Бесплатный фрагмент - Под восьмым солнцем

Роман

…Если в мире всё бессмысленно, — сказала Алиса,

— что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Глава первая. Арвэль

Пробуждение — вещь непростая. Всего несколько мгновений я чувствую себя паршиво, но именно они проживаются наиболее сложно. Как будто я всякий раз заново решаю, кем мне быть.

Хорошо, вот, тому огромному манулу, что безмятежно дрыхнет в ногах симпатичной пышной особы, разметавшейся по всей ширине ложа. Да так, что я рисковал свалиться на пол. Не это ли счастье? Жри, спи, и никаких тебе мук выбора.

Девушка что-то пробормотала сквозь сон. Хадда. Её зовут Хадда, и она — моя… ну, не знаю, наперсница или, скажем, доверенное лицо. Собственно, у нас общее дело и давняя дружба с намёком на чувства.

Пора убираться, пока есть возможность избежать ненужных разговоров. Натянув просторные льняные штаны, зауженные книзу по последнему поветрию, я осторожно сгрёб в охапку всё остальное, включая меч в костяных ножнах. Манул приоткрыл горчичные глаза. Погладить или не погладить? Я заискивающе улыбнулся. Тварь фыркнула, обнажив опасные клыки. Да ну тебя в боброчёс, гадина неблагодарная! Сколько куропаток я на тебя извёл, а толку?

Выскользнув за дверь, я по-армейски быстро оделся и закинул в рот сушёную почку гвоздики — освежить дыхание и для здоровья горла, как советовал делать Кьяртан, мой добрый колдун. Старик утверждает, что многие недуги вызывают невидимые глазу уродцы, просто обожающие жить внутри нас. Он даже придумал специальный отворот: мытьё рук перед едой. Любопытно, но это его колдовство действительно работает. По крайней мере, я не припомню, когда в последний раз мучился животом. Колдовство во всём Скъёле под запретом — можно в два счёта попасть на дыбу.

Внизу, на первом этаже постоялого двора, прямо под древней скрипучей лестницей прятались три лиходея. Судя по запашку, торчали они там уже пару часов. Вернее, лиходеев было только двое, а третьего звали Раун, и он — обычный вор. Этот проходимец давно был одержим идеей завладеть моим клинком.

— Есть два типа людей, — негромко сказал я, спускаясь вниз. — Одни сидят под лестницей, словно три помойных енота, а другие способны нашинковать их на тонкие вонючие ломтики.

Снизу послышалось сопение и лёгкая возня.

— Я тут заколку от плаща профукал, и земляки помогают мне её отыскать, — отозвался козлобородый Раун, выглянув из полумрака своего укрытия.

— Смотрите, не уколитесь там. Уверен, что твои земляки не прочь дожить до завтрака.

Распахнув дверь, я вышел на улицу и погрузился в мир сотни запахов Фоссы. Это моё проклятье — даже простуженный, я улавливал некоторые из их разновидностей. А уж гнилые зубы однорукого воришки мой нос чуял и подавно. У него был протез с бронзовым клинком вместо правой кисти. Ремни, которыми он крепился на культе, Раун наверняка затягивал зубами, что могло пагубно сказаться на их здоровье. Неудачливые налётчики благоразумно остались шуршать под лестницей, и я направился домой, чтобы в тишине принять ванну. Хадда, конечно, будет недовольна, но это лучше, чем усиленно пропускать мимо ушей едва уловимые намёки на супружество. Ей было тридцать, и она ещё не теряла надежды.

Сзади послышался истошный мужской крик, за ним последовала перебранка, в которой основную партию исполняла Хадда. Видимо, не смирившись с неудачей, два негодяя решили попытать счастья в комнате хозяйки гостиного двора. Но манул Пика никогда не отличался радушием, и способен задрать парочку-другую нарушителей спокойствия своей госпожи. Благо, Хадда проснулась в умиротворённом расположении духа. Вот, почему они выскочили наружу хоть и в крови, но зато живыми. Большинство людей — дураки, но самые умные из них, по крайней мере, имеют об этом смутные догадки. Эти двое в их число не входили. Вместо того, чтобы уносить ноги, они принялись выкрикивать оскорбления в сторону распахнутого окна. Самые сдержанные из них касались габаритов моей подруги.

Бегите, безумцы! Хадда и без своего кота способна наделать из вас чучел. Ушлый Раун, не участвовавший в этой тупой выходке, уже вышмыгнул из гостиницы и притворился слепым, деловито проковыляв за угол.

Столичная стража даром свой хлеб не ела. Вот и сейчас небольшой вооружённый отряд с двух сторон подоспел к сквернословам. Без лишних вопросов стражники скрутили их, после чего старательно отпинали с нескрываемым удовольствием. Эти ребята любили свою работу. Я помахал Глумюру, помощнику начальника стражи. Тот коротко кивнул в знак приветствия. Не дурак, но умело скрывает свои умственные способности. Быть ему, как минимум, старейшиной.

— Арвэль, вот ты где! А я дома тебя искал!

Да, это меня зовут Арвэль. Похоже, мои родители, которых я никогда не знал, хорошенько изучили перечень имён не только славного королевства Фльяллирик, но и всего Скъёла вообще, чтобы ни в коем случае не выбрать из них нормальное. Я бы предпочёл называться Гильсом или Хольти, как зовут моих друзей, а не носить это недоразумение. Его можно, разве что, пролаять: «арр!» «вэлль!». Наверняка так зовут собаку Семъйязы — владыки преисподней стужи. Будь моя воля, я бы основал высочайший совет по личным именам, чтобы он отклонял самые нелепые из них. Там обязаны заседать умные люди вроде книговедов, колдунов и торговцев мясом, собираясь всякий раз, как кто-либо захочет дать своему отпрыску собачью кличку. И чтоб закон об имянаречении был непреложен и гласил примерно следующее:

— Имя не должно причинять каких-либо трудностей его носителю;

— Мальчиков следует называть мужскими именами, а девочек — женскими;

— Имя обязано соответствовать правилам наречий Скъёла.

Мне двадцать четыре года, и я не женат. Не знаю, есть ли у меня дети. Во всяком случае, я с ними не знаком. Это чудесные создания, пока наблюдаешь за ними издали. Но если когда-нибудь мне станет одиноко, я заведу себе черепашку.

Я владею, пожалуй, лучшим из клинков эпохи восьмого солнца. Он выкован неведомым мастером из никому неизвестного металла, похожего на серебро, только гораздо прочнее. Подобного ни у кого нет ни в шести королевствах Скъёла, ни, тем более, в варварских землях, а уж идея проверять в Ардисе в голову не придёт никому. Если она здорова, конечно же. Ведь именно там обитают премерзкие анакиты — отродье самой преисподней. Охотников поживиться моей ценностью когда-то хватало, но все они кончились со временем. Ну, разве, что Раун остался в живых, но мне всегда было жалко калеку.

Окликнувшего меня рослого человека зовут Тюми. Когда-то он был старшим гвардейцем короля, а сейчас держит лавку древностей. Впрочем, древности там только для вида, поскольку у нас на них не разбогатеешь. Основным источником его доходов являются скупка и сбыт контрабанды, а также различные дурманы.

— Арвэль, ты обязан кое-что сделать для своего отца.

Тюми нашёл меня ещё младенцем при странных обстоятельствах и с тех пор втайне от начальства воспитывал, как родного сына. Я сделаю для него что угодно, даже если снова придётся проследить за сомнительными подвигами главного магистра. Особенно удачно заниматься этим с похмелья — желудок сразу выворачивается наизнанку.

— Кого требуется прибить? — поёрничал я.

— Будешь так орать — прибьют меня, — понизив голос, буркнул Тюми, хмуря кустистые брови. — Отнесёшь вот это в святилище и вложишь в руку Первой Охотницы, которая с копьём.

— Хм, верховный жрец тоже употребляет твой грибной порошок? Куда катится мир?

— Сам знаешь, куда. Но это никакой не… Так! Меньше знаешь — крепче спишь.

— В таком случае наш прелюбезный король — повелитель… сновидений. Да уйди ты, дура! — отмахнулся я от надоедливой мошки, которую чуть было не вдохнул.

Тюми выразительно постучал себе по высокому морщинистому лбу и сунул мне в ладонь тонкий бумажный пакетик. На нём ощущалось присутствие запирающего слова. Только тот, кому оно ведомо, способен прочесть послание. Такое слово было удовольствием не из дешёвых — магистры отродясь не работали за серебро. Стало быть, тут что-то действительно важное. Впрочем, в отцовские дела я никогда не лезу.

Что ж? Сейчас я — гонец. Последний раз я посещал святилище в позднем детстве, когда заподозрил, что священные статуи — это просто камень, который тебя не слышит. А те, в чью честь они воздвигнуты, слишком заняты небесными проблемами, и до людей им не больше дела, чем мне до жуков. В общем, с той поры я Вышних не беспокою. Но дело есть дело, и вместо ванны мне перепала небольшая прогулка до водопроводной арки.

Архитектор святилища наверняка страдал тщеславием, спроектировав здание, которое строили пять поколений. Один из королей Фьяллирика, уже не помню, кто именно, настоял на том, чтобы макушка святилища была оформлена в виде многогранника и покрыта ртутным золотом. В результате получился грандиозный маяк для моряков, будь тут море, и хороший ориентир для сухопутных путешественников. Правда, старейшины время от времени пытаются настоять на удалении золотого покрытия, уверяя, что для анакитов сверкающая башня — как заноза в пальце. Но все знают, что тех выродков интересуют лишь наши девы. Захватывающие истории повествуют о страшных кровавых ритуалах, в которых пойманную девицу просверливают насквозь каменным буром, но лично я считаю, что это просто бабьи небылицы.

Напустив на себя смиренный вид, я погрузил ладони в каменную чашу у входа, чтобы умыть их святым пеплом. Его получали, сжигая маслянистый священный камень, уж не припомню, как там его называют жрецы. Хольти считал, что такую золу лучше было бы использовать в строительстве, но кто бы слушал сопляка? Заметив, что некоторые из верующих мажут пеплом лбы, изображая небольшой круг, я зачерпнул горстку и высыпал её себе в штаны.

— Для мужской силы, — подмигнул я округлившему глаза яйцеголовому служке, который дежурил на крыльце. Юноша смутился и отвёл взгляд. Думаю, вскоре он испытает этот способ.

Благоухающий молитвенный зал с ослепительно белыми сводами был наполнен едва ли на восьмую часть. Служба Восхваления начнётся лишь поздно вечером, и сейчас тут находятся те, кто привык испрашивать благоволения Вышних перед началом дня. Жрецы в это время ещё отдыхают, и я имел возможность выполнить поручение Тюми без особых помех.

Приблизившись к конной статуе нужной мне Охотницы, я преклонил колено. Хм, а натурщица, с которой ваяли скульптуру, была очень даже ничего. В детстве я такого не замечал. Мне было необходимо добраться до её левой руки, обращённой ладонью вверх в изящном жесте. Так что я воздел испачканные пеплом руки и забубнил нараспев:

Радуйся вечно, Охотница с доброй добычей!

Радуйся, ты, полногрудая дева, мощная силой!

Радуйся, сам прародитель всех Буи, моряк негубимый!

Радуйтесь, Вышние в славе! О, даруйте полную блага

Светлую жизни тропу, мужской мой недуг прогоните

Прочь от меня, а душу к себе привлеките, очистив

Ум пробуждающим действом от нудных постылых томлений!

О, умоляю, подайте мне руку, стезю укажите

В царство заветной и пылкой любви! Да узреть мне

Семя благое, рождений же чёрного зла да избегнуть!

О, умоляю, подайте же руку, повейте мне ветром,

Что в сладострастия гавань доставит страдавшего много.

Радуйся, матерь желания, с добрым потомством!

Радуйся, стройная дева, богатая силой!

Радуйся, сам прародитель всех Буи, моряк негубимый!

Буи было устаревшим собирательным названием жителей Скъёла. Кроме анакитов, конечно же. А я, пожалуй, мог бы стать отличным поэтом, не будь это уделом придворных лакеев и бродячих трубадуров. Не вставая с колена, я принялся сладострастно целовать и гладить ногу изваяния, краем глаза заметив, что мои действия привлекли внимание. Затем я полез прямиком на коня, чтобы начать целовать обнажённую грудь Охотницы, то и дело кланяясь, насколько это вообще было возможно в такой неудобной позе. Верующие насторожились. Один торговец, видимо, решив, что является свидетелем особого проявления почтения к Вышним, начал неловко поглаживать стопу прелестной Ловицы с арбалетом. Взявшись обеими руками за нужную мне ладонь, я сделал вид, что облизываю мраморный палец. Это зрелище, как я и ожидал, оказалось не под силу никому из присутствующих, поэтому они отвернулись в замешательстве. Вложив заветный пакетик в руку статуи, я испустил благодарственный вздох, слез вниз, положил ещё пару поклонов и удалился, счастливо улыбаясь. Уверен, жрецы когда-нибудь удивятся новой благочестивой традиции.

Жизнь — замечательная штука, как ни крути! Правда, теперь-то уж мне точно потребуется ванна.

Глава вторая. Тюми

В опасных обстоятельствах человек способен стать невероятно чутким и сосредоточенным, готовым заметить любую мелочь. Так бывает с опытным охотником, когда к нему подкрадывается рысь, или с ветераном, чью спину из засады сверлит подлый взгляд. Все чувства обостряются, когда ты вот-вот натолкнёшься во мраке на то, с чем и при свете дня встречаться не захочешь. Каждый страх имеет свою природу и ощущается по-разному. Как говорил старший королевский гвардеец Тюми, бывший дозорный, в чьи виски седин добавил именно страх, а не старость, в схватке не боятся лишь круглые идиоты, хоть об этом и не принято говорить.

О происхождении единственного ученика Тюми было известно немногое. Знали лишь по некоторым слухам, что мальчишку со смешным именем привёз смертельно раненый в какой-то схватке благородный воитель. Чудом удерживая поводья и прикрывая собой дитя, он доскакал до Фоссы, и уже на подъезде к восточной стене рухнул наземь.

Долгие годы Тюми, а именно он был тогда в дозоре, старательно обходил эту историю стороной. Лишь однажды, сидя в таверне со своими побратимами, он изрядно захмелел, и поддался на уговоры. Не то, чтобы из него приходилось вытягивать слово за словом — рассказчиком Тюми был превосходным: порой и сам король слушал его вместо трубадуров. Да и если хватало дармового пива в праздничный день, то посетители, наслушавшись захватывающих историй почтенного воина, расходились уже далеко за полночь. Но это событие он больше старался не вспоминать.

Когда Тюми, повелев товарищам следить за постами, подоспел, поверженный всадник уже лежал замертво у края ячменного поля. Дозорный умел на глаз отличать жизнь от смерти — сражения дали ему навык не только убивать. Спешившись, он окинул рыцаря беглым взглядом, не забывая при этом поглядывать за хвойным подлеском невдалеке. Мужчина средних лет был явно не из местных — об этом свидетельствовал необычный доспех без герба и знаков различия. Умер он нехорошо — кто-то всадил ему сзади в шею две стрелы, чудом не задев позвоночника. На кольчатом полотне из серебристого металла имелось несколько отметин от других стрел. Удивительно, что они не пробили кольца. Тюми нахмурился — он не любил лук, считая, что оружие честного воина — это меч или топор. Лучников он не жаловал — любая чернавка способна дёргать за тетиву, дай ей только место у бойницы.

Встав на колено, дозорный осмотрел стрелы. Они имели одинаковое оперение и наконечники. Похоже, стрелок был один, причём неплохо снаряжённый. По крайней мере, он имел свои собственные тул и лук. В противном случае, речь бы шла о регулярной армии другой державы, но на миририкские эти стрелы были не похожи. Разве что предположить, что Ардис… да нет, не может быть. Эти выродки анакиты пользовались лишь арбалетами с облегчённым взводом. Устроить бы поход, да выжечь змеиное гнездо дотла — вот было бы дело! Но Совет старейшин — просто кучка бездельников. Эти ни за что не осмелятся на решительный шаг. Как говорится, горька участь старейшины — серебра много, а дел мало.

Размышления Тюми резко прекратились, когда он вдруг понял, что слышит то, чего быть не должно.

Дыхание.

Но не дыхание двух боевых лошадей, смирно стоявших рядом с хозяевами. Дозорный ощущал, как дышит человек. Тотчас до него дошло, что так было с той самой минуты, как он подъехал к мертвецу. Но душа покинула его тело раньше. Значит, этому есть разумное объяснение, даже если обладатель дыхания невидим. Выпустив нож из рукава, Тюми мягко крутанулся на месте. Уже темнело, и стены большого города на холмах подсвечивались рваными огнями.

Никого.

Он медленно обошёл лошадей, напряжённо вслушиваясь, затем резким движением обнажил свой меч и пригнулся. Чужое дыхание даже не сбилось. Может, это душа предателя, которого прокляли в веках? Тихо позвякивали сбруи, когда лошади нагибали шеи, пощипывая траву. Где-то, совсем рядом, пел сверчок. На стенах перекликалась стража. Всё-таки, кроме него и мёртвого тела здесь больше никого не было. Холодок пробежал по спине дозорного, но усилием воли он набросил на свой страх удила. Всему в мире имеется объяснение. Небо не падает на землю, стало быть, он разгадает эту загадку здесь и сейчас.

Вложив меч в ножны, Тюми с досадой вспомнил, что, занимаясь поисками невидимки, он не удосужился досмотреть лошадь павшего рыцаря. Дёрнув щекой, он подошёл к рысаку непонятной масти. Вокруг его шеи был намотан объёмный узел из каких-то плащей, тряпок и ещё непонятно чего. Чиркнув огнивом, дозорный рискнул зажечь масляный фонарик, притороченный к седлу своего скакуна. После чего, осторожно, чтобы не испугать животное светом, снова приблизился к нему.

