Он знал: если она сломается сейчас, собрать её будет невозможно.

Операция длилась вечность. Когда Артёма привезли обратно в реанимационное отделение — над ним повисла тишина. Он больше не стонал. Не метался. Лицо — бледное, как простыня. Голова — перевязана. Дыхание — едва уловимое.

— Вот видишь, всё нормально, он жив, — сказал Марк, кладя руку на её плечо. — Пошли домой.

— Нет. Я не пойду. Я не могу.

— Ты ничего не изменишь, сидя здесь.

— Если я уйду — он умрёт! — вырвалось у неё, и в этом крике была не истерика, а абсолютная, леденящая душу уверенность.

Он попытался увести её. Лера повисла на его руке, как мёртвый груз. У входа в приёмный покой остановилась. Ноги не держали.

Села на ступеньки, вцепилась в перила — железные, холодные, надёжные.

— Давай покурим, — сказала она, хотя не курила уже год.

Марк пытался оторвать её пальцы от перил. Она держалась, как утопающая за доску. Силы откуда-то взялись — из той самой бездны, куда она уже начала проваливаться.

— Ну хочешь — оставайся, — бросил он, развернулся и ушёл. Быстро. Без оглядки.

***

Ночь тянулась, как кошмар. Лера плакала. Замолкала. Падала в полузабытье. Просыпалась от собственного всхлипа. Смотрела в окно — в чёрное небо, усеянное редкими звёздами, и шептала:

— Я здесь, Артём. Я рядом. Выживай. Пожалуйста, выживай.

Она знала — он слышит. Не ушами. Сердцем.

Под утро забылась сном, свернувшись на больничной кушетке, как кошка. Разбудил голос:

— У вас кто-то в реанимации?

Лера подняла голову. Перед ней стоял врач — уставший, с тёмными кругами под глазами.

— Да, — прошептала она. — Муж.

***

Артём ещё не был её мужем. Они жили вместе десять месяцев. «Гражданский брак» — так это называется. Они называли это иначе: «пока не сгорели».

По всем законам разума, они не должны были быть вместе. Ему — двадцать три. Ей — тридцать пять. Она — начальник отдела. Он — водитель в той же фирме. У него — сын от прошлого, у неё — Максим. И Марк, с которым всё было «нормально». У него — свобода, как воздух.

Но между ними… между ними проскакивали молнии. Не метафорически. Физически. Люди вокруг замолкали, когда они входили в комнату. Даже дети чувствовали — здесь что-то горит.

Он добивался Леру полгода. Она сопротивлялась. Не из принципа. Из страха. Потому что никогда в жизни не чувствовала такого: когда тело горит, а разум молчит. Когда ты не можешь спать, есть, думать — только чувствовать его.

***

— Поехали на Лесное? — спросил он однажды, глядя на закат.

Лера кивнула. Не потому что решила. Потому что тело уже решило за неё. И тут же по коже пробежала дрожь: «Что я делаю?»

Стоя на берегу и глядя на спокойную воду озера, он обнял её сзади, прижал к себе, поцеловал в макушку.

— Смотри, как красиво. Озеро — почти как у меня дома. Однажды нырнул… ударился головой о камень. Шрам остался. Вот тут.

Он развернул Леру лицом к себе. Держа её пальцы в своей руке, нашёл ими шрам у себя под волосами. А своими губами — её губы. Они целовались, как будто пили друг друга до дна. Как будто завтра не будет.

***

Через месяц Лера с Артёмом съехались. И начался ад.

В постели — страсть, близкая к безумию. Вне её — война. Он — свободный, как ветер. Она — цепляющаяся за стены, за порядок, за верность. Они ссорились из-за пустяков: чашка не помыта, пепел на полу, позднее возвращение. Примирялись — яростно, отчаянно, как будто это последний раз.

В суете быта их страсть начала угасать так же быстро, как и разгорелась. Гормоны возвращались в норму. Лера снова и снова говорила себе: «Всё. Хватит. Пора уходить».

И в тот самый момент, когда она почти решилась — раздался звонок.

И женский голос произнёс:

— Капитан Морозова. Произошла авария…

Теперь Лера знала: уйти — значит убить его.