Дозорному пришла в голову мысль, что убитый мог оказаться вором, укравшим нечто ценное, но не сумевшим уйти от погони живым. Тюми ещё раз осмотрел труп. Да нет. Крепкие руки с характерным следом от рукояти меча на ладони — этот человек привык воевать, а не красть. Благородные черты, не присущие подлецу, которых дозорный навидался за свою жизнь с лихвой. Рыцаря и в рванье опознаешь, а собаку хоть золотым гребнем расчеши — волком не станет.

Тюми вновь приблизился к рысаку, намереваясь снять всё барахло и увезти на нём тело неизвестного воина в город. По закону лошадь рыцаря принадлежала либо честному победителю, либо тому, кто её нашёл и позаботился о достойном погребении хозяина. А этот человек явно не заслужил того, чтобы быть брошенным на съедение волкам.

Дозорный поднёс нож к узлу, чтобы срезать его с лошади, но внезапно понял, что звук человеческого дыхания прекратился примерно с минуту назад. Причём, исходил он как раз изнутри этого самого узла. Тюми поставил фонарь на землю и лихорадочно размотал тряпки. Когда последний кусок ткани упал в ячмень, дозорный едва удержался от проклятия.

На шее лошади ничком лежал младенец.

Вернее, он был привязан к ней, подобно тому, как обматывают дерево, когда хотят вытащить лодку на берег. Вместе с ним к рысаку был прикреплён меч в ножнах из белой резной кости. Ребёнок не дышал. Оправившись от смятения, Тюми освободил дитя от пут и осторожно встряхнул его. Без толку. Разозлившись одновременно на свою тупость, на лучника, мёртвого рыцаря и всех Вышних, дозорный замотал головой и прошептал:

— Ну нет, парень, ты сегодня не умрёшь!

После чего он сотворил заклятие возвращения к жизни, которому его как-то раз научил Кьяртан, знакомый колдун: дважды дунуть уходящему в рот, затем пятнадцать раз надавить на место, где кончается живот и начинаются рёбра. Повторять, пока дух не вернётся в тело. Тюми потребовалось всего три повторения — ребёнок не успел уйти далеко.

Затем дозорный плюхнулся на землю, прижимая малыша к груди. Этот карапуз явно был счастливчиком, пережив дикую скачку, ливень стрел и удушение. Очевидно, его защищало сильное благословение. Вероятно, родительское. Возможно, всадник и был отцом мальчика. Тюми обратил внимание на упавший на землю меч. К ножнам был примотан кусок пергамента. Развернув его, он обнаружил надпись, выполненную старым письмом. Призвав на помощь всё, что он когда-либо узнал от колдуна и взмокнув от напряжения, дозорный смог кое-как прочитать:

«Арвэль, сын Симора».

Он не был уверен, что правильно определил звучание рун во втором имени, но и так сойдёт.

Теперь становилось понятно, кому предназначались все эти стрелы, в голове выстраивалось чёткое представление о том, что произошло. Рыцарь послужил живым щитом для мальчика. Не думая о себе, он увозил ребёнка прочь из места, где тому грозила гибель. Убийца, преследуя всадника, расстреливал его из лука. А когда смекнул, что со стрелами в шее далеко не ускачешь, то рассудил, что сбежавшиеся на кровь волки закончат начатое им дело. Или же убийца сейчас прячется в подлеске, и тогда… Впрочем, будь так, он уже утыкал бы Тюми стрелами, словно криддрикского дикобраза.

На этом месте своего рассказа бывший старший гвардеец короля вдруг замолчал. Не ответив на дальнейшие расспросы товарищей, он тяжело поднялся со скамьи и ушёл, покачиваясь, словно лиственница на ветру.

Он никогда не имел семьи, поскольку королевским гвардейцам запрещалось вступать в брак. Личная охрана короля не могла иметь слабых мест, на которые легко надавить. Будучи зоркими глазами и чуткими ушами своего государя, они были немы как рыбы, когда дело касалось монарших тайн. Эти люди ценились намного дороже золота, и попасть в их число было труднее, чем возглавить Совет старейшин. Гвардия, в отличие от всех остальных, получала жалованье непосредственно из рук самого короля. Эту должность нельзя было купить, ибо купленный охранник — слуга мёртвого короля.

Вступить в ряды гвардейцев было пределом мечтаний среди всего воинского сословия. Когда старшему дозорному было передано приглашение из королевского замка, он долго не хотел верить, что это не злой розыгрыш. За двадцать лет дальнейшей службы он увидел и услышал столько, что перестал доверять даже детям и старухам. Он был сообразителен от природы и хладнокровен со времён армейской службы. А дворцовые интриги и постоянное напряжение сделали его подозрительным и жёстким. Лишь одно согревало его зачерствелое сердце — мальчик, которого он на пару лет тайно отдал выкормить одинокой женщине, потерявшей дитя от сыпной болезни. Со временем Тюми понял, что есть лишь одна вещь на земле, которая не даёт ему утратить человеческий облик — отцовство. Прижимая спасённого ребёнка к себе, он ещё не знал, как будет действовать дальше, но дал себе зарок, что сейчас на его руках лежит малыш, из которого он сделает славного рыцаря. И в его честь впоследствии матери станут нарекать своих сыновей.

Глава третья. Арвэль

— А ну, пошли от меня, змеиное отродье!

Я проснулся весь в поту, размахивая руками. Сердце бешено колотилось, отдавая глухими ударами в голову. В моём сне я сражался с ордой каких-то уродцев в дурацких балахонах, но вместо меча у меня почему-то был слоновый хобот. Только крохотный. Понятно, что много я этим оружием не навоевал. Враги мерзко хихикали и бросались коровьими лепёшками. Наступив на одну из них, я потерял равновесие и упал на спину. Тогда вся толпа бросилась на меня, раздела донага и с улюлюканьем втолкнула в дверь кабака, наполненного полуголыми мужиками, чьи лица были разукрашены, словно у балаганных лицедеев.

Двое из них плотоядно оглядели меня и принялись с хохотом гоняться за мной. Бегал я как-то медленно и всё время натыкался на столы и стулья. Причём всякий раз, когда я не был достаточно расторопным, они лапали меня, словно женщину. Стало понятно, что весь кабак наполнен гадкими мужелюбцами, и мне несдобровать, если я не найду на них управу.

— Иди к нам, дорогуша, — взывали они, — не пожалеешь!

Я испустил отчаянный вопль и принялся в исступлении крушить полку с выпивкой, а посетители рукоплескали и делали ставки, кто из них одолеет меня первым. Кабатчик в кожаных ремнях поверх голого торса незаметно подкрался сзади и подло укусил меня за плечо. Я судорожно дёрнулся и порезался о разбитый кувшин. Кровь хлынула густым потоком, заливая всё вокруг. Тут на подмостки небольшой сцены поднялся женоподобный юноша с накрашенными глазами, и противным голосом запел:

Правда ль хочешь меня ранить?

Правда ли моих желаешь слёз?

Да, я желал. Но тут меня стошнило, и я проснулся с криком.

Надо бы спросить Кьяртана, нет ли у него колдовства помощнее, чтоб никогда не видеть такого. За всю жизнь я не испытывал подобного ужаса. Воистину, не было под восьмым солнцем для меня более пугающего, чем мужелюбство. Мои руки тряслись. Определённо стоило выпить, так что я привёл себя в порядок и, нервно жуя гвоздику, отправился в «Шестнадцатый стон», где собирались исключительно вояки. Гражданские туда носа, как правило, не совали.

Вот оно. Наконец-то суровые лица, украшенные боевыми шрамами, привыкшие проливать вражескую кровь. Тут я чувствовал себя в своей тарелке.

— Эй, Шустрый, давай сюда! — прохрипел долговязый Каури, махнув мне кожаной кружкой со своего любимого места у окна.

Шустрый — это прозвище, которое я получил в армии. С тех пор оно приклеилось ко мне так, что почти заменило имя. Пожав запястье захмелевшего сотника, отдыхавшего после ночного дозора, я уселся напротив и попросил себе верескового пива.

— Только без мухомора, — уточнил я. — И пару яиц в кислом молоке.

Трактирщик молча кивнул. Этот суровый дядька вообще не был разговорчив, что вполне устраивало завсегдатаев.

— Вот что, парень, — тихим голосом произнёс Каури, дождавшись, когда я сделаю первый глоток, — называется, дело есть одно.

Я кивнул, блаженно жмурясь от мягкого вкуса прохладного пива. Продолжай, мол.

— Только ты, значит, никому, лады? Нет, ну не то, чтобы я в тебе сомневался, просто дело такое, ну, особенное, например. Мужики узнают — засмеют, а я это… Ну, в общем, мне в последнее время сон снится. Один и тот же.

М-да, не хотел бы я, чтоб тот мой сон когда-либо повторился.

— Угу, — понимающе сказал я, делая ещё один длинный глоток. Какой же сегодня обалденно замечательный день!

— Значит, снится мне, что я один в дозоре и зачем-то запёрся на Восточные болота, хотя туда никто, понятное дело, не ходит — никакого смысла же. Лазутчику там и спрятаться негде, например — всё простреливается. Вот. А уже на самом краю, где холмы начинаются голубичные, знаешь?

Я кивнул. Ещё как знаю.

— Так вот, — продолжал Каури, сосредоточенно изучая свою кружку, — на самом, называется, краю, у большой такой коряги девка простоволосая стоит, вся в белом, а на груди у неё рана глубокая и кровь уже запеклась. Руки, значит, тянет ко мне и всё что-то говорит о каком-то подземелье с паради… потами… тьфу! с какой-то гадомидой или как её… Ну, в общем, я уж и надирался перед сном и к лекарю ходил за засыпающим словом… Дурманы Тюми даже пробовал, например, а всё одно повторяется каждую ночь. Может, ну вдруг, ты знаешь чароплу… чароплёта какого-нибудь, кто поможет. Нет, не то, чтобы я тебя подозревал в чём-нибудь эдаком, ну… Я, значит, его не выдам, клянусь! Да и перед тобой в долгу не останусь. Ага, вот.

Сотник шумно засопел, потирая лысую голову.

Да, кажется, у Каури действительно неприятность, раз он решил обратиться к колдуну. Про Кьяртана я, само собой, сотнику ничего не сказал. Старик считается лучшим писцом Фьяллирика, и о его истинном роде занятий знаю только я, да мой отец. Пообещав приложить все усилия, я доел солёные бараньи яйца, допил пиво, расплатился и отправился в бани, чтобы как следует поразмыслить.

Пока хорошо пахнущая банщица разминала мою спину, я всё думал о ране на груди девицы. С одной стороны — сказывались детские страхи из-за сказок про похищенных дев. С другой стороны — да, девки-то иногда пропадают, хоть и считается, что они просто сбегают с какими-нибудь прохвостами. А вот, когда бывалому солдату снится одно и то же, причём, каждую ночь… Это, пожалуй, стоит того, чтобы самому отправиться к голубичным холмам да своими глазами посмотреть, что, да как. А то, может, и правда стоит просить совета у Кьяртана.

Эти размышления прервал Хольти. Он бесцеремонно отдёрнул холщовую завесу, скрывающую меня от посторонних глаз, и выдохнул:

— Беда, Арвэль, случилась беда!

Банщица потянувшаяся, было, за ручным бубенчиком, чтобы позвать охрану, недовольно продолжила своё дело.

— Что случилось, Ворчун? — встрепенулся я, положив руку на ножны меча, готовый даже голым защищать не на шутку встревоженного друга.

— Страшная беда, Арвэль. И на этот раз твой слоновый хрящ нам никак не поможет, так что оставь его в покое.

Я поморщился. Хольти почему-то считал, что единственно правильные ножны для клинка — деревянные, обёрнутые кожей, и не упускал возможности поддеть меня за костяные. Как будто он что-то в этом понимал.

— Да бивень это, бивень, а не то, что ты сейчас тут… Да что произошло?

Хольти подёргал себя за усы. Так бывает всегда, когда он волнуется.

— Гильс! Он в большой опасности, и мы должны его спасти! — объявил он и уставился на меня, покусывая губу.

— Проклятье, Хольти! Ты можешь нормально сказать? — вышел я из себя.

— Этот болван решил жениться, ты можешь себе представить? — потряс руками Хольти.

— Твою же лють, Ворчун! Ты напугал меня до смерти! Женитьба, конечно, та ещё дрянь, но, в конце концов, его мать хочет внуков, уже плешь ему проела. Ну женится, растолстеет, перестанет ходить с нами в «Шестнадцатый стон» и забудет, с какой стороны у коня хвост. Затем народит кучу сопливых гильсиков, облысеет, заведёт огород, научится играть в флапс и заплетать косички. Таскаться будет с женой на рынок за ягнятиной, начнёт посещать святилище, привыкнет мочиться сидя, заработает свой первый удар и начнёт шепелявить. А после второго удара Гильс станет ходить под себя, супружница выбросит его на улицу, и мы с тобой отнесём его к водопаду Милосердия, чтобы отправить прямиком в Блисс. Делов-то.

Банщица замерла на некоторое время, а Хольти стоял, потрясённый, приоткрыв щербатый рот.

— Стынь и стужа, Арвэль! Это же наш друг, а не какой-нибудь, я не знаю… сборщик подати! Самое главное-то что? Он женится на флайкингурской девице, которую вчера повстречал на ярмарке.

— Э? — только и вымолвил я, приподнявшись на локте.

Флайкингуры были кочевниками без собственной земли и нравственных устоев. Они слонялись по всему Скъёлу, устраивали потешные представления на площадях с енотами и собаками, гадали по срамным местам и скупали краденое. Связываться с ними было не просто опрометчиво — я бы назвал это высшей степенью глупости.

— Наконец-то! Начинает доходить. Стало быть, кровь питает не только твой блудлан, — съязвил Хольти, скрестив тонкие руки на груди.

Я лишь отмахнулся, дал банщице одну сильфу сверх обычной оплаты и быстро оделся.

— Где он? — спросил я.

— Дома, вещи собирает. Завтра флайкингуры снимаются и уходят в Селирик… ну, если не сбрехали, конечно, — ответил Хольти, махнув рукой себе за спину. — Кто в здравом уме согласится морозить уши среди тюленей и ледяных волков?

— Ты показываешь на Ардис, — заметил я.

— Не начинай, — скривился Хольти. — Пойдём уже, а?

Спустя четверть часа мы подошли к дому Непоседы Гильса. Из открытого окна, источающего сладостный запах коричных булок, доносились визгливые причитания его матушки. Не так она представляла себе семейное будущее единственного сына.

— Ты вообще меня слушаешь? Я тебя вынашивала и рожала не для того, чтоб ты с тявками ел и спал! Грудью тебя кормила до шести лет не для того, чтобы ты потом этими губами прикладывался к дикарским титькам!

Тут мы в нерешительности застыли перед широкими дверями.

— Холила тебя, лелеяла, купала в овечьем молоке с подснежниковым мёдом не для того, чтобы твоего тела касалась рогожа да дерюга!

— Может, это какой-то другой Гильс? Не наш? — смутился Хольти, озираясь на потешающихся зевак.

— Пчёлы точно не наши, — согласился я.

— В лекарскую школу тебя засунула, лучшую во всём Фьяллирике, не для того, чтобы ты свистел в скоморошью дуду и гадал по… тьфу! Да ты хоть знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы тебя туда приняли?

— Э, что, дорогая? — послышался заинтересованный голос отца Гильса.

— А, это… взятку дала, — сбавила обороты страдалица.

— Ты ведь вроде как говорила, что мастер Исар тебе двоюродным дядей приходится, — не унимался супруг.

— Да погоди ты! А ножки-то, ножки тебе своим дыханием по утрам согревала! Неужто для того, чтобы ты ими топтал конские яблоки, да ямы выгребные?

— Думаю, нам пора уже войти, пока вся Фосса не узнала, что она делала с остальными частями его драгоценного тела, — рассудил я и зашёл в дом. Покрасневший Хольти поспешно нырнул за мной.

Переступив через осколки битых мисок, я набрал воздуху, чтобы поздороваться с домашними Непоседы, но так и остался стоять с открытым ртом.

— А, так вот, кто надоумил моего мальчика! Вот, кто всю жизнь таскал его по притонам! Может вам, прохвостам, на роду и написано сгинуть в придорожной канаве с продажными девками или пойти на корм свиньям, но мой сын ни за что не станет бродягой! Я дойду до самого короля и найду управу на вас и на ваших тиккингуров! — набросилась на нас пышногрудая матрона.

Я усиленно старался не пялиться на её декольте, подчёркнутое серебряным ожерельем с цветными криддрикскими бусинами, а Хольти за моей спиной судорожно закашлялся:

— Флай… не важно.

Улучив момент, я приветственно помахал Гильсу, но он не обратил на нас никакого внимания, продолжая набивать кожаную сумку своим добром. Его отец счёл за лучшее молча удалиться. Я толкнул Хольти локтем: пора, мол, убираться отсюда. Тот не возражал. Сопровождаемые потоком ругани, мы выскочили наружу и, не сговариваясь, направились в сторону городской площади, где проходила весенняя ярмарка.

Что-то неладное творится с Непоседой. Он просто сам не свой. Похоже, тут не обошлось без злых чар. Мне пора было увидеть Кьяртана, да поскорей, но я не мог притащить к нему Хольти. Он, конечно же, мой друг, но порой — изрядный недотёпа. А рисковать безопасностью старого отцовского друга я не стану.

— Ворчун, дуй на ярмарку, оглядись там, разведай, что к чему, да хорошенько рассмотри ту прыткую невесту. Только не заговаривай ни с кем из флайкингуров, а то без штанов останешься. Немым притворись. Или зевакой без меди. А мне сперва в одно место надо по-быстрому, а потом я сразу к тебе. Встречаемся у будки стражи, понял?

Хольти уныло кивнул и побрёл вверх по улочке. А я, придерживая ножны, поспешил к Писарскому переулку. Только бы старик был на месте!

Глава четвёртая. Арвэль

— Отец, у меня никогда ничего не получится!

Это я кричу от бессилия. Тугая тетива вновь хлестнула меня по запястью, а стрела спряталась от моего позора в землю. Мишень кажется такой далёкой, когда тебе десять лет, а высота лука превышает твой собственный рост!

— Зачем мне вообще лук? Ты сам говорил, что это оружие труса!

— Молчать, сопляк! — рыкнул Тюми. — А за зайцем ты с ножом бегать будешь? А утку бить? Меч в неё швырнёшь? А если вражеский лазутчик не станет дожидаться честного боя и р-раз — на коня и восвояси? Закричишь на него, а? Заплачешь? А ну, поднял оружие! Так, локоть выше держи, вровень со стрелой! Дыхание! Дыхание, я сказал! Не пускай стрелу, сам лети за ней, направляй её! Стань стрелой!

Время как будто остановилось, и я заворожённо смотрел на белое оперение, дрожащее в центре соломенного круга. Это был я? Отец молча сгрёб меня в охапку и подозрительно засопел, тяжело дыша. Я боялся поднять голову, чтобы подтвердить свои подозрения. Мужчина, воин — он же не плачет. Жёсткая ладонь взъерошила мои волосы, а губы, никогда никого не касавшиеся, всего на миг притронулись к моей макушке. В первый и последний раз. Но этого самого мига мне хватит на всю жизнь.

Моё детство состояло из непрерывного обучения. Отдыхом считались занятия со стариком Кьяртаном, лучшим другом Тюми. Когда-то давно отец приютил беглеца из Селирика под своей крышей и помог ему встать на ноги. И теперь я читал, писал, изучал историю, мироописание, правила поведения в обществе, природу Скъёла, а также его наречия, немного погружался в основы колдовства и даже играл на пятиструнной лютне.

— Зачем мне лютня? Я что — трубадур какой-то? Я воин! Однажды я покорю Ардис!

— Музыка, мальчик мой — самое благородное из земных удовольствий после любви. Научись понимать её, и она станет для тебя спасением в трудную минуту. Музыка пробуждает в сердце всё самое лучшее. И потом, бой — это тоже своего рода музыка. Познай гармонию звуков, и тебе откроется гармония битвы.

— Мастер Кьяртан, я никогда не видел, чтобы ты молился Вышним. Почему?

— Вышние, Небесные, Несокрушимые… Имён много, да причина одна — человеческая боязливость. На самом деле люди сами способны творить свой мир и свою судьбу. Но у всего есть свой источник. Он обязан быть и у человека, только его нужно найти.

— А где его искать?

— Такие вещи глазами не сыщешь. Ищи его в первую очередь в своём сердце, в самых благородных его проявлениях. Это то, что отличает человека от животного. Ты видел обезьян на картинках? Они часто подражают человеку. Людям тоже нужно на кого-то равняться.

— А демоны существуют? Какие они?

— Самые страшные из них рождаются среди людского рода. Порой я предпочёл бы иметь врагом выдуманного демона, а не человека.

— А почему люди не летают как птицы?

— Всему своё время, мальчик мой, ведь живая природа для того и существует, чтобы мы познавали её и учились у неё. Когда-нибудь кто-то, подобный мне, разгадает секрет и буревестника, и стрекозы…

— А почему варвары живут в стране без названия? Они что — не смогли ничего придумать?

— Когда-то давным-давно там было зажиточное королевство Алатейе, чьё могущество распространялось на весь мир. Жадность сгубила правителей, и они пытались открыть слово, вызывающее пожар в надежде сокрушить своих врагов. Но слово не далось им, и полстраны погибло в огне. С той поры никому не удавалось создать там ничего путного.

Кьяртан, как истинный селирикец, был живым воплощением спокойствия и умиротворения. В самых трудных обстоятельствах ему удавалось сохранять внутренний покой. Правда, ненадолго.

— Проклятье, Арвэль, что ты вытворяешь с инструментом? Что ты шаришь по струнам, как будто чешешь зад?

— Это разве звук? Такое дребезжание издаёт старый рыцарь, когда гадит в собственные доспехи! Дай мне нормальный звук, а не визг издыхающей ехидны!

— Я могу понять твою ненависть к музыке, но за что ты так ненавидишь меня, своего наставника? Лучше убей меня ударом лютни по голове и дело с концом! А лучше я сам задушу тебя, вот этими самыми руками!

Со временем я полностью усвоил уроки престарелого мастера и даже заслужил от него высшую похвалу, которая звучала как «Ладно, вроде не так уж и паршиво. Возможно, тебе даже разрешат играть на ярмарке».

А после моего так называемого отдыха, отец снова приступал к моему обучению.

— Запомни, сын, ты сражаешься лишь с одной целью — выжить, одержав победу. Не за что-то, не за кого-то. Никому ничего не доказывай. Получай удовольствие от самой схватки, но никогда — от убийства.

— Пальцы за перекрестье не выносить! У тебя их всего пять, запомни это!

— Ноги! Ноги ставь правильно, ты боец, а не девка на смотринах!

— Не кидайся на противника, словно кошка на рыбу! Поспешишь в бою — задержишься в гробу. Наблюдай за противником, изучи его. И не маши мечом, как мельница! Мастер убивает врага единственным ударом. Коли, а не руби.

— Всегда контратакуй! Не можешь — уклонись. Не можешь уклониться — парируй, отводи клинок противника в сторону. Блокируй лишь в крайних случаях!

— Удар отводи только плоскостью клинка! Плоскостью, а не гранью! Меч — не ветка, с куста не сорвёшь!

— О, Вышние! Запястье! Ну куда ты его выгибаешь? Так у тебя даже девчонка палкой выбьет меч из руки!

Отец не делал достоянием гласности, что воспитывает меня. В случаях, когда нас видели вместе, он говорил, что за деньги натаскивает соседского мальчишку:

— Дурень, конечно, изрядный, но для городской стражи сойдёт, когда вырастет.

И всё время повторял мне наедине:

— Люди злы и коварны. В удобный момент они используют любую твою тайну против тебя. Даже если не поимеют с этого никакой пользы. Даже если это навредит им самим. Никому не доверяйся полностью. Чужому любопытству давай лишь то, во что люди верят сами.

Я всегда его слушал. Поэтому в детстве я не заводил друзей.

Однажды, когда мы возвращались в город после очередной изнурительной тренировки, отец перехватил взгляд, который я украдкой бросил на зеленоглазую Хадду, дочку владельца постоялого двора, которая была постарше меня. Хадда несла с мельницы небольшой мешок муки на плечах, и не обращала на меня никакого внимания, а её грудь тяжело колыхалась под рубахой…

Немного помолчав, отец сказал:

— Тебе уже двенадцать, и в твоём возрасте мальчики начинают думать о девочках.

Я смутился, помотав головой. Словно не заметив моей лжи, Тюми продолжил:

— В любви — как в схватке. Одна ошибка — и ты не боец. Понял?

Я на всякий случай кивнул. Мой первый опыт случился лишь через два года.

Кьяртан был в отлучке, отец — в дозоре, и я решил потратить день на исследование окрестностей далеко за яичными печами куриного двора нелюдимого Лейфа. Срединные болота славились обилием боровой ягоды, но туда редко, кто ходил, поскольку там часто видели волков, охотившихся на глухарей. Ума у меня было недостаточно, а вот отваги — хоть отбавляй. К тому же, я стащил один из мечей Тюми, длиной в три ольна, и сейчас скакал с кочки на кочку, крутя вокруг себя бронзовый клинок, будто бродячий скоморох. К слову сказать, такие упражнения отец не одобрял, считая это выпендрёжем.

Внезапно к запахам живой природы добавилось три человеческих. Они доносились из подлеска справа от меня. Я насторожился. Два из них были неизвестными, мужскими, а вот третий… Так пахла Хадда, только к её обычному сливочному аромату словно бы примешивался пряный страх. Вернув меч в ножны, я поспешил в ту сторону. Почти сразу до меня донеслись звуки борьбы и сдавленное мычание. Я рванулся, как кот, учуявший мышь. Ещё несколько мгновений — и я на месте.

Двое потных мужчин, одетые на миририкский манер, пытались совершить насилие над Хаддой, привязав её к осине. Рот они заткнули ей куском синего сарафана, который, разодранный, валялся рядом. До этого я никогда не видел обнажённого женского тела и потому замешкался, почувствовав лёгкое головокружение. О, Вышние, девичья красота — наилучшее из всего, что есть под восьмым солнцем!

Услыхав шум позади себя, насильники нервно обернулись. Лицо одного из них было расцарапано до крови, а плечо другого украшал свежий порез — пойманная девица не оказалась лёгкой добычей. Но против двух взрослых мужчин даже такой отчаянной особе, как Хадда, было не выстоять — её милое личико испытало всю тяжесть крепкого кулака, отчего один её глаз совершенно заплыл.

Я почувствовал растущую ярость, но, вспомнив уроки отца, немедленно погасил это гибельное чувство — настоящий воин всегда хладнокровен. Вытащив клинок из ножен, я оставил их в левой руке — пригодятся в схватке. Чужак с расцарапанной рожей захохотал, ударив в ладоши. Порезанный ухмыльнулся и посмотрел на первого, ожидая его решения.

— Прикончи щенка, — повелел тот на фроски — воровском жаргоне Миририка.

Лицо Хадды, до того момента выражавшее отвращение и ненависть, исказилось страхом, и она замычала. Неужели я ей небезразличен? Так, Арвэль, сейчас не время, соберись. Болотник, как у нас насмешливо называли миририкцев, повернувшись ко мне спиной, нагнулся за своим оружием. Видимо, не из солдат, раз не счёл нужным оценить возможности противника.

Я сделал шаг назад, изобразив на лице неуверенность. Взор болотника остекленел, он судорожно облизал губы и двинулся ко мне, держа свой меч на отлёте. Всё его тело источало смрад вожделения. Петушиный хрящ, да он же одержимый душегуб! Второй болотник стоял неподвижно, улыбаясь, предвкушая смертельное зрелище. Похоже, они не собирались оставлять Хадду в живых. Глубоко вдохнув, я медленно выпускал из себя воздух. Сейчас во всём мире существовали только я и мой противник.

Сократив расстояние между нами до четырёх ольнов, одержимый нанёс рубящий удар снизу наискосок, чтобы неглубоко рассечь мою грудь. Не убить, а лишь обезвредить. Он желал заполучить меня как жертву, чтобы насладиться моими мучениями. Но в момент, когда он только пустил лезвие по дуге, я сделал резкий выпад мечом, вогнав остриё в его шею, а ножнами отвёл его удар чуть в сторону. Резко отскочив назад, чтобы избежать возможной контратаки, я с трепетом наблюдал, как с толчками крови из болотника уходит жизнь, держа другого злодея в поле зрения. Тот почему-то не испугался, как я надеялся, а продолжал смотреть большими рыбьими глазами, как дёргается на земле его подельник. Когда тот затих, расцарапанный внимательно изучил моё лицо, после чего подобрал с земли свои вещи и удалился вразвалочку. Я был безумно рад, что он уходит, и не преследовал его.

Убедившись, что болотник ушёл, я осторожно уколол икру поверженного насильника. Тот был мёртв. Хадду била крупная дрожь, и мне стоило сосредоточиться не на первом ощущении убийства в бою, а на ситуации в целом. Я тщательно вытер меч о траву, вложил его в ножны и бросил на землю, чтобы не пугать девушку. Затем я поднял то, что осталось от сарафана, и неловко прикрыл её наготу.

— Сейчас я перережу верёвку, которой тебя связали, — мой голос предательски дрогнул, когда я вытащил небольшой нож.

Хадда дёрнулась.

— Эй, это же я, Арвэль. Ты меня знаешь. Я только разрежу верёвки, ладно? — медленно и внятно произнёс я. Девушка не очень хорошо соображала, но кивнула в знак согласия.

Я освободил её и отвернулся, дав ей возможность привести себя в подобие порядка. На мёртвого болотника я старался не смотреть, чтобы он мне, уберегите Вышние, не приснился. Хадда кое-как приладила на себя истерзанный сарафан, скрепив его верёвкой, которая служила её путами.

— Он мёртв? — всхлипнула она.

— Мертвее не бывает, — заверил я, стесняясь смотреть ей в глаза.

— А тот, другой… лупатый?

— Он ушёл, его здесь больше нет.

Я помолчал, дожидаясь, когда девушка перестанет трястись.

— Корзина с ягодой, — встрепенулась Хадда, — я выронила её на болоте, когда убегала. Надо её найти!

Глупые они, эти девчонки. Нашла же, о чём думать в таких обстоятельствах! Мы оставили тело лежать на земле, отыскали дурацкую корзинку, как смогли, собрали рассыпанную ягоду и вернулись в город, сделав большой крюк.

— Люди Лейфа не должны видеть нас, — решила рассудительная Хадда. — Так нас никто не свяжет с трупом, когда его найдут.

А следующим вечером она пришла ко мне и позвала на прогулку, окончившуюся первой близостью. Этот момент был лишён всякой красоты, и я вёл себя как раненый заяц. Поэтому Хадда взяла надо мной попечение, чтобы, как она выразилась, сделать из меня мужчину. А в обмен на её уроки я начал обучать Хадду самозащите. В дальнейшем наши отношения стали включать в себя и деловое зерно: я был охотником за головами, а она — представителем моих услуг. Я не знал заказчиков, как и они меня, и всех всё устраивало.

Глава пятая. Кьяртан

Устройство, над которым седовласый Кьяртан корпел уже восьмую осьмицу, было почти готово. На деревянном каркасе покоился короб из тонкой листовой бронзы, высотой в один ольн или, пять ладоней, внутри которого находилось порядка тридцати зубчатых колёс из сплавов меди с различными металлами. На передней стороне устройства располагалась большая доска с делениями и четырьмя стрелками, а заднюю увенчивали сразу две доски по одному указателю на каждой из них. Весь короб был покрыт многочисленными предписаниями, выполненными чернением свинцовой медью.

Колдун что-то шептал себе в косматую бороду и, то и дело, подпрыгивал от радости, сверяя показания устройства со своими записями.

— Кьяртан, мир тебе! Ты ведь дома, я знаю, — донёсся сверху приглушённый голос Арвэля.

— Ты один, мой мальчик? — крикнул колдун.

— Да, конечно. Где ты?

— Запри за собой дверь, поверни голову короля и спускайся вниз, — скомандовал Кьяртан.

— Ого! — выдохнул юноша, увидев творение колдуна. — Что это за штуковина?

— Эта штуковина, — напустив на себя важный вид, ответил Кьяртан, — определяет приблизительное время примерно сорока небесных и стихийных явлений. При помощи этой, как ты соизволил выразиться, штуковины, можно предсказывать не только затмения солнца и луны, но также их цвет и размер. Также эта пресловутая штуковина предвидит направление и силу ветров на море. Ну и ещё много чего.

Арвэль выглядел потрясённым.

— Чтоб меня! — наконец вымолвил он. — И насколько это законно?

— Во тьме повального невежества всякое, недоступное всеобщему скудоумию, знание считается незаконным, мой мальчик.

— Тогда как ты сможешь использовать эту… это? — озадачился Арвэль.

Колдун степенно разгладил взлохмаченную бороду.

— Ну, если изменить надписи на моём детище с колдовских на священные, во славу Вышних, разумеется… скрыть внутренности… добавить парочку светящихся кристаллов и наложить на него запирающее слово, то… Думаю, тогда это вполне может сойти за достижение объединённых магистерских сил славного королевства Фьяллирик, — предположил он.

— Это, получается, корабельный талисман?

— Не только, но, по сути, да. Так я его и назову с твоей лёгкой руки. Но ты ведь не просто так ко мне пришёл, правильно? Ну, пошли наверх, расскажешь.

Пока Кьяртан возился с бумагами на письменном столе, Арвэль наскоро поведал ему историю Гильса.

— Любопытно, угу, — кивал старый колдун. — Таугаскеммдир тунгумала форритун, как я и думал о флайкингурах. А они совсем не то, чем кажутся…

— Э-э-э, тауга чего? Если я смогу всё это вышептать, то не призову ли Семъйязу из преисподней? — озадачился Арвэль.

— Сомневаюсь, что его интересует создание сценариев поведения человека посредством вербального воздействия, — отмахнулся старик.

— А причём тут верба? — наморщил лоб Арвэль.

— Ну, языкового, то есть. При помощи языка человек способен познавать других людей и быть познанным самому.

— Хм… Получается, я тоже своего рода тауга чего-то там, — задумался юноша. — Недавно я создал такой сценарий поведения Хадды, что она утром подала мне завтрак в постель. Такое познание меня более, чем устраивает. Главное, чтоб не жениться.

— С другой стороны, — не обращая внимания на сказанное Арвэлем, продолжил Кьяртан, — тут, скорее, больше химического воздействие на молодой растущий организм.

— Какого-какого?

— Химического. Химия, мой мальчик, это прелюбопытнейшее занятие. Взять, к примеру, золото. От ртути оно не так уж и сильно отличается, если взвесить. Ртуть будет чуточку тяжелее, и если мы возьмём, скажем… шестьсот пятьдесят хестуров ртути…

— А где мы возьмём такую стылую прорву ртути? — осторожно поинтересовался Арвэль.

— Выделим из её общей массы равноместные частицы… — продолжал колдун, строго приподняв тяжёлые веки.

— Молчу, молчу, — поспешно отозвался тот.

— Так… а сто девяносто шесть или… сто девяносто семь? — почесал затылок Кьяртан, прищуриваясь.

— Сто девяносто семь звучит куда лучше, — кивнул Арвэль с серьёзным видом.

— А для этого нам понадобится расщепить ядра ртути на… осколки… при помощи хорооошего такого взрыва…

— Я мог бы умыкнуть ядро из казармы, как следует напоив сотника Вальди пивом с порошком мухомора, — предложил Арвэль.

— Или, взять, к примеру, солнце, там наверняка происходят те же явления…

— Украсть солнце у меня не получится. Тут потребуется какое-нибудь чудище.

— Солнце, кстати — подходящий источник. Можно построить его прообраз, чтобы выбивать частицы с их собственной колеи. Прям как планеты, скажем, кометами…

— Зубастое, грозное чудище из самой преисподней.