А остаться — значит сгореть самой.

Но выбора не было.

Она остаётся.

Потому что любовь — это не только огонь.

Иногда — это стена, за которую ты прячешь того, кто уже не может стоять.

***

На рассвете, когда первые лучи солнца коснулись больничного окна, Лера встала. Ноги дрожали, спина ломила, но она пошла к двери реанимации. Не с надеждой. Не с верой.

А с решимостью.

Она больше не та женщина, что боится конфликтов. Она — та, что не уйдёт.

Потому что пока горит огонь — можно идти дальше.

Даже если весь мир молчит.

Даже если ты одна.

Даже если боль — единственное, что осталось.

Глава 2. Не жилец

В последние дни грудь будто обжигало изнутри — не боль, а странное жжение, как будто под кожей тлел уголёк. Лера ловила себя на этом ощущении в коридоре больницы, у окна, даже во сне. «Схожу к врачу… попозже», — шептала себе, отмахиваясь, как от надоедливой мухи.

«Сейчас не до этого. Сейчас главное — вытянуть Артёма». Но этот жгучий шарик в груди не уходил. Он пульсировал в такт ее страху. Иногда ей казалось — это не тело болит. Это душа пытается вырваться наружу, чтобы бежать за ним, вглубь тьмы, где он лежал без движения, без звука, без имени.

***

После операции он не очнулся.

— Если к третьему дню не придёт в сознание… прогноз неблагоприятный, — сказал врач, не глядя Лере в глаза. Его голос был сухим, как пепел.

Она кивнула. Не заплакала. Просто запомнила: «неблагоприятный» — значит «умрёт». Только по-врачебному.

Лера стояла на крыльце приёмного покоя, куря одну сигарету за другой, хотя бросила год назад. Дым щипал глаза, но это было лучше, чем стоять в тишине и слушать, как внутри что-то трещит по швам.

— Девушка, это вашего привезли ночью? — раздался голос из окошка охраны.

— Да.

Женщина в синей форме охраны больницы прищурилась, будто оценивая её способность держаться на ногах.

— Увозите его отсюда. Здесь он не жилец.

Слово ударило, как ледяной душ.

Не жилец.

Не «тяжёлое состояние». Не «нужно время». А — не жилец. Как будто больница — постоялый двор, а он уже не вписался в список постояльцев.

— Куда увозить? Как? — выдохнула Лера, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— В Склиф. Недавно мальчишку привозили — на мотоцикле разбился. Наши сказали: «умрёт». Мать собрала деньги, увезла. А он теперь ходит. На ногах.

***

Склиф.

Москва. Скорая помощь имени Склифосовского. Место, где чудеса случаются по расписанию.

Но как туда попасть? Из захолустья, где даже «скорая» приезжает с опозданием, а реанимация — это две палаты и один уставший доктор на десять коек.

За несколько часов Лера превратилась в машину по сбору информации.

Телефоны. Сайты. Форумы. Сообщения отчаявшихся жен.

Цена перевозки — 700 тысяч рублей.

Реанимационное сопровождение. Машина с ИВЛ. Бригада.

Документы. Гарантии — никаких.

У нее таких денег не было.

Ни близко.

«Не жилец. Не жилец. Не жилец» — стучало в висках, как метроном, отсчитывающий последние часы.

Но она не могла сидеть. Не могла ждать, пока его списывают в расход, как сломанный прибор.

Нужно было действовать. Хоть что-то. Хоть как-то.

***

Где-то в глубине интернета, среди сотен бесполезных ссылок, она нашла имя — доктор Левин, реаниматолог из Москвы, частный консультант. Бывший военный медик. Говорили, он приезжает даже в самые глухие уголки, если заплатить.

Цена — немалая. Но эту сумму Лера могла собрать. Отдать все, что было. Попросить друзей одолжить.

К вечеру она стояла у входа в больницу, дрожащая, с глазами, в которых не было сна, только лихорадка.

Он подъехал на чёрной «Ниве», без опознавательных знаков, в потрёпанной куртке, с сумкой, похожей на военный ранец.