— Примерно за три осьмицы можно таким образом получить один хестур золота с примесью ртути…

— Жадное такое.

— Что? — не понял Кьяртан, очнувшись.

— Да не, ничего, продолжай.

— Далее, берём уголь, обрабатываем его перегретым паром, расплавляем ртутное золото вместе с обработанным углём… Хотя нет, такое золото будет ядовитым… Ага, вот оно! Нагреваем воду до температуры расплавленного металла, чтобы не было взрыва, заливаем в него ртутное золото — и очищенное золото, остыв, окажется снизу, а поверх его будет жидкая ртуть. Сливаем её — и мы богаты! Вот, что такое химия!

— Всё то же самое делает главный магистр превращающим словом, — заметил юноша.

Кьяртан скривился:

— Знал бы ты, чего ему стоило всё это… да и остальным тоже… Магистры считают, что в вещах запечатлены Вышние, у которых можно стащить из-под носа особую силу, пока их внимание отвлечено на жреческие выкрутасы. Сплошной обскурантизм, да… На самом же деле вещи имеют собственную силу. И постигая природу вещей, человек способен направлять их силы к собственной пользе, ведь назначение каждой из них — служить человеку. Вот, что такое колдовство. А то, чем занимаются твои любимые магистры — не что иное, как извращение вещей, умножающее энтро…

— Тем не менее, — перебил Арвэль колдуна, — сам-то ты пользуешься некоторыми из их…

— Лишь до тех пор, пока я не нахожу естественный путь, юноша! — рассердился Кьяртан. — У меня не восемь голов на плечах, знаешь ли.

— Мастер, а можно про это фим… ми… фическое воздействие на Непо… на Гильса сказать простым человеческим языком? — взмолился Арвэль.

— А, ты об этом. Ну, проще говоря, его одурманили и заговорили каким-то нехорошим образом. Тащи-ка его к себе домой и как следует привяжи к кровати. Потом зови меня.

— Так он же тебя увидит, — возразил юноша.

— Придётся устроить маскарад. Ну или пусть дрессирует енотов, — отрезал старый колдун.

— Да, кстати, у меня же есть ещё одна загадка для твоей мудрой головы! — вспомнил Арвэль и снова присел на скрипучий стул напротив.

Старик, польщённый, замер, выражая полное внимание. А когда выслушал историю сотника Каури, то глубоко задумался.

— А-а-а, кхгм! — наконец произнёс он со значением.

— Ясненько, — хмыкнул Арвэль, поднявшись со стула.

Колдун встал и, скрестив руки за спиной, принялся медленно нарезать круги по гостиной, сосредоточенно разглядывая облезлый потолок.

— Я пойду, разберусь с Гильсом, пока ты… В общем, до встречи? — тихо сказал Арвэль, на цыпочках направляясь к двери.

— Э-хех! — усмехнулся Кьяртан, показав кукиш статуэтке короля. — Куррапахайя!

Глава шестая. Арвэль

«Ну вот, сломал старого колдуна», — переживал я, быстрым шагом направляясь к рыночной площади. Сейчас пора отыскать Хольти и уговорить его совершить некоторое насилие над Непоседой. Затем его придётся спровадить под каким-нибудь предлогом, чтобы он не узнал про Кьяртана. Надеюсь, тот к тому времени уже придёт в себя, поскольку вся эта куррапахайя не к добру. Старый мастер уж если ушёл в себя, то это надолго. Впереди была небольшая сутолока в связи с тем, что стражники перегородили путь — в перекрёстном направлении двигалась какая-то процессия. Я протиснулся вперёд и прижался мошной к стене душной свечной лавки, положив руку на ножны — в таких толпах орудовали воры. Десятки запахов, которыми изобиловала людская масса, сосредоточились в моих мозгах, вызывая тошноту. Я старался дышать ртом, но моё лицо всё равно искажала гримаса отвращения.

— Стооой! Эй, ты, в бордовой накидке, светловолосый!

Я поднял глаза. Прямо передо мной был резной королевский паланкин, который удерживали на плечах смуглые носильщики. Бархатная завеса была отдёрнута, из-за которой на меня холодным взглядом смотрела красивая женщина лет тридцати на вид. Судя по всему, это была сама королева Гейрфинна, и я, наверное, умудрился чем-то её прогневать. Так же считали её гвардейцы, один из которых выразительно смотрел на мою левую руку, держа свою на рукояти меча. Я тотчас отпустил ножны и сцепил пальцы на уровне паха. Похоже, главное моё проклятие — притягивать к себе самые маловероятные из неприятностей…

— Шаг вперёд, юноша, — ледяным тоном скомандовала королева.

Мороз пробежал по моей коже, и я подчинился, слегка опустив голову. Внимание доброй половины гвардейцев королевы и городских стражников было приковано ко мне. Сейчас следует вести себя очень осторожно и не делать ничего, что истолкуют не в мою пользу.

— Что означает гримаса на твоём лице? Ты болен? Или, может, вид монаршей особы тебя чем-то огорчил?

Похоже, меня не попытаются убить на месте, а будут судить за непочтение к королеве, после чего вздёрнут на центральной площади. Я бы с лёгкостью выбрался из этой передряги живым, но тогда придётся ранить несколько человек, а мне не очень хотелось проливать кровь сограждан. Да и подаваться в бега из Фьяллирика не входило в мои планы на сегодняшний день. Представив себя играющим на лютне сложное произведение под пристальным вниманием Кьяртана, я, понурившись ответил:

— Моя королева, я действительно огорчился, когда почуял изысканные ароматы, исходящие от паланкина её величества, ведь здесь, среди крысиной вони, их некому оценить по достоинству. А когда я узрел, насколько прекрасна моя повелительница, то преисполнился сожаления, что этот миг пройдёт, исчезнет без следа, а я снова погружусь в непроглядную тьму безысходности. Надеюсь, её величество повелит послать меня на какую-нибудь войну, иначе мне придётся доживать свой век самым несчастным из людей!

Гвардейцы выглядели озадаченными, а один стражник и вовсе раскрыл рот от удивления. Королева приподняла тонкие, едва заметно подкрашенные, брови и неторопливо смерила меня взглядом.

— Как твоё имя, дерзкий юноша? — холод всё ещё сквозил в этом голосе.

Но что-то изменилось в ней. Я почувствовал еле уловимые нотки её интереса ко мне!

— Арвэль, моя королева. Надеюсь, оно не оскорбило слух совершеннейшей из жён Скъёла своим неблагозвучием.

— По меньшей мере… необычное, — согласилась королева. — И кто твои родители?

— Я сирота, и никогда не знал их, — сказал я, пытаясь не глазеть на манящие выпуклости под тонкой парчой.

Лёгкая тень улыбки коснулась её губ. Она заметила, чтоб меня! Куда же деть глаза?

— Что ж? Теперь мне понятна твоя дерзость, поскольку твоими манерами просто некому было заняться. Как королева Фьяллирика, я обязана заботиться о его гражданах. После захода солнца я преподам тебе урок почтительного поведения. Рабн? — она чуть повернула голову к старшему гвардейцу. Похожий на хорька мужчина коротко кивнул:

— Моя королева.

После чего вся процессия двинулась дальше, а я поспешил убраться от всеобщего внимания и разыскать Хольти, пытаясь понять, во что я ввязался. Мне нужно вечером явиться в королевский дворец? И что? Спросить, как пройти к королеве? Ох, что-то в голове путается… Ещё Гильс. И Кьяртан. И серебро, полученное на прошлой осьмице за доставку беглого должника, начинает подходить к концу. Есть, правда, запас, давным-давно приготовленный на случай необходимости бросить всё и сбежать за пределы королевства, который я надёжно припрятал за вонючим скотным двором, но на то он и запас, чтоб его не тратить.

Обуреваемый роем мыслей, я обнаружил Хольти неподвижно сидящим на краю замызганной купальни для скота на продажу. Он смотрел в одну точку и никак не отреагировал на моё появление.

Стылый пёс! Неужели и его опоили флайкингуры?

— Ворчун? — вкрадчиво позвал я друга.

Тот перевёл на меня пустой взгляд:

— Я умираю, Арвэль.

Я бегло осмотрел его со всех сторон, но не обнаружил никаких ран.

— О чём ты? Что случилось?

— Я болен, друг мой. Болен неизлечимым недугом, и скоро переселюсь в Блисс, — от его голоса веяло отчаянием и могильной сыростью.

— Так, Хольти, соберись. С чего ты взял, что ты болен? У тебя что-то болит?

— Та женщина, она зрит в грядущее. Она обследовала мой… меня… она увидела мою судьбу. Мне осталось жить два-три дня от силы. А я так и не познал дочку судьи… Как тебе такое?

— Постой, ты снимал штаны перед флайкингуркой? Я тебе что говорил? Ты не должен был вступать с ними в разговор! Заячьи погремушки, Ворчун, тебя нельзя оставлять одного! Ты вовсе не умрёшь, успокойся.

— Это правда, Арвэль! Почему ты мне не веришь?

— О, Вышние! Слушай меня внимательно, Хольти, сын Ноуи, ты не умрёшь, потому… что я знаю способ изменить судьбу человека.

Хольти пару мгновений переваривал услышанное, после чего развернулся ко мне:

— Врёшь!

— Чтоб мне всю жизнь гнуть спину на жрецов!

— Что это за способ такой? Это же чернокнижие, да?

— Да не ори ты так, пока нас не сцапали! — зашипел я, покосившись на торговцев овцами. — Да, Хольти, я однажды обнаружил древний свиток с тайным запрещённым заклятием. Оно действует лишь один раз, изменяя судьбу человека раз и навсегда. Ты точно уверен, что готов потратить единственный шанс в своей жизни?

— Стынь и стужа, Арвэль! Ну а ты как думаешь? Твой лучший друг подыхает от неизлечимой хвори! — возмутился Хольти.

— А, ну да, конечно, ты прав… Послушай, этот ритуал, — я огляделся по сторонам, — должен совершаться в самой строг… в строжайшей тайне. А то не подействует. Даже о том, что ты болен, никому нельзя знать. Никому, Ворчун, слышишь? Вот прям вообще никому. Завтра на рассвете…

— Как, на рассвете? А сегодня на закате нельзя? — затеребил усы Хольти.

— Нет, нужен именно рассвет, — ответил я.

Ну не мог же я разболтать Хольти, что вечером меня желает видеть королева.

— А вдруг я умру раньше?

— Не умрёшь. Я ведь начну готовить ритуал как раз с заката. Это остановит нить твоей судьбы в таинственной неопределённости между мирами. А утром я завершу животворящий обряд в твоём присутствии. Ты всё понял?

Хольти закивал.

— Хорошо, а сейчас нам надо доставить Гильса ко мне домой. Его… завербили флайкингуры, и мне нужно привязать его к кровати, чтобы снять всю эту… провербность. Ну, ты со мной?

Хольти снова закивал, силясь понять услышанное.

— Тогда идём?

— Да, только…

— Только что, Хольти?

— Есть хочется. Ты не мог бы купить мне лепёшку? Я отдал провидице всё своё серебро.

— Вышние! Да о чём речь? Держи! Мне тоже, кстати, возьми, — я отсыпал в его влажную ладонь несколько медных минтов.

Пока Ворчун бегал к хлебным рядам, мне показалось, что я почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел, что старый тощий флайкингур в широкой цветастой рубахе не сводит с меня глаз, беззвучно шевеля губами. Я взбеленился. Этот народец по-настоящему начинает действовать на нервы. Что это такое он делает? Наводит на меня свою таугабелиберду? Сейчас я объясню старому хрычу, как должны себя вести чужаки в гостеприимном королевстве!

Положив руку на гарду меча, я сделал несколько решительных шагов в сторону деда, но тут он, нимало не испугавшись, как-то особенно причмокнул дряблыми губами, отчего все дрессированные блошарики вдруг побросали свои собачьи дела и окружили его кольцом, насторожившись. Старик нагло ухмыльнулся.

Семъйяза с тобой, флайкингурская рожа! Связываться со сворой вонючих псов у меня не было ни малейшего желания. Ненавижу флайкингуров! Я злобно сплюнул на камни мостовой и повернулся к подошедшему Ворчуну.

— А как мы выкрадем Гильса? Сам он с нами не пойдёт, а борьба привлечёт внимание, — поинтересовался тот, жуя ещё тёплую ячменную лепёшку. К нему начала возвращаться острота ума, это хорошо.

— Есть у меня одна мысль, — ответил я, отрывая от своей лепёшки кусок. — Пошли, разбудим Каури.

— Это который из дозора?

— Он самый, да.

— Вряд ли он обрадуется, — предположил Хольти.

Каури и не обрадовался, когда, подойдя к его жилищу, мы принялись тарабанить в дверь. Сперва он долго не отзывался. Затем громко послал нас в гузно холерного медведя. Наконец, разъярённый, он открыл дверь, в короткой рубахе на голое тело, держа в руке обнажённый клинок.

— Да брючный же змей! А, это ты, Шустрый. Должно быть, у тебя что-то очень важное, например, — он опустил оружие и пригласил нас внутрь.

Я не стал открывать ему всю правду о Гильсе, сказав только, что тот употребил какой-то заграничный дурман, и мне требуется помощь, чтобы продержать его у себя дома на привязи, словно кота в любовный период.

Тот поскрёб лысую голову.

— У меня, называется, есть друзья в городской страже. Они задержат твоего приятеля, как будто он не отметился в списках отсрочки. Ну, то есть, рекрутов, подлежащих отсрочке. Только это будет стоить серебра, например.

Я ощупал плоскую мошну.

— Каури, а можно решить этот вопрос полюбовно?

— Это как, в смысле? — насторожился сотник.

— Ну, я решу твою загадку, и мы будем в расчёте, — предложил я.

Тот подозрительно покосился на Хольти, но понял, что ему ничего не известно.

— Так и быть, Шустрый. Называется, ближе к вечеру будь дома и поглядывай в окошко. Без заминки чтобы там.

Мы ударили по рукам и Каури, сообразивший, что у него получится договориться с десятником стражи задаром, радостно пошёл натягивать штаны, а мы с Хольти отправились ко мне. Я был полностью измотан, потому попросил друга чувствовать себя как дома, а сам провалился в тягостный сон.

Мне снилось, что я рыба, и плаваю на отмели, а гадкий флайкингурский старик стоял у моря на коленях, обессиленный и покрытый коростами. Собаки лизали его гнилостные струпья, но были не в силах ему помочь. Одна из них учуяла меня и заволновалась. Потыкав хозяина носом, она коротко гавкнула и подбежала к воде. Старик достал из-за пазухи сеть, широко размахнулся и накрыл ей волны надо мной. Махнув хвостом, я попытался уйти от невидимых нитей, но растерялся и забился в панике, когда почувствовал обжигающий воздух на своих жабрах. Старик подтягивал сеть всё ближе к себе, и на глазах преображался. Его коросты облетали, словно осенние листья на ветру, а сухая седина сменялась на смоль волос. Он как будто наполнялся жизнью за мой счёт. Я понял, что вот-вот усну навсегда и проснулся.

Проснулся я от того, что Хольти тормошил меня.

— Выдры и гуси, — мудро изрёк я, глядя на него.

— Чего? — смешался он.

Я задумчиво посмотрел в пол. Кажется, я ещё не пришёл в себя после сна. Помотав головой, я стряхнул отупение и поднялся с ложа. Меня закачало, словно стены пустились в пляс.

— Что-то мне как-то не очень, — пожаловался я.

— Там стражники ведут Непоседу, нужно их встретить.

— Выходи, я сейчас.

Представив, что со мной всё в порядке, просто я нахожусь на корабле во время качки, я походкой заправского морехода направился за ним.

Гильс, сообразив, что его обдурили, рванулся в сторону, но один из стражников проворно заткнул ему большой рот заранее заготовленным кляпом, а двое других связали ему руки за спиной и, согнув его чуть не пополам, завели внутрь.

Я пожал десятнику запястье, обменялся с ним кивками и вернулся в дом. Хольти руководил приматыванием брыкающегося Гильса к кровати. На мгновение я ощутил укол совести, что вот так обхожусь со своим другом, но вспомнил старика с неводом и отогнал от себя все сомнения.

Когда стража ушла, я убедился, что путы надёжны и сказал:

— Иди домой, Ворчун. Я о нём позабочусь и начну то, о чём мы договаривались. Жду тебя перед восходом солнца, смотри, не проспи.

— Вряд ли я хотя бы сомкну глаза этой ночью, — покачал головой Хольти, уходя.

Ещё как сомкнёт. Едва лишь его тело коснётся постели, он будет спать сном младенца. Такая вот у него чудесная способность. Но что со мной? Неужели тот флайкингур каким-то образом зачаровал меня? Но я точно знал, что именно я ел и пил сегодня. У бродячего народа не было возможности воздействовать на меня… как там? Хи-ми-чес-ки, вот.

Гильс пытался вырваться и мычал, безумно вращая глазами.

— Потерпи, дружище, — попросил я, — помощь уже идёт.

Гильс никак не отреагировал. В дверь постучали. Это был Кьяртан. Слова о маскараде исполнились буквально — на нём был костюм чумного лекаря. За спиной у него была объёмная сума.

— Еловый корень! Ты точно перепугал весь город, разгуливая вот так!

— Не болтай ерунды! — вознегодовал колдун. — Я переоделся в переулке. Показывай жертву эксперимента.

— Какого ещё экск… Кь… м-м-м, мастер лекарь?

Кьяртан махнул рукой, веди, мол, уже.

— Постой, есть ещё кое-что.

Я, понизив голос, рассказал ему о странном старике, не забыв упомянуть о том, что видел во сне и сильном головокружении.

— Ощущения паршивые, мастер, — посетовал я. — Будто осёл в ухо лягнул.

Взяв в руку лампу, колдун приблизил её к моим глазам, затем убрал в сторону и поднёс снова.

— Хм. Это ждёт до утра? — спросил он.

— Боюсь, что нет, — и я рассказал ему о королеве.

— Я дам тебе один напиток в качестве полумеры, он на время приведёт тебя в порядок, — решил Кьяртан и извлёк из своей сумки флакон с мутной белой жидкостью.