— Вы — Лера? — спросил он, глядя ей прямо в душу.

Она кивнула. Больше не могла говорить.

Он осмотрел Артёма молча. Пощупал пульс. Посветил в зрачки.

Задал три вопроса врачу. Получил три уклончивых ответа.

Потом вышел в коридор и сказал:

— Перевозить можно. Но только если начнёте в течение суток. Каждый час на счету. Его мозг… он тонет. Ещё немного — и не вытащить.

Лера села прямо на пол, прислонившись к стене, и впервые за эти долгих два дня — заплакала. Не от горя. От надежды.

Хрупкой, дрожащей, но настоящей.

***

Каждый шаг по больничному коридору давался всё труднее. Стены, окрашенные в бледно-зелёный, казались не столько стерильными, сколько выцветшими от слёз и отчаяния. На полу — трещины в линолеуме, будто отпечатки чьих-то падений. Воздух пах хлоркой и дешёвым мылом.

Лера знала: в этой больнице никто не верит в чудеса. Здесь верят в анализы, в статистику, в «прогноз неблагоприятный». И всё же она стояла у двери реанимации, как на посту. Не потому что надеялась — потому что не имела права уйти.

Она вспоминала, как в детстве, когда болела мама, бабушка говорила: «Если сидишь рядом — болезнь не решится остаться. Она знает: её тут не ждут». Тогда Лера не понимала. Теперь — понимала слишком хорошо.

***

В ту ночь, когда Лера сидела на ступеньках у входа, куря сигарету за сигаретой, она впервые почувствовала — она больше не та.

Раньше она боялась конфликтов. Старалась быть «хорошей»: на работе — исполнительной, дома — терпеливой, в отношениях — уступчивой. Её жизнь была построена на одном принципе: «Главное — чтобы все были довольны».

А теперь?

Теперь она готова была кричать.

Готова была ломать правила.

Готова была стучать в двери, пока не откроют.

Потому что «хорошая» женщина не спасает.

Спасает — та, что не боится быть грубой, упрямой, неприятной.

И в этом осознании — не гордость, а боль. Боль от того, что ей пришлось стать такой. Но и сила — от того, что она смогла.

***

Лера вспоминала, как в детстве, во время пожара в соседнем доме, пожарные кричали: «Если огонь не потушить за первые минуты — дом сгорит. Если есть хоть одна искра — можно разжечь новый костёр».

Она не знала тогда, правда ли это. Но решила: если он не жилец здесь — значит, он будет жильцом где-то там.

И тогда началась её война — не с системой, не с врачами, не с судьбой.

А с собственным бессилием.

***

На рассвете Лера забежала домой — всего на двадцать минут.

Максим спал, прижав к груди старого плюшевого волка. Лера осторожно поцеловала его в лоб, вдыхая запах детства — мыла, сна и тепла.

Потом попросила маму:

— Мам, забери Макса к себе на пару дней. Мне сейчас нужна твоя помощь.

Лера уже готовилась к спору, к упрёкам, к её вечному: «Ты опять всё на себя берёшь!» Но мама просто сказала:

— Хорошо.

Без вопросов. Без пафоса.

Только это слово — «хорошо» — и в нём — всё: понимание, поддержка, любовь, которую она редко умела выразить вслух.

***

Выйдя из подъезда, Лера остановилась. Посмотрела на небо — серое, тяжёлое, но уже не чёрное.

«Я не знаю, получится ли. Но я попробую. Не ради него. Не ради нас. А ради того, чтобы потом, в зеркале, видеть в себе — человека, который не сдался».

А в груди снова жгло.

Но она решила: это не болезнь.

Это огонь.

И пока он горит — она не сдастся.

Глава 3. Коробки

Три года назад Лера впервые поняла, как боль может превратиться в действие.

Тогда она познакомилась с Алиной — волонтёром, собиравшей деньги на лечение детей с онкологией. Они переписывались месяцами: Лера переводила средства, Алина — отчёты, фотографии, истории.

Однажды, Лера увидела в соцсети просьбу о помощи онкологическому мальчику из ее города и тут же написала: «Алина, привет. А как правильно организовать сбор? Можно ли поставить коробки в магазинах?»