— Что это? — забеспокоился я.

— Сок хвойника с овечьим молоком, — пояснил колдун.

— Воняет рыбьим жиром, — поморщился я.

— Добавил пару составляющих. Пей, давай, а то разнылся тут, как девчонка! Мне ещё как бы не всю ночь пришлось с твоим другом возиться.

Я взял сосуд и выпил противную маслянистую жидкость в один глоток.

— Йех! — передёрнуло меня. — Вот же дрянь эта твоя полумера!

Раздался требовательный стук в дверь.

— Ждёшь кого-то? — прошипел Кьяртан, проворно прячась в чулане с одеждой.

Я пожал плечами и, взяв в руку ножны с мечом, открыл дверь. На пороге стоял старший гвардеец Рабн. Но как он нашёл, где я живу? Бросив взгляд на оружие, он кивнул и дал знак следовать за ним. Ну надо же! Такой, прям, суровый и молчаливый, весь из себя. Выделывается же наверняка! Я вернулся за тонким шерстяным фалдоном, набрасывая его на ходу — ночами было ещё прохладно. Одновременно я ощутил прилив сил и отметил, что головокружение начинало проходить. Похоже, колдовское зелье действовало.

Глава седьмая. Гейрфинна

Великоименитая Гейрфинна, королева Фьяллирика, принцесса Сьёрика, герцогиня Северных Скефьюмов отдыхала после тёплой ванны с ромашкой и маслом сандалового дерева, которое доставляли для неё из Криддрика с обилием прочих благовоний. Последнее время королева предпочитала придворным развлечениям познавательное чтение, поэтому в её руках покоилась рукопись о необычных тварях Ардиса. Шаткое положение среди сильных мира не устраивало дочь воинственных сьёрикских вельмож, и она искала способы это изменить. Зная суеверный характер фьяллирикцев, Гейрфинна надеялась доставить в королевство достаточное количество опасных существ, чтобы их выдрессировать. Тогда она избавится от короля Тьяульви и объединит под своей властью весь Скьёл. Но на её пути к славе стоял злополучный Ардис, которым пугали непослушных детей. А что касается таинственно-ужасных анакитов, Гейрфинна верила, что нет такого народа, который невозможно было бы подчинить.

В дверь постучали условным сигналом, и королева произнесла отпирающее слово, держа руку на крохотном арбалете, скрытым под шёлковой накидкой. Оружие имело облегчённый спуск и добавочное отделение для болтов, ведь королевой быть непросто. Увы, предательством в дворцовых коридорах пахло на каждом углу.

Рабн коротко поклонился, подтолкнув вперёд длинноволосого красавчика, который удивил её в полдень находчивостью и хорошо подвешенным языком. Гейрфинна кивнула, и Рабн тотчас удалился, оставив их одних. Взгляд юноши быстро скользнул по изящным изгибам её ухоженного тела, и он склонил голову. Королева какое-то время молча изучала гостя: чуть широковат в плечах, но сложен ладно, взгляд умный, поведение почтительное, но не подобострастное, в меру уверен в себе, одежда сочетает в себе простоту и хороший вкус. Этот мог запросто сойти за нобиля, если воспитать его соответственно.

— Напомни своё имя, — нарушила она тишину.

— Арвэль, моя королева, — ответил он. Его голос не дрожал, а руки не теребили пояса, что часто случалось в подобных ситуациях. Неплохо, неплохо.

— Знаешь, что оно означает?

Юноша впервые смутился:

— Я… нет, не знаю, моя королева.

— На мёртвом наречии севера оно означает «видный». Но от слова «плакавший» его отличает всего один звук, чтобы ты понимал.

— Понимаю, моя королева, и сделаю всё, чтобы её величеству не захотелось сменить мне имя.

Гейрфинна улыбнулась. Мальчик не глуп. И определённо красив. Редкое сочетание. Если сделать из него преданного слугу, он будет полезен. Но гораздо лучше преданного слуги будет преданный влюблённый слуга.

Арвэль украдкой оглядывал королевскую почивальню и его взгляд особенно долго задержался на лютне из красного дерева, работы великого Гиссура, лучшего из мастеров Сьёрика. Его зрачки расширились. Любопытно. Мальчик не был похож на музыканта.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — Гейрфинна наклонилась вперёд, чтобы сбросить атласные сандалии. Её грудь таким образом на пару мгновений приоткрылась для обзора, чем юноша, конечно же, не преминул воспользоваться.

— А.… — запнулся Арвэль, — я, моя королева, служил в армии и умею работать клинком.

— Хм, клинком, стало быть, — потянулась королева, — но и языком ты тоже работать мастер, так ведь?

— Я, ну, не без этого, моя королева, — смешался юноша.

— И как же ты в действительности применяешь свой клинок? — Гейрфинна внимательно смотрела на Арвэля, готовая уловить мельчайший намёк на ложь.

— Я умею находить пропавших людей и возвращать их назад, моя королева. Живыми.

— Что ж? Хорошее умение, — рассудила Гейрфинна, — ведь жизнь моих подданных — величайшее богатство Фьяллирика, и по праву принадлежит его королеве. И королю, — мягко добавила она в конце.

Арвэль ухватил главный смысл услышанного.

— Я счастлив, что никогда и в мыслях не держал посягнуть на достояние её величества.

Гейрфинна удовлетворённо кивнула и указала пальцами, украшенными филигранными золотыми перстнями, на лютню, что покоилась на бархатной подушке:

— Полагаю, тебе хорошо знаком этот инструмент.

— Ничто не укроется от внимания её величества, — удивился Арвэль.

— В таком случае, сыграй для меня что-нибудь из своего любимого, — хлопнула в ладоши Гейрфинна.

Бережно взяв в руки лютню, Арвэль сел на пол, скрестив ноги, и пробежался по струнам, проверяя строй. Он исполнял «Вечер у моря» — сложное произведение, одно из лучших в Сьёрике. Только на этот раз оно звучало иначе: мальчик то заставлял тонкие струны вибрировать, то давал им звенеть, словно колокольчикам, иногда приглушал их ребром ладони, делая звук невероятно сочным. Королева даже представить не могла, что обычная лютня способна на такое — её тембр словно пробирался во внутренности, заставляя их колебаться. Сладостное тепло зародилось где-то внутри живота. Сердце Гейрфинны застучало чаще, и она ощутила возбуждение. Остановить это усилием воли не получалось.

Увлечённый игрой, Арвэль как будто почувствовал это, бросив короткий взгляд на королеву. Его тонкие ноздри едва заметно расширились на краткий миг, и он, прикрыв глаза, казалось, стал с лютней одним целым. Покачиваясь в такт мелодии, он постепенно стал ускорять её, не просто зажимая струны на ладах, а чуть сдвигая их вверх и вниз. Пальцы юноши порхали над грифом, извлекая волны вибраций, от которых сердце королевы бешено забилось, а дыхание стало неровным. Внезапно буйство мелодии, похожее на жёсткие порывы ветра прекратилось, заканчиваясь нежными переливами. Отзвучала последняя нота, повиснув в тишине.

Гейрфинна обнаружила, что её влажные губы слегка приоткрыты и, взяв себя в руки, сказала:

— Это было… чудесно, Арвэль. Ты подарил своей повелительнице то, чего у неё давно не было — настоящую радость. А она не может позволить себе оставаться в долгу.

Королева потянула тесёмку своих одежд, и они легко спали с её округлых плеч. Юноша открыл рот, забыв, как дышать, глядя во все глаза. Гейрфинна распахнула полы ткани, освобождая белоснежные бёдра, и откинулась на постель.

— Подойди, мой мальчик. Посмотрим, что ещё ты умеешь. И если ты меня удивишь, твоя награда будет увеличена.

Три часа пролетели как один миг. Взмокший Арвэль получил назад свой меч и, словно в тумане, шёл по узким коридорам вслед за Рабном, радуясь каждому прохладному потоку, овевавшему его лицо. Остановившись у выхода, где дежурил один из гвардейцев королевы, Рабн впервые раскрыл рот:

— Любишь поболтать?

— Я глухонемой, — мотнул головой Арвэль.

Рабн удовлетворённо кивнул и удалился. Уже за пределами королевского сада, Арвэль остановился, раскинув руки в стороны и представил себя птицей, парящей высоко-высоко.

— О, Вышние! — прошептал он. — Если вам есть дело, то знайте: это была лучшая ночь в моей жизни! Можете даже завидовать, если хотите!

Глава восьмая. Кьяртан

Когда Арвэль ушёл, сопровождаемый пронырливым Рабном, о которым ходили не лучшие слухи, Кьяртан почувствовал некоторое беспокойство за судьбу мальчика. Впрочем, он достаточно подготовлен, чтобы справиться даже с двумя подобными бойцами. В любом случае, жизнь даётся человеку лишь раз, и однажды она обрывается. А смерть в бою для воина — вполне подходящий способ переселиться в Блисс. В конце концов, никто не погибнет навек, если прежде не остынет его дух.

Пора было заняться Гильсом или как его там? Нескладный короткостриженый парень лежал, намертво привязанный к постели и судорожно пытался высвободиться. Решив сперва проверить свою первую догадку, Кьяртан извлёк из сумы заготовленное оборудование, подтащив обеденный стол поближе. Юноша забился сильнее, и старый колдун решил, что лучше будет его усыпить. Для этого он задержал дыхание, смочил сонной жидкостью кусок ткани, сложенный в несколько раз, и поместил его Гильсу на лицо. С полминуты тот пытался мотать головой, которая была зафиксирована крепкими ремнями, но затем обмяк и уснул.

Положив поверх сонной маски кусок дублёной кожи, чтобы помешать зелью испаряться, Кьяртан приоткрыл окно, впуская в комнату свежий воздух, после чего кончиком тонкого стилета слегка уколол сперва свой, а затем и палец Гильса. Выдавив по капельке крови в небольшой флакончик, он стал энергично трясти его, то и дело поднося к глазам. Вскоре колдун довольно хмыкнул, отложил пузырёк, взял с платка на столе высверленную насквозь иглу ежа с удалёнными перегородками и присоединил к ней полую трубку, сделанную из копчёного сока одуванчика. Она, в свою очередь, присоединялась к бычьему пузырю, наполненному многосоставным солевым раствором с добавлением вязкой, медового цвета, вытяжки, полученной им из собственной крови. Окунув иглу в выпаренное и вымороженное картофельное вино, Кьяртан аккуратно ввёл её в толстую вену на локтевом сгибе Гильса, закрепив на руке тесёмкой. Взяв бычий пузырь, он поместил его между стеной и высокой спинкой кровати.

— Вот такое колдовство, — пробормотал Кьяртан. — Но что делать с вербальными установками?

Он заходил по комнате туда-сюда, временами подходя к Гильсу, чтобы коснуться его лба и убедиться, что парня не знобит. Внезапно хлопнув себя по лбу, колдун приспустил с юноши брюки, нашёл пустой кувшин и приладил ему между ног так, чтобы горлышко было повыше.

— А то обмочишься ещё тут у меня, и мальчик будет недоволен, — сказал Кьяртан, как будто Гильс мог его слышать.

Вскоре колдовской раствор закончился, а в кувшине раздалось журчание. Приведя парня в надлежащий вид, колдун, снова задержав дыхание, выбросил сонную маску в окно — пусть выветрится снаружи. Облокотившись на закрытый изразцовый очаг у стены, старик погрузился в размышления о том, почему доярки коров никогда не умирают во время сыпных поветрий, и как с этим могут быть связаны синюшные узелки на их руках. Гильс начинал приходить в себя, и Кьяртан, решив, что чумная маска напугает больного, снял её и замотал нижнюю половину лица одной из накидок Арвэля, заправив длинную бороду вовнутрь, после чего с любопытством склонился над постелью.

Юноша попытался понять, почему он привязан, его глаза обратились к старому колдуну, и он протестующе замычал.

— Успокойся, парень, — поднял руку Кьяртан, — я не причиню тебе никакого вреда. Я собираюсь вытащить из твоего рта тряпку, но ты дашь слово, что не станешь кричать и звать на помощь. В противном случае, если мы не наладим спокойного общения, я засуну её тебе в зад, а потом обратно в рот. Если ты понял меня — кивни.

Гильс выпучил глаза.

— Ах, да, ты же не можешь… Ну тогда моргни дважды.

Получив нужное подтверждение, колдун извлёк кляп и поморщился:

— Лошадиная муфта, что за вонь! Ты что, питаешься коровьими лепёшками?

— Эмбфбла архшфи шлушс, — осмысленно произнёс Гильс, после чего осёкся и задумался.

— Я ожидал услышать нечто более полезное, — проворчал Кьяртан. — Впрочем, вероятно, всё дело в том, что твой язык слегка онемел во рту. Давай, парень, разомни его и попробуй ещё раз.

Под руководством колдуна Гильс пошевелил языком, покусал его, несколько раз высунул наружу и вскоре выпалил:

— Эфла, где Эфла? Я должен быть с ней!

— Стало быть её зовут Эфла? — удивился колдун, — Так себе имечко, как по мне. Расскажи о ней и, если мне понравится твой рассказ, возможно, я отведу тебя к ней.

— Она… она прекрасна! — выпалил Гильс.

— Прекрасна, говоришь? Ты точно в этом уверен? Какого цвета её глаза?

Юноша растерялся:

— Я, я не знаю…

— Не знаешь? Как же так? Глаза девушки — отражение её души. По ним можно многое узнать. Какая она — твоя Эфла: весёлая, печальная, задорная, скромная, распутная?

Гильс отчаянно пытался вспомнить, но, очевидно, был не в силах это сделать.

— Волосы какие: светлые или тёмные? Может, рыжие? Короткие или длинные? Уж не лысая ли?

Ответом было лишь неуверенное мычание.

— Толстая, худая, это всё равно? Может, она уродина? А? Нет? Совсем ничего?

Гильс едва не плакал, напрягая память.

— А какой у неё размер груди? — допытывался старик. — Ну же, парень, разве ты, увидев на улице девицу, не смотришь на бюст? Что, и этого не знаешь?

— Не знаю, — признался Гильс.

— Сторожевая макака, недоросль, да ты хотя бы уверен, что она — женщина? — вскричал Кьяртан, свирепея. — Задерёшь ей подол после свадьбы, а там… И что ты будешь делать? А-а-а, так мне всё становится понятно… Ты мужелюбец, не так ли? Вот мы и добрались до твоего отвратительного секрета! Интересно, а твои друзья в курсе, что ты мечтаешь о них и плачешь по ночам, понимая, что этого никогда не произойдёт, потому что твои друзья — нормальные, а ты — грязный срамник? Ты боишься им признаться в этом, зная, что по законам Фьяллирика мужелюбство карается выхолащиванием! А будь мы в Миририке, тебя и вовсе утопили бы…

Внезапно колдун отскочил в сторону:

— Проклятье, Гильс! Что за нездоровый блеск в твоих глазах? Какой ужас, Гильс! Ты вожделеешь к старику, чья кожа покрыта сотней морщин и складок, словно брюхо дохлого нетопыря! Или ты, наверное, желаешь увидеть меня голым? Ты действительно этого жаждешь, Гильс? О, я ужасен, но я покажусь тебе, раз ты настаиваешь, Гильс! Смотри же, жалкий маленький иноходец!

Кьяртан повернулся спиной и начал задирать подол костюма.

— Нет! Нет! Я не такой! Не надо, умоляю! — издал Гильс истошный вопль и разрыдался, как ребёнок, зайдясь в глубоком кашле.

Колдун кинулся к постели и ловко перерезал ремни и верёвки, после чего юноша перегнулся через кровать и его несколько раз вывернуло в подставленную Кьяртаном лохань.

— Вот, умничка, хорошо, — приговаривал старый колдун, — на вот, хлебни водички из бутылочки.

— Фу! Почему она солёная? — сморщился Гильс.

— Это — моя моча, — радостно ответил Кьяртан, отчего юношу стошнило ещё раз.

— Шучу, парень, это было средство для промывания желудка. А вот теперь выпей пшеничного вина. Да не этого, стой, убери руки! Вон того. Так, молодец…. Ещё давай, пей. Мужик ты, в самом деле, или прачка?

Наглотавшись крепкого хлебного вина, Гильс икнул и сказал с вызовом:

— А я, между прочим, однажды уложил дочку прачки. Да, я сделал это. Это было приятно. Её звали…

Юноша уронил голову на подушку и заснул.

— Вот так и снимаются вербальные установки, — вздохнул колдун. — Ох, нелёгкая это работа. А главное — неблагодарная.

Пока Кьяртан наводил порядок и прятал колдовское снаряжение, домой вернулся Арвэль с глупой улыбкой на лице.

— Штаны зашнуруй, — сердито сказал старик. — Надеюсь, у тебя хватит ума не трезвонить об этом на каждом углу, иначе тобой накормят волчью стаю.

— Да зашнурованы же… Да и вообще: что ты такое говоришь? Неужто я похож на идиота? — возмутился Арвэль.

— Рад, что ты спросил. Да, похож, — отрезал колдун, выплёскивая в окно лохань.

— Проклятье, что это за запах?

— Это запах моего кропотливого труда, за который я так и не услышал от тебя ни слова благодарности, — проворчал старик.

— Гильс! Как он? — встрепенулся Арвэль, подбегая к постели друга.

— Намного лучше, чем я, когда буду лежать в забытой, поросшей репьями могиле, на которую никогда не придёт ни одна неблагодарная собака, — насупился колдун, снимая с лица покровы и разглаживая белую бороду.

— Что ты, Кьяртан? Ты лучший! Дай-ка я расцелую тебя!

— Ты мне это брось! — строго сказал старик, ковыряясь в длинном носу. — Лучше раздобудь для меня копьевидных грибов, да поживей.

И колдун показал, как выглядит нужный ему гриб.

— Запомни, при надламывании мякоть должна посинеть, а то притащишь ещё мне лукошко поганок… И запах этот запомни. Вот тебе гриб, завтра дашь его съесть своему другу, как только проснётся и позавтракает. Это займёт его сознание часов на шесть. Только пусть будет под присмотром. Обязательно. А ты сам чтоб никогда эту гадость не жрал и другим не давал, если не хочешь, чтобы твои мозги превратились в куриный помёт! Гильсу твоему даю только в виде одноразовой исключительной помощи. Если что-то не понял — спрашивай сейчас, мне давно спать пора.

Арвэль уверил, что всё понял, ещё раз поблагодарил старого колдуна, и поинтересовался, разгадал ли тот загадку сотника Каури.

Кьяртан остановился на полпути к двери и, не поворачиваясь, сказал:

— Думаю, с ним произошло то же самое, что с тобой и Гильсом, только эффект намного сильнее. Возможно, эти флайкингуры как-то связаны с анакитами, и замышляют недоброе. Обходи их за два полёта стрелы, мой мальчик. И да, я жду тебя на рассвете. Посмотрим, кто кого.

— Погоди, так Каури в опасности? А как ему можно помочь? — встревожился Арвэль.

Колдун нехотя развернулся и посмотрел юноше в глаза.

— Уже никак, — покачал он головой и вышел за дверь.

Глава девятая. Хадда

Есть на свете люди, которым что ни дай — всё не так. И пиво-то им слишком горькое и золото недостаточно жёлтое. Даже жизнью, как таковой, недовольны, дескать, всё одно помирать придётся. Хадда была не такая. Уяснив ещё в детстве, что жизнь слишком коротка, сколько ни проживи, она твёрдо решила не тратить её на нытьё или ожидание счастья. Хозяйка постоялого двора вообще не верила, что оно бывает большим и цельным. Так случается разве что в сказках, да и то не во всех. Ну, дескать, живёшь себе, живёшь, терпишь лишения во славу какой-нибудь идеи, а потом бац! — счастье свалилось в награду, да такое, что можно уже и не терпеть ничего и послать всё подальше. В настоящей жизни дела обстояли иначе, поэтому Хадда собирала своё собственное счастье по маленьким кусочкам.

Утром проснулась — уже благодать. Не всем так везёт. Манула погладила — ещё одна радость. Поди-ка, погладь манула. То-то. Вкусного вина выпила — наслаждение. На закат полюбовалась — снова хорошо. Ну и так далее. Хадда любила практически всё, что есть в жизни. Ну, кроме неприятностей, конечно. Но и страдать из-за них девушка не собиралась, считая это непозволительной роскошью, которая лишь ворует время жизни, а взамен не даёт ничего. Хадда однажды решила воспринимать невзгоды в качестве бесплатных уроков. Сплошная выгода, как ни крути.

Ещё она старалась не привязываться к вещам и людям. Ведь человеком владеть невозможно, а предметы и вовсе склонны менять хозяев время от времени. Таков уж их путь, что поделать? Обладая взрывным характером, Хадда, тем не менее, старалась искать золотую середину всюду, где это было возможно. Непреклонность — штука опасная, и норовит тебя ограбить при каждом удобном случае. Существовало, конечно, большое исключение из её правил счастливой жизни — Арвэль. Им девушка увлеклась ещё девять лет назад, причём, всерьёз.

«В конце концов, я не идеальна и могу себе позволить хотя бы одну слабость», — думала она, заедая грусть медовой булкой. Впрочем, Арвэль и не старался никуда сбегать, довольно часто проводя с ней время и делясь радостями, горестями и даже некоторыми из своих секретов. Просто он не был её собственностью, он принадлежал самому себе, и Хадда получала от совместно проведённых с ним часов и минут самые большие из её кусочков счастья. Кто знает, наступит ли для кого-то из них завтрашний день? И девушка всегда жила здесь и сейчас.

В данный момент Арвэля с ней не было, и Хадда получала удовольствие, сводя числа доходов и расходов гостевого двора, доставшегося ей от отца. Нужно закупить ещё вина для постояльцев, ведь не все гости города решались отправиться вечером в какое-нибудь питейное заведение. Мало ли, что может произойти, когда ты сам навеселе, а вокруг — незнакомые тебе нетрезвые люди? Также иссякали запасы сушёного мяса и вяленой рыбы.

— Могу я видеть хозяина? — этот голос принадлежал высокому мужчине лет сорока на вид. Одет он был просто, но твёрдый тон выдавал того, кто привык командовать.

— Это я, — поднялась Хадда. — Нужна комната?

— Я ищу человека, способного улаживать некоторого рода противоречия, — приблизился мужчина.

Гладко выбритое лицо. Нет запаха изо рта. Чистые ногти. Уверенность и спокойствие. Не пялится на её грудь. Высокородный, не иначе. Но пришёл сам вместо того, чтобы прислать кого-нибудь. Стало быть, дело деликатное. Едва уловимый не определяющийся акцент мешал понять, откуда он родом.

— Я знаю такого человека. В чём суть дела? — спросила Хадда.

Вместо ответа незнакомец положил на стойку запечатанный бумажный конверт.

— Когда зайти за ответом?

Арвэль был в городе. В противном случае он сказал бы.

— После захода солнца удобно?

— Вполне, — ответил мужчина без кивка и вышел за дверь.

Хадда вскрыла конверт. Это их с Арвэлем общее дело, поэтому щепетильность тут ни к чему. Но текст записки был написан не общеупотребительным письмом, а древним руническим. Хмыкнув, девушка оставила за себя помощницу и спустилась в подвал, чтобы воспользоваться скрытым подземным проходом, длиной в добрую сотню ольнов. Тоннель был сооружён дедом её отца в пору, когда он изготавливал фальшивую монету, и вёл в полуподвальное жилое помещение в здании кукольного театра — новой забавы, родом из Криддрика. Там было полно народу, поскольку представления всегда пользовались успехом. Переодевшись, Хадда набросила на голову широкий шарф, частично скрывавший лицо, и направилась к Арвэлю. Она прошла сквозь бани, поскольку они имели два выхода для удобства гостей. Уже вблизи нужного дома девушка воспользовалась парой переулков, чтобы выйти на ту же улицу, но в спину возможным преследователям. Обычная предосторожность — мало ли, что. Слежки не было, и Хадда постучалась условным стуком.

Дверь открыл Хольти — давнишний приятель Арвэля. Немного простофиля, но парень неплохой.

— Хадда, свет моих очей! Как же я рад тебя видеть! — просиял он, заключив её в объятья настолько внезапно, что она даже не успела двинуть ему коленом.

«Что это с ним?» — хотела она спросить Арвэля, растянувшегося на кровати, словно сытый кот, но отвлеклась на второго его приятеля. Тот внезапно пронёсся мимо, громко жужжа и маша руками, словно крыльями. Так она пропустила поцелуй от восторженного Хольти.

— Эй! — возмутилась Хадда и оттолкнула его. — Что тут у вас вообще творится?

— Ж-ж-ж! — ответил Гильс, делая круг.

— Не обращай внимания, Хадда, — подал, наконец, голос Арвэль. — Ворчун у нас сегодня как будто заново родился, а Непоседа под действием дурмана. Я тоже рад тебя видеть, если что, просто я несколько обессилен. Но я не буду против твоего поцелуя, если, конечно, Хольти тебе не приглянулся больше.

Хадда фыркнула, но, польщённая, подошла к кровати и с удовольствием поцеловала возлюбленного.

— Смотри, — она вручила ему конверт.

Арвэль вскинул брови, читая руны.

— Ну и что там? Не томи.

— Спроси, какова оплата, но меньше, чем на четыре пуна серебра, не соглашайся. По-видимому, дело не из простых, — Арвэль едва сдерживал зевоту.

— Кстати, Хадда, — вмешался Хольти, — давно хотел тебя спросить. Твой манул ведь мальчик? Какой стужи тогда его зовут Пика?

— Потому что не твоё дело, — коротко улыбнулась она, после чего снова повернулась к Арвэлю:

— Зайди ближе к ночи за результатом. Кстати, я принесла тебе тресковых щёк на случай, если ты голоден, — Хадда достала из сумки холщовый свёрток.

— Ты чудо, Хадда. Что бы я без тебя делал? — улыбнулся Арвэль.

— Ну, не знаю, наверное, ухлёстывал бы за девками из ремесленного квартала, — с деланным безразличием пожала плечами девушка.

— Не беспокойся, о каждой из них давно уже позаботился Гильс, — хрюкнул Арвэль.

— Ж-ж-ж! — подтвердил тот, делая очередной заход.

— Не дом, а улей какой-то! — снова фыркнула Хадда и отправилась по своим делам. Нужно ещё было успеть сделать закупки.

Вскоре она заметила слежку. Их оказалось двое: худосочный парень, почти мальчишка и уже взрослый мужчина блеклой внешности. Пройдя сквозь бани, Хадда убедилась, что ей не показалось. Готовая ко всему, она остановилась напротив швейной лавки, делая вид, что разглядывает товар. Мальчишка неуклюже натолкнулся на неё, словно заглядевшись в небо, и Хадда едва успела перехватить его руку, ловко развязавшую её кошель.

— Скорострел! Давно не виделись! — приветливо защебетала она, становясь спиной к стене и одновременно выворачивая запястье юнца.

Мужчина подался, было, вперёд, но Хадда уже держала в другой руке нож, обращённый лезвием к нему.

— А я как раз твой нож несу точить, вечером будет готово, — продолжала она, пристально глядя в глаза второму вору. Мужчина тут же заскучал и удалился. Парнишка был ещё неопытен, и не знал, как вести себя в такие моменты, но силился не подать виду, что ему больно.

— Смотри, малец, — понизила голос Хадда, — твой дружок бросил тебя при первой же опасности. Я запросто могу сдать тебя будочникам и договориться с ними, чтобы тебя быстро отпустили после допроса, причём, без единого синяка. А после этого никто не поверит, что ты не сдал своих с потрохами. Как тебе?

В глазах мальчишки зарождалась паника, и он не знал, что ответить.

— Как тебя зовут?

— Э-э-э, Лодин.

— А если без дураков? — сильнее сжала его руку Хадда.

Мальчишка сдулся и как-то обмяк.

— Снорри.

— Есть хочешь, Снорри?

— А-а-а, ну…

— Ты отработаешь свою еду, парень. Попытаешься сбежать — сильно об этом пожалеешь. Уж поверь.

Отпустив руку мальчишки, Хадда уверенно зашагала по мостовой. Снорри, сгорбившись, послушно последовал за ней. Совершив нужные покупки, она сгрузила мясо на парня, который теперь пыхтел под тяжестью объёмного мешка, а сама несла более лёгкую рыбу. Вино прикатят ближе к вечеру.

— Ты сирота, Снорри? — обернулась девушка.

Тот кивнул, отдуваясь. Вот и гостиница.

— Заноси внутрь и жди на кухне, — скомандовала Хадда.

Спустя некоторое время она наблюдала, как Снорри жадно проглатывает давленый картофель с зеленью, заедая квашеным тюленьим плавником из Селирика.

— Да не торопись ты так, — смягчилась она. — Вкусно?

Тот молча закивал с набитым ртом.

— Если хочешь, я найду для тебя занятие. Будешь так питаться всегда, да и меди подзаработаешь. Что скажешь?

Снорри перестал жевать. В затравленных глазах промелькнула буря чувств.

— Я так понимаю, жить тебе негде. Ну разве, что в какой-нибудь пещере с собачьими порядками. Если будешь работать у меня, получишь свою собственную каморку тут, при постоялом дворе. А вопрос твоего выхода из шайки решат мои друзья. Думай, Снорри, пока ешь. Найдёшь меня у стойки — скажешь, что надумал.

Хадда наполнила кружку сладким вином, поставила её перед обомлевшим мальчишкой и отправилась пересчитывать запасы. Спустя четверть часа тихо, словно тень, перед ней нарисовался незадачливый воришка. Девушка подняла на него глаза и молча ждала. Помявшись, тот прокашлялся и робко спросил:

— А где та каморка, про которую, ну…

Распорядившись принести соломенный матрац и одеяло, Хадда показала юнцу его новое жилище и уже на выходе предупредила:

— Смотри, Снорри, только не разочаруй меня или моих постояльцев.

Мальчишка выразительно замотал головой. Ох, не пожалеть бы! Сзади скрипнула дверь — это был утренний заказчик, и Хадда вернулась к стойке.

— Противоречия можно уладить, — сообщила она к сдержанному удовлетворению незнакомца.

— Хорошо, — кивнул он. — Будет ли достаточно пяти золотых?

К такой сумме девушка была не готова. Вот, дерьмо! Что же это за люди? Во что ты ввязалась, Хадда?

Секундное колебание мужчина принял за несогласие с размером оплаты.

— Я имел в виду, пять — когда дело будет сделано. А вот задаток, — и он отсчитал три полновесные королевские монеты.

Может, ещё не поздно отказаться? Но её рука уже смела золото со стойки — ещё увидит кто-нибудь.

— Я буду заходить ежедневно в течение пяти дней, — сообщил незнакомец. — По истечении срока дело утратит смысл, но неустойка составит двойной размер от суммы договора.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел на улицу.

Волчий курдюк! Похоже, дело приобрело скверный оборот…

Когда появился Арвэль, Хадда передала ему весь разговор.

— Жучий шип! Восемь золотых! Да это же целое состояние! — обрадовался он.

— Болван ты! Подумай, кто платит такие деньги за голову человека, если он, конечно, не украл королевскую казну? — вскинулась Хадда. — Вот только таких ищет целое войско, разнося полгорода, а тут такая таинственность! Провалиться мне в стужу, если эта затея не тухлая, как совесть сборщика подати!

— Э-э-э, госпожа? — раздался сзади нерешительный голос.

— Китовый хрящ, Снорри, ты что — подслушиваешь? — взъярилась Хадда.

— Прости, госпожа, но я знаю того человека, который только что приходил.

Девушка бросила беспокойный взгляд на Арвэля.

— Это ещё кто? — недовольно оглядел он парнишку.

— Новый работник, — ответила Хадда, решив не упоминать об обстоятельствах его найма.

— Госпожа…

— Зови меня Хаддой. Ну, выкладывай.

Глава десятая. Арвэль

Служба в армии — почётная обязанность всякого мужчины Фьяллирика, которому исполнилось девятнадцать лет. Впрочем, хромых, слепых, умалишённых туда не берут — какой от них в бою прок? Ещё существует крайне запутанная система отсрочек, в которой до конца разбираются только старейшины, но она, как мне кажется, имеет своей целью лишь перемещение золота из карманов богачей в карманы самих старейшин. И в обязательном порядке всех без исключения учат стрелять из лука. Даже девушек. Приемлемым результатом считается попадание пяти стрел из десяти в мишень с расстояния в сорок ольнов. Этого вполне достаточно, чтобы в случае осады выставить взрослую часть населения на стены.

Я дослуживал второй год из трёх положенных и трижды успел побывать в стычках. Правда, призывникам в таких случаях доверяют лишь луки — в ближний бой по уставу вступали только регулярники. Горячие головы ворчали, что, не обагрив меча, не станешь воином. Я вспоминал убитого мной болотника и помалкивал — это не то, о чём стоило трепаться.

Мы ожидали обеда, изнемогая после марш-броска, когда вбежал командир и огласил приказ: наше подразделение, усиленное регулярным отрядом, в боевой выкладке выдвигается на разведку к изумрудному руднику. Полная готовность через минуту, паёк при построении. Времени не было даже выругаться. Наш путь пролегал через густой хвойник с тучами гнуса, и нас немного спасал медленный галоп. Что же такое произошло на том руднике? Спустя полчаса мы были у голого хребта Слетт Тик, где нас встретил малый дозорный отряд. Нас спешили, кратко огласив вводную: все рудокопы, включая обслугу и вооружённую охрану, бесследно исчезли, бросив всю добытую руду. Ничего не трогаем, движемся в боевом построении вдоль хребта по направлению к восточному рубежу, без команды в бой не вступать. Ого! Боевое построение означало, что мы — полноправные участники возможного сражения.

Мы выдвинулись, когда нас разделили на боевые единицы: рыцарь, оруженосец, полурыцарь, три лучника, арбалетчик и два копейщика. Лучниками и копейщиками были мы, призывники. На конях остались только регулярники, из которых неблагородное происхождение имели лишь полурыцари. Такие всегда смотрели на нас свысока.

— В бою не путайтесь под ногами! — бросил наш полурыцарь, пуская свою лошадь в тёльт.

— Чем меньше волк, тем громче воет, — подмигнул мне Дагр, арбалетчик.

Я хотел ему ответить шуткой про незакрытое забрало, но полурыцарь вдруг повалился с коня — в его лицо угодила стрела. Шутить расхотелось. Дагр пригнулся, взводя арбалет. Я рванул лук с плеча, разворачиваясь в ту сторону, куда показывало оперение. Без команды не стрелять — я помнил.

На нас из леса молча бежала беспорядочная толпа: мечники вперемешку с лучниками, стрелявшими на бегу. Что за бред? Кто вообще так воюет?

— Беглый огонь до столкновения! — скомандовал старший рыцарь.

Я толкнул рукоять лука вперёд, как учил меня отец, решив в первую очередь бить лучников — уж слишком метко они стреляли. «Стань стрелой», — учил Тюми. И я был каждой из восьми стрел, которые я успел выпустить. Восемь смертельных попаданий. Я не промахивался. Бросив лук, я обнажил армейский меч — та ещё дрянь против моего собственного клинка. Рыцарь мастерски управлялся с длинным мечом, разя врага направо и налево, пока его конь не пал от чьей-то стрелы. Оруженосец ловко помог ему встать на ноги и подал двуручный клинок. Взревев, словно медведь, тот описал мечом широкую смертоносную дугу, под которую чуть было не попал наш копейщик, благо, оруженосец вовремя отдёрнул его за шкирку.

— Смотри! — рявкнул он, не уточняя, куда именно нужно было смотреть, и вступил в бой, не давая никому обойти рыцаря со спины.

Стрелы звонко отскакивали от его доспехов, силясь найти в них щель. Дагр всхлипнул, зажимая рассечённое горло, и повалился на землю. Коротким выпадом в грудь я прикончил противника Дагра и ясно представил себе одну из своих любимых мелодий, которым меня обучил Кьяртан. «Полёт Охотниц», так она называлась.