Алина ответила подробно, чётко, без пафоса. Прислала шаблоны отчётов, правила публикации документов, даже алгоритм, как отличить настоящую беду от мошенничества.

«Люди должны видеть правду, — писала она. — Иначе доверие умрёт первым».

Лера тогда не просто собрала деньги — она собрала надежду.

За два дня — больше ста тысяч.

Передала их матери мальчика, которая плакала так, будто слёзы были последним, что у неё осталось.

А через неделю ушла в декрет.

С чувством выполненного долга.

С животом, в котором шевелился Максим.

С верой, что мир — хоть и жесток — всё ещё отзывается на искренность.

***

Теперь, стоя у больничного окна, она вспомнила тот опыт — не как воспоминание, а как инструкцию: «Если хочешь спасти — действуй. Не жди милости».

«Нужно просить. Нужно собирать. Нужно верить, что люди помогут».

Она набрала номер Екатерины Михайловны — директора сети магазинов, своей начальницы, женщины, которая называла её «правой рукой».

— Катерина Михайловна, можно я поставлю коробки для сбора в наших магазинах? Мне нужны деньги… чтобы перевезти Артёма в Склиф. Здесь его не вытянут.

Тишина. Потом — ледяной, холодящий сердце тон:

— Лера, зачем ты этим занимаешься? Он тебе даже не муж.

И коротко, окончательно:

— Я не разрешаю.

Слова ударили не в ухо — в грудь.

Воздух снова стал ватным. Стены поплыли. Лера еле добрела до своего кабинета, заперла дверь и сползла по стене на пол, задыхаясь в беззвучной истерике.

Рыдания рвали горло, но она не могла остановиться. Это был не плач — это был крик без звука, крик предательства, одиночества, разрушенной веры.

В тот день с работы её увезли на «скорой».

Не от болезни. От разрыва — между тем, кем она была, и тем, кем её вдруг перестали считать.

***

С того дня Лера перестала быть «любимой сотрудницей».

Стала — опальной.

Екатерина Михайловна издала приказ: «Никто не имеет права помогать Лере. Ни словом, ни делом».

И началось странное.

Те, кого Лера считала друзьями — отвернулись первыми. Молча. С опущенными глазами. Кто-то даже нарочно сталкивался с ней в коридоре, будто она — грязь на подошве.

Но были и другие.

Один из кладовщиков, бывший афганец, проходя мимо её кабинета, громко бросил в пустоту:

— Ты молодец, Лера! Ты справишься!

И пошёл дальше, не оглядываясь — будто просто разговаривал сам с собой.

Кассирша Лена, моложе Леры на десять лет, «заходила по инвентаризации», а на прощание сунула в карман пиджака конверт:

— На проезд … — прошептала она, дрожащей рукой прикрывая глаза.

А кто-то оставлял на подоконнике уборной записки:

«Держись. Мы с тобой».

Без подписи. Без имён. Только слова — как искры в темноте.

Эти искры не грели. Но они напоминали: не всё погасло.

Лера начала замечать такие знаки повсюду: в магазине — лишняя булочка в пакете, на остановке — чужая женщина, подсаживающаяся рядом и говорящая: «Я читала ваш пост. Держитесь».

Это были не деньги. Это была человечность, вырвавшаяся из-под корки равнодушия.

Но больше всего болело не предательство.

Болело осознание: те, на кого Лера рассчитывала больше всех — исчезли первыми.

Без объяснений. Без сомнений.

Как будто их дружба, их годы, их общие победы — всё это существовало только в её голове.

***

Она больше не ждала одобрения.

Не искала справедливости.

Она поняла: справедливость — не в системе. Она — в поступке.

И если система молчит — значит, надо действовать самой.

***

А в груди всё ещё жгло.

Тот же огонь, что и в первый день.

Но теперь он горел не только за Артёма.

Он горел против — против равнодушия, против страха, против лжи, прикрытой «правилами».

Лера больше не просила разрешения.

Она начала собирать сама.

В соцсетях. У подъездов. На остановках.

С коробкой в руках и слезами в голосе.