Мой клинок взлетал и опускался, словно иглохвостый стриж, всякий раз находя свою цель. Я не блокировал ударов: только контратаковал, парировал и снова контратаковал. Сейчас я был остриём смерти, не пытаясь обезоружить или ранить. Эти воины в миририкских доспехах все как один выглядели умалишёнными. Их лица не выражали никаких эмоций. Ни боевой ярости, ни тени страха в глазах. Инстинкт самосохранения покинул их, и они, даже смертельно раненые, тратили последние мгновения своей жизни на попытки атаковать. Восемнадцать воинов пало от моего меча в этой битве. Мелодия в моей голове уже почти закончилась, когда появились рудокопы.

Вооружённые кирками и молотами, они беззвучно набросились на нас со спины. Один из них с размаху засадил кирку в броню оруженосца пробив её в районе лопатки, после чего лишился головы от меча рыцаря. Кровь фонтаном ударила из его шеи, залив моё лицо. Откатившись вбок, я судорожно вытерся рукавом и бросился в бой. Убивать несчастных работяг я не хотел, сменив выпады на удары плоскостью меча, оглушая их. Но эта тактика оказалась ошибочной — меня едва не угостили молотом, а одному из нападавших удалось киркой зацепить мою левую руку. Боли я не почувствовал.

— Не цацкайся — бей насмерть! — зарычал рыцарь, орудуя окровавленным клинком.

И я, закусив губу, начал избиение, изо всех сил стараясь не вести подсчёта павшим. Тошнотворный запах свежей крови и ошмётков мозгов на моих доспехах сводил с ума, и я едва сдерживал позывы к рвоте. Вот упал последний рудокоп, и я, обессиленный, бухнулся на колено, вонзил свой меч в землю и обеими руками опёрся на гарду. Открыв рот, я глубоко дышал, чтобы не чувствовать никаких запахов, но это плохо помогало. Рыцарь прикончил тех, кого я оглушил. Оглядевшись вокруг, я понял, что из нашей девятки уцелели только мы двое. В стороне от нас бой уже подходил к концу.

Закованный в броню воитель приблизился ко мне, внимательно осмотрел и протянул свою фляжку.

— Выпей, сынок, — сказал он.

Я сделал глоток и поперхнулся. Внутри было крепкое картофельное вино, не приличествующее высокородному.

— Ещё хлебни, — велел рыцарь, поднимая забрало. У него была короткая седая борода и близко посаженные серые глаза, которые внимательно озирали окрестности.

— Как тебя зовут, шустрый? — спросил он.

— Арвэль, мой господин.

К рыцарям следовало обращаться «мой господин», поскольку каждый из них имел, по меньшей мере, титул виконта.

— Хм! Имя… диковинное. Откуда родом?

— Из Фоссы, мой господин.

Рыцарь снова хмыкнул.

— Впервые вижу такое мастерство владения клинком. Кто учил тебя?

— Тюми, сын Бента, мой господин.

От вина мне становилось хорошо.

— Знаю такого. Я бы сказал, что ты превзошёл учителя. Ты благородных кровей?

— Это мне неизвестно, мой господин. Я никогда не знал своих родителей.

— Что ж? Я буду ходатайствовать перед твоим командиром о присвоении тебе звания полурыцаря. Моё имя — Сигин, герцог Гранитного Рокка. Запомни его на случай крайней нужды. Рану перевяжи.

— Благодарю, мой господин, — наклонил я голову.

Рыцарь щедро плеснул из фляжки на мой рукав, отчего я непроизвольно дёрнулся, и ушёл. Сняв с мёртвого миририкца ремень, я исполнил указание герцога, отыскал не залитое кровью место, повалился на землю и закрыл глаза, слушая грай ворон. От нашего подразделения осталось лишь одиннадцать призывников, включая меня, из которых восемь были тяжело ранены. Ещё троих не нашли. Почему-то именно, тех, кто так жаждал обагрить мечи. Видимо, они сбежали с поля боя, и теперь им грозила виселица.

Посылали в город гонца. Уничтоженный отряд миририкских солдат должен был означать начало войны, но согласно донесениям разведки, Миририк ничего подобного не готовил. Прибывшая специальная группа из высших армейских чинов вместе с герцогом Лойи, королевским советником, до самой ночи заседала в разбитой палатке. Учли странное поведение нападавших и решили, что речь идёт о временном помешательстве, вызванном неизвестным отравляющим газом из недр земли.

В конце концов были приняты следующие решения:

— Приостановить рудничные работы до выяснения обстоятельств, местность вокруг оцепить;

— Убитых миририкских солдат тайно увезти к Чёрному Перевалу и сбросить в жерло вулкана вместе с оружием во избежание осложнений отношений с королевством Миририк, выяснить, каким образом целый вооружённый отряд незамеченным вторгся на территорию Фьяллирика, виновных наказать;

— Убитых рудокопов закопать на месте сражения, чтобы скрыть следы вооружённого столкновения, их семьям объявить об обвале в руднике;

— Сбежавших с поля боя во что бы то ни стало разыскать и умертвить, не привлекая к суду;

— Павших фьяллирикских солдат объявить участниками отражения набега варваров у Северных болот, выплатив их семьям приличное возмещение;

— Выживших в бою привести к священной клятве о неразглашении и представить к награде.

Так я получил звезду за храбрость и, в добавок к этому, звание полурыцаря по настоянию герцога Сигина. За звезду полагалась хоть и ничтожные, но зато пожизненные выплаты, а звание полурыцаря переводило меня в разряд действующего солдата регулярной армии Фьяллирика. В мирное время, а сейчас именно такое и было, я подлежал почислению в запас. Мне, конечно, как водится в подобных случаях, был предложен договор на несение профессиональной службы в армии, но я вежливо отказался, обещав подумать на гражданке. Войны с меня было достаточно. Я был ознакомлен с порядком проведения ежегодных военных сборов, уклонение от которых по неуважительной причине каралось каторгой, после чего меня привели в священной клятве и отпустили на все четыре стороны. Так преждевременно закончился срок моей армейской службы. До ближайшей войны, конечно же.

Глава одиннадцатая. Хольти

Отсрочка от армейской повинности заканчивалась уже через полгода, после чего Хольти, как член Гильдии зодчих, обязан был пройти ускоренную военную подготовку, в которую входило обучение строительству оборонительных укреплений и наведению мостов. Считая, что нелишним будет заранее к этому подготовиться, Хольти заказал у одного кузнеца меч и собирался попросить Арвэля позаниматься с ним.

Как лихо его друг умел управляться с клинком, юный зодчий видел своими глазами, когда он, ещё будучи простым подмастерьем, попал в серьёзную переделку.

В тот день был праздник осеннего мёда, традиционно проводившийся в соседней Хвере — маленьком городке близ горячих источников и небольшого озера. И Хольти, заработав выходной день, отправился туда со своим закадычным другом Гильсом, у которого никогда не переводилось серебро.

Вдоволь насмотревшись на девичьи пляски и отведав с дюжину сортов свежего мёда, разгорячённые юноши отправились поглазеть на королевский турнир, приуроченный к празднику. На состязание отовсюду съезжались как рыцари известные, так и новоиспечённые, дабы покрыть себя славой. А зрелище предстояло воистину грандиозное. Тут можно было увидеть различные стили ведения боя и, заодно, ознакомиться с обычаями иных земель. Уже после самого турнира по традиции проводились состязания для простолюдинов, но уже с использованием намеренно затупленного оружия, чтобы избежать смертельных исходов. Право биться насмерть принадлежало только благородным, хотя, участников подобных мероприятий нередко уносили с тяжёлыми увечьями. Тем не менее, это состязание пользовалось невероятным успехом, ведь тут разрешалось назначить встречу с обидчиком и как следует вздуть его, не опасаясь ответственности перед законом.

— Парни, не знаете, где тут уборная? — хлюпая носом, поинтересовался подошедший юноша со светлыми волосами по самые плечи. Он носил армейский плащ с прорезями для рук, из-под которого торчала рукоять меча.

Стражник, что ли? Да нет, у тех униформа, а этот одет несколько щеголевато, да и ведёт себя вполне дружелюбно. Хольти показал, было, на видневшийся ряд палаток вдоль оврага, но тут вмешался Гильс. Выпив, он становился не в меру общительным:

— Дружище, если ты предпочитаешь вдыхать зловоние престарелых торговок и перебравших крестьян, то тебе как раз туда, куда показал мой друг. Впрочем, имеется обходное решение.

— Обходное? — уточнил незнакомец.

— Именно, — продолжал Гильс. — Вон там, видишь, сразу за рядами для благородных разбиты палатки для рыцарей. А за ними находится настоящее дворянское чистилище. Там меняют лохань после каждого высокородного зада, представляешь? — он хохотнул. — А потом ещё разбрызгивают лавандовую воду, чтобы очередной баронский отпрыск, восседая на пьедестале раздумий, воображал, что гадит в чертогах Блисса. Ты выглядишь вполне благородно, приятель, поэтому легко попадёшь в заветную обитель облегчения.

Заулыбавшись, блондин раскланялся и удалился в указанном направлении.

— Стынь и стужа, Непоседа! — прошипел Хольти. — Когда-нибудь тебе подрежут твой длинный язык. А если он сам из благородных?

— Уж поверь, дружище, благородного я опознаю и в сумерках, — отмахнулся тот. — Они даже воздух портят с таким видом, как будто поймали Вышних за порты.

— Ох, Гильс… — только и пробормотал Хольти, качая головой.

— Пойдём-ка, Ворчун, купим ещё выпить, пока не начался турнир, — оживился Гильс и, не дожидаясь ответа, устремился туда, где разливали мёд.

Хольти поспешил за ним, отмечая, что молодой хмель бьёт в голову сильнее выдержанного. По последней — и хватит. Им ещё до Фоссы пилить пешком битый час. Но Гильс был иного мнения. Договорившись с торговцем за одну сильфу, что вернёт кружку, он влил в себя первую, а вторую решил взять с собой.

— Нам пора, — толкнул он Хольти локтем, — турнир вот-вот начнётся.

Тот протестующе замычал — он не мог пить так быстро.

— Бери с собой, тоже потом вернёшь, — решил он, подмигивая торговцу.

Тот махнул рукой. Берите, дескать.

Немного не доходя до зрительской площадки, Гильс споткнулся о камень и нечаянно плеснул мёдом на какого-то коренастого мужчину, залив ему серую полотняную рубаху.

— Собачий пуп! — огорчился Гильс.

Здоровяк молча оглядел свою одежду и перевёл тяжёлый взгляд на Гильса. Четверо его спутников, до этого что-то обсуждавшие, прекратили разговор и повернулись в их сторону.

— Прошу простить мою неловкость, — учтиво наклонил голову Гильс. — Кажется, я перебрал с напитками. Как мне загладить свою вину? Если позволишь, я оплачу стирку, но также готов заплатить за новое платье, если нужно.

— Я не очень хорошо тебя слышу, парень, — отозвался облитый. — Давай отойдём в сторонку, там и продолжим разговор.

Он повернулся и зашагал к оврагу. Его друзья смотрели выжидающе. Их одинаковые лица ничего не выражали. Хольти забеспокоился, но было поздно — Гильс уже шёл за крепышом, а бросить друга он не мог.

Оказалось, что место для разговора почему-то находится не у оврага, а внизу, там, где никто не видит.

— Ещё раз прошу меня простить, — начал, было, Гильс, но мужчина в мокрой рубахе перебил его:

— Откуда ты, парень?

— Из Фоссы, я подмастерье ле…

— Я не спрашивал, кто ты, — покачал головой здоровяк. — Ты всегда так много болтаешь?

— Я, э-э-э, — смешался Гильс.

Хольти поглядел на всех пятерых и понял, что одними разговорами дело не кончится. Да и в этой ситуации было неважно, что отвечать и как себя вести — эти люди просто нашли хороший повод для ссоры. По меньшей мере, ограбят, а вот, что касается меры большей… Хольти не хотелось умирать вот так, в овраге, куда сливают нечистоты. Он бы предпочёл спокойную смерть на соломе, но его удача внезапно решила подать на развод. Раздался рёв толпы — начался турнир и звать на помощь уже бесполезно. Похоже, свою работу он так и не предоставит мастеру Оддгейру для экзамена. Хольти поймал себя на том, что нервно теребит усы и опустил руку.

— Что это у тебя? — перевёл на него взгляд главарь. — Вот эта штука под носом. Нюхал чью-то муфту, да выдохнуть забыл?

— О, это увлекательная история, — воодушевился Хольти, пытаясь унять дрожь в голосе. — Подробности узнаешь у своего братца месяцев эдак через девять.

Помирать, так с шутками, как говорится.

Не меняясь в лице, здоровяк выбросил вперёд кулак, сбив Хольти с ног. В голове зазвенело, как будто забили в набат, но он сделал над собой усилие и поднялся на ноги, едва не запнувшись об оброненную кружку. Гильс кинулся на крепыша, но был схвачен двумя его приспешниками. Тот бросил на него холодный взгляд и достал с пояса нож.

— Вы когда-нибудь видели, как режут баранов?

— Я видел, — донеслось сверху. — Готов показать пару способов.

Это был тот парень, искавший туалет. Окончив свои дела, он на выходе заметил, как его недавних знакомых ведут к оврагу какие-то прохиндеи с оружием, скрытым под плащами с потрёпанной бахромой. На дружескую встречу это было непохоже. Подойдя к старому буераку, он убедился, что намерения у омерзительной пятёрки были наихудшими.

— Шла бы ты отсюда, милашка, пока целая, — повёл толстой шеей крепыш, подбрасывая нож на ладони. Остальные потянули мечи из ножен.

— Ищешь спутника жизни, дудочник? — сухо осведомился светловолосый, проворно спускаясь вниз.

Один из головорезов со всего размаха рубанул наглеца мечом, целя в лицо, но тот легко отклонился назад, позволив лезвию рассечь воздух буквально в ладони перед ним. Тут же клинок блондина коротко блеснул, перерезая противнику артерию. У того подкосились ноги, и он упал, уткнувшись лбом в камни. Зайдя одновременно с флангов, двое других атаковали шустрого незнакомца, целя в ноги и грудь, но тот внезапно контратаковал левого негодяя уколом в печень, нырнув под верхний удар, одновременно смещаясь к третьему, который замешкался, выбирая позицию. Это промедление стоило ему жизни — лезвие противника вспороло ему горло. Уклонившись от брошенного главарём ножа, юноша изящно отвёл укол правого злодея ножнами и вонзил свой меч ему в сердце. Тот судорожно вдохнул и осел на камни, быстро угасая. Главарь, оставшись в одиночестве, бросил меч и поднял руки:

— Парень, давай не…

Но договорить он уже не успел.

Нечаянный спаситель оглушительно чихнул и потряс головой, морщась. Затем он деловито вытер меч и сопливый нос о плащ бьющегося в предсмертной агонии крепыша и обеспокоенно взглянул наверх. Убедившись, что свидетелей короткого боя нет, парень двинулся вдоль балки и махнул друзьям рукой:

— Пройдём дальше, пока нас кто-нибудь не увидел.

Бледные Гильс и Хольти безропотно последовали за ним. Пройдя по каменистому дну оврага порядка пяти сотен ольнов, все трое поднялись наверх, в ржаное поле, убедившись для начала, что там нет ни души.

— Давайте знакомиться, — предложил простуженный мечник, протягивая руку каждому поочерёдно. — Арвэль.

Хотя с того дня прошло целых три года, Ворчун, как звали его друзья, помнил всё до единого мгновения. Каждое движение Арвэля было как жуткий, но одновременно, прекрасный танец со смертью, которая явно подыгрывала ему. Хольти желал научиться хотя бы десятой части потрясающих умений своего друга.

Пронырливый кузнец сперва запросил за меч цену, равную полугодовому заработку каменщика, но Хольти сказал, что ему ни к чему дорогое навершие с гравировкой — лишь бы сам клинок был достаточно хорош. Сторговались в четверть от первоначальной цены — помог Гильс, отвесив серебра в полную стоимость задатка, не взирая на протесты.

— Почему я должен отказать себе в удовольствии сделать другу подарок? — настоял он.

Сейчас серебро приятно оттягивало мошну, но сперва нужно было зайти к Шустрому, который обещал наложить заклятие, меняющее нить злой судьбы. Арвэль — непростой человек, и ему многое открыто. Хольти верил, что ритуал будет проведён успешно и радовался, как ребёнок, строя планы на будущее. Да и пора узнать, как прошло излечение Гильса.

Непоседа спал сном младенца и громко храпел, заполнив комнату перегаром. Арвэль выглядел уставшим. Видимо, непросто ему было этой ночью.

— Он что — пьян? — удивился Хольти, подходя поближе.

— То ли ещё будет, Ворчун, — пообещал Арвэль таинственным голосом. — Следуй за мной. Ритуал достиг своего пика, и скоро завершится. Ты ведь ощущаешь нечто странное внутри себя?

Хольти кивнул. Да, ещё как ощущал!

Они вышли из дома и под бодрое стрекотание сверчков дошли до крепостной стены, подёрнувшейся туманным маревом. Из-за неё доносился шум бурной Химнески. В детстве мальчишки ради забавы хотели бросить его в ревущую стремнину, а Гильс заступился за него и пригрозил рассказать всё стражникам. Тогда их просто забросали грязью и оставили в покое.

— Говорил ли ты с кем-нибудь о случившемся?

Хольти очнулся от воспоминаний и замотал головой:

— Ни единой душе, Арвэль. А моя судьба… А Вышние не отвернутся от меня, если мы…

— Неужели ты думаешь, что хоть одно заклятие способно подействовать против воли Вышних?

— Ой, и правда, я как-то не подумал…

— Прижмись спиной к стене и обрати свой внутренний взор к восходящему солнцу, — повелел Арвэль, встав напротив и прижав свои руки к его груди.

— Это как? — не понял Хольти.

— Представь, что ты видишь солнце.

— Хорошо, я представил.

— Вдохни воздух полной грудью, вбирая с ним всё ветхое, что составляло твою судьбу до сегодняшнего дня. Задержи дыхание и направь мысли на свой недуг.

Хольти кивнул, исполняя веленное.

— Теперь медленно выпускай из себя воздух вместе со старой судьбой. Пусть она полностью покинет твоё тело. Выдыхай всё до последней частицы.

Хольти заворожённо слушал его голос, в точности следуя указаниям.

— Тауганискеммдир эвенмала хрящритун! — нараспев возглашал Арвэль, усиливая давление на грудную клетку.

«Какие странные…», — успел подумать Хольти, но в самом конце его выдоха последовал резкий толчок руками, и он перестал существовать, растворяясь во всеобъемлющем ничто.

Придя в себя через вечность, Хольти обнаружил, что всё ещё стоит у холодной и мокрой стены, а Арвэль, удерживая его в этом положении, с силой дует ему в лицо.

«Что произошло?» — хотел он спросить, но друг продолжил торжественно:

— Сделай медленный, но глубокий вдох, Хольти. Вдыхай новую жизнь, твори свою судьбу заново. С этого момента ты сам станешь её вершителем.

Хольти послушался, ощущая где-то в голове пьянящий вкус зари.

— Как же мне хорошо тут, Арвэль! — воскликнул он. — Даже уходить не хочется! Может, останемся? Разобьём палатку…

— Так, а ну-ка, сделай несколько обычных вдохов и выдохов, — обеспокоенно скомандовал друг.

— Так лучше?

— Да, намного, — подтвердил Хольти.

— Будешь держать язык за зубами, и ты проживёшь ещё долго, — посоветовал Арвэль. — А теперь пошли, дадим Гильсу немного дурмана.

— Для чего? — удивился Хольти.

— Для окончательного результата.

Придя домой, они разбудили Непоседу, который плохо помнил, что с ним случилось. Уверив, что они вчера здорово набрались в «Шестнадцатом стоне», Арвэль, дал Гильсу съесть купленных по дороге печёных яиц селирикского тупика и странный мелкий грибок. Затем он ушёл по каким-то важным делам, велев Хольти побыть с Гильсом до его возвращения.

— Он будет себя странно вести. Следи, чтобы он случайно не причинил себе вреда.

Гильс какое-то время жаловался на головную боль и спрашивал подробности вчерашней пьянки, так что Хольти пришлось выдумывать всё на ходу:

— Ты взял четыре латунных шампура, продел пальцы в кольца и стал бегать за сборщиком подати. А мы умоляли тебя остановиться.

— О, Вышние, стыд-то какой! — покраснел Гильс, — А потом что?

— А потом ты упал, воткнув шампуры в…

— Поганое торчило! Во что?

— В землю, мой друг. И так уснул.

Гильс помотал головой и закрыл глаза. Не то задумался, не то заснул. Ну не умер же?

— Э-э-э, Непоседа?

Гильс бодро открыл глаза, полные счастья и медленно оглядел комнату, прислушиваясь к чему-то.

— Ж-ж-ж! — радостно сказал он, посмотрев на друга.

— Святой бегемот! — испугался Хольти.

Глава двенадцатая. Арвэль

Врать друзьям — последнее дело. Но что делать, если твой друг настолько суеверен, что готов пасть жертвой собственных заблуждений? Разрушать чужие привычки — дело неблагодарное. Человек держится за них, словно певчая птичка за свою клетку. Пока ты подсыпаешь туда корм и даёшь пить — всё хорошо. Извлеки её наружу — и она запаникует. Теперь ты злодей, лишивший маленькое существо чувства защищённости. Привыкший к неволе боится свободы и готов променять свою клетку только на клетку с удобствами. Так было и с Ворчуном. Надеюсь, теперь он счастлив.

Пока я шёл к колдуну, превозмогая болезненные ощущения в груди, словно кто-то сжимал моё сердце злой ладонью, в голове кипели мысли о Каури. Его, получается, заворожили флайкингуры? Как меня и Непоседу? С мнительностью Ворчуна я справился самостоятельно — это было просто. Над Гильсом пришлось поколдовать. Хорошо бы поговорить с тем стариком, ведь он кажется несчастным. Наверняка ему нужна моя помощь…

Так, я не понял… Что это сейчас было? Я встал, как вкопанный, и на меня сзади натолкнулась пожилая женщина с полной корзиной вяленой рыбы.

— Вышние! Дурманщик проклятый! Налижутся своих мухоморов, а потом слюни пускают!

Я не отреагировал. Соберись, Арвэль! Тебе нельзя поддаваться чужой воле, ты — свой собственный! Что бы это ни было, такие трюки со мной не пройдут. Если потребуется, я разнесу их балаган в щепки, а самих флайкингуров буду гнать до Ардиса, где им и место! Сердце сжималось всё сильнее, и я поспешил к дому Кьяртана. Кто та девица с болот? Почему она ранена? Какое дело флайкингурам до сотника? Свинский ёрш! Я найду способ ему помочь!

Колдуна я застал за письменной работой. Он был так увлечён, что не заметил моего появления.

— Кьяртан, что ты делаешь?

— А, мой мальчик! — поднял голову старик. — Перевожу Книгу Переселения с мёртвого наречия на фьяллирикское для королевской читальни. Те ещё побасёнки, спешу заметить.

Я подошёл поближе. Ветхий пергамент был покрыт старым руническим письмом, образуя сплошной рубленый узор.

— Вот как сам автор понимал, где кончается одно слово и начинается другое? Ух! Да тут и знаков препинания никаких… ни крестов, ни точек…

— И не говори, Арвэль. Хорошо, что я таких текстов перевёл больше, чем ты выпил пива.

Я недоверчиво хмыкнул. Насчёт пива я бы поспорил. Обойдя стол, я взял один из листов бумаги с выцветшей похабной картинкой на краю.

«…должен наступить их конец, так как они знают все тайны ангелов, и всю власть дьяволов, и всю их сокровенную силу, и всю силу тех, которые совершают волшебства, и силу заклинаний, и силу тех, которые льют для всей земли изображения идолов; и хорошо также знают, как серебро производится из праха земли, и как жидкий металл образуется на земле».

И далее в том же духе.

— Ничего не понимаю, — признался я, — какие ещё ан-ге-лы и дья-во-лы? Кто это такие вообще?

— Ну, если кратко, дьяволы — плохие, что-то вроде демонов из сказок, ангелы — хорошие. Хотя, как мне представляется, от тех и других стоило бы держаться подальше, существуй они на самом деле.

— Но кто-то в них верил, не так ли? — возразил я.

— Люди всегда нуждаются в чём-то, на что легко списать свою неудачу или чужой успех, — не согласился Кьяртан. — Лично я верю в источник, но пока не нашёл его. Как ты себя чувствуешь, мальчик мой?

Я описал, что случилось со мной по дороге. Колдун недовольно покрутил шеей.

— Это какое-то древнее знание. Не чета нашим магистрам, что способны лишь передавать от мастера к наставнику мелкие осколки того, чем когда-то владели Буи. Я особо не интересовался этим, меня всегда привлекало старое доброе колдовство, ты знаешь. Это целый неизведанный мир, и я, старик, лишь стою в самом его начале. Но вот, что я тебе скажу, мой мальчик, ни один человек не имеет внутри себя достаточных сил, чтобы творить то зло, что коснулось тебя, Гильса и несчастного Каури. У зла есть свой собственный источник, и его нужно отыскать, идя по следу, разматывая нить за нитью. И если я не круглый дурак, все следы ведут к Ардису. Полагаю, источник зла находится именно там.

— Значит, ты не в силах мне помочь? — расстроился я.

Что ж? Если так, мне не стоит дожидаться, когда я приползу к старому флайкингуру на коленях, а лучше бы мне отправиться прямиком в Ардис и продать свою жизнь подороже. Хотя, нет, о чём это я? Мне двадцать четыре года, и я только начинаю жить. Флайкингуры откроют мне свои знания, я научусь управлять людьми и продлевать собственную жизнь достаточно долго, чтобы достичь славы и могущества. А начну я, пожалуй, с того, что добьюсь полного доверия королевы и уговорю её свергнуть короля, после чего мне придумают хорошую родословную. Тогда я женюсь на Гейрфинне. Потом её якобы отравит миририкский наёмник, и я, встав во главе Фьяллирика, развяжу войну против Миририка.

Вышние! Что за мысли в моей голове? Я вовсе не желаю этого! Или, всё же, желаю?

— Я не говорил, что не в силах помочь, Арвэль. Ты, как всегда, недооцениваешь своего наставника, — самодовольно ухмыльнулся колдун.

Он встал, приблизился к стеллажу, забитому различными рукописями, и произнёс отпирающее слово, которое я тут же забыл. Таким уж свойством они обладали. Лишь владелец слова его помнит. Одна из каменных плит перед ним приподнялась и сдвинулась в сторону. Кьяртан присел и достал из ниши небольшое золотое украшение на тонкой цепи.

— Что это? — спросил я.

На медальоне искусной работы имелось выпуклое серебряное изображение какого-то дерева. Три мелких самоцвета представляли собой плоды: бордовый, оранжевый и жёлтый. Выглядело это слишком по-женски, чтобы носить у всех на виду.

— Да я и сам не знаю толком, — пожал плечами колдун, надевая его на меня. — Возможно, он как-то связан с истинным источником всего сущего. Ну что? Как ты себя чувствуешь теперь?

— Я, эм-м… Ну, не знаю…

— Ну, вот, к примеру, что ты думаешь о том флайкингуре?

— Он омерзителен! — выпалил я.

Все навязчивые ощущения и мысли о могуществе исчезли из моей головы, будто их там никогда и не было. Этот медальон, он как будто согревал меня изнутри. Я осторожно коснулся его рукой.

— А что, если кто-нибудь сорвёт его с меня, пока я сплю или без сознания? Всякое же может…

— Не сорвёт, — заверил Кьяртан. — Коснись цепочки и подумай об этих своих опасениях.

Я так и сделал, почувствовав, как цепочка укоротилась. Я поискал замочек на ней, но не нашёл.

— А теперь подёргай, — велел колдун.

— Крепкая.

— Попытайся порвать её. Не бойся, у меня таких ещё сто штук имеется.

Это вызов? Мои руки хоть и худые с виду, но силы в них предостаточно, благодарение Тюми! Ухватившись поудобнее, я наклонился над столом, чтобы медальон не упал на пол и потянул, ожидая услышать звук лопнувших звеньев. Металл врезался в пальцы, оставляя глубокие следы.

Ничего.

Не понял. Как это? Кьяртан с ехидной улыбкой наблюдал за моими усилиями.

— Погоди-ка, — сказал я и, пропустив между пальцев плотную ткань плаща, потянул, что было мочи.

Ничего!

Я перевёл недоумевающий взгляд на Кьяртана.

— Я зажимал цепь в тиски и использовал рычаг ровно с тем же успехом, — поведал он. — Снять её с шеи можно, лишь отрубив голову. Так что не теряй головы, мой мальчик. Ты не забыл о моём поручении, кстати? Грибы мне нужны, а я, как видишь, занят работой, за которую, о чудо, платят.

Пообещав разобраться с этим как можно раньше, я поблагодарил старика и оставил его трудиться над переводом.

Книга Переселения, получается… А откуда и куда? А ведь «скьёл» означает убежище. Что ж? Мир на самом деле достаточно большой, чтобы где-то было место, которое наши предки однажды покинули, спасаясь от чего-то или кого-то. Может, от этих самых англов и дуйвелов, или как их там? Я чувствовал, что нуждаюсь в небольшом отдыхе. Всё-таки, я не спал всю ночь, да и утро было достаточно нервным. Зелье, которым напоил меня Кьяртан, уже не действовало. Зайду домой, проверю, как там мои друзья, полежу немного и отправлюсь в лес за грибами для колдуна. А заодно осмотрю то место, о котором говорил Каури.

Серебро в мошне просто кричало о том, что оно не бесконечно. Хорошо бы уже найтись какой-нибудь работёнке для меня. Не в стражники же идти, в самом деле, а кушать хочется всегда. Да и одежду обновить не мешало. Никто пока не открыл слова против износа вещей или слова, наполняющего желудок едой. Кстати, в той книге было что-то про получение серебра из праха земли. Вот это интересная штука, надо будет потом взять почитать. И, кстати, что за дерево изображено на медальоне? Я такого раньше не встречал.

Глава тринадцатая. Силья

Быть дочерью жреца нелегко. Это не делай, туда не ходи, одевайся подобающе, держи осанку, не сквернословь, с мальчиками ни-ни, зубри священные тексты и чти Изначальных. Силье исполнилось семнадцать, и она, окончив младшую священную школу с отличием, встала перед выбором. Для выпускниц было два пути: стать жрицей, посвятив себя Изначальным, или ведуньей, поступив в высшее ведовское училище. Точнее сказать, тут и выбирать было нечего — Силья с детства питала отвращение к елейности жрецов и ко всему тому лицемерию, что наполняло религиозную жизнь Скогирика. А если прибавить к этому закулисные стороны жреческого сословия — с непрестанными интригами и пьянством, то картина вырисовывалась совсем неприглядной. Так что девушка давно для себя решила, что отучится четыре года в училище и сбежит куда-нибудь к морю. Ехать предстояло в Альвирк — столицу королевства, чему Силья радовалась, как ребёнок. Выйти из-под родительской опеки — что может быть лучше?

Вместе с ней в Альвирк отправились ещё две девушки: её подруга Ирса и противная Сайдис, ябеда, какой свет не видывал. Ну почему она не пошла в жрицы? Вероятно, только для того, чтобы даже в училище шпионить за ней и строчить письма во все концы Скьёла. Даже пойманная на доносительстве, Сайдис всё отрицала и ясными голубыми глазами смотрела на тебя, словно преданный котёнок, да так, что начинаешь думать: вдруг и правда не врёт. Тем не менее, доказательств её подлой натуры хватало.

— Как думаете, девочки, ничего, что мы едем так близко к границе с Ардисом? — повернулась от окна белобрысая Сайдис, когда они уже четвёртый час ехали в удобном рыдване на широких колёсах по Западной рокаде вдоль нескончаемых лесопилок.

— А что такого? — осведомилась Силья, не отрываясь от вышивки.

— Ну как? Тут же рукой подать до этих… — запнулась Сайдис, — страшных анакитов.

Силья уже собиралась съязвить, что анакиты крадут лишь девственниц, поэтому Сайдис может не волноваться за свою судьбу, но её опередила добродушная Ирса, чьи родители были ведунами у них в Халигрове:

— Не беспокойся, дорогая. Тут же повсюду заставы с кучей солдат. Анакиты не посмеют к нам…

Ирса не успела договорить, как лошади заржали, и повозку дёрнуло так, что Силья уколола палец вышивальной иглой.

— Ай! Каких… — начала, было, она, но с облучка раздался крик:

— Анаки… — голос захлебнулся, и лошади, потеряв управление, понеслись во весь опор. Девушки судорожно схватились за поручни, поскольку их рыдван начало болтать и подбрасывать на неровностях грунтовой дороги. Кожаные рессоры едва справлялись с нагрузкой.

Позади шумели два вооружённых охранника. Похоже, они спорили о том, сбежать им или остаться защищать «этих каракатиц». Кто такие каракатицы, Силья не знала, но звучало это как-то обидно.

Исхитрившись развернуться на прыгающем сиденье, она чуть раздвинула деревянные планки, служившие шторками, чтобы увидеть, как один конвоир несколько раз всадил нож в грудь другому. Тот издал жалобный стон и пару мгновений стоял в потрясении, после чего рухнул на запятки. Силья отдёрнула руку и в оцепенении слушала, как убийца лезет по крыше вперёд.

«Сейчас бы как воткнуть туда какое-нибудь копьё или саблю!» — подумала она с ненавистью.

Но ни копья, ни сабли у неё не было, да и духу не хватило бы у дочери жреца, чтобы лишить человека жизни. Не так-то это просто. Через боковое окно девушки видели, как параллельно ходу повозки несутся всадники в чёрных плащах с капюшонами. Некоторые из них держали в руках арбалеты, но не стреляли, глядя на действия предателя.

— Что там такое? — испуганно взвизгнула Ирса.

Силья, отбросив свою вышивку, молча метнулась мимо остолбеневшей Сайдис к переднему окну, приоткрывая шторки. На облучке лежал кучер. Из его глазницы торчал кончик арбалетного болта. Девушка с трудом удержала рвотный позыв. Конвоир спрыгнул прямо на мёртвое тело и натянул поводья. Лошади замедлили бег и вскоре остановились.

Что делать? Бежать? Но до лесополосы не так уж и близко. Конные преследователи догонят их на раз-два, да и Сайдис явно не способна к решительным действиям, а бросать её неправильно, хоть она и противная доносчица.

«Это конец», — решила Силья, сжимаясь на сиденье.

— Это что — анакиты? — пискнула Ирса, с ужасом глядя на приближающихся всадников.

— П-похоже, — Силью начало знобить.

— Эй! — закричал конвоир, слезая с облучка и становясь спиной к боковым окнам. — Уважаемые! Забирайте девок, я вам не враг!

Анакиты приблизились, и один из них слез с коня, подходя ближе.

Ирса едва подавила крик, зажав рот ладонями: анакит был пониже её ростом и страшен видом — его морда грязно-зелёного цвета была плохим подобием человеческого лица: крупный кривой нос, больше походивший на опухший клюв попугая, узкие свиные глаза и чрезмерно толстые губы, едва скрывающие нижние клыки.

Предатель поднял руки и улыбнулся, всем своим видом выражая дружелюбие. Бросив короткий взгляд на девушек, анакит осклабился. В его когтистой шестипалой руке появился обоюдоострый кинжал с волнообразным лезвием, который он вонзил конвоиру под дых. Ирса вздрогнула и закрыла глаза руками. Сайдис продолжала сидеть, глядя в одну точку.

— Кха! Я же… на вашей… — пролепетал предатель и упал ничком на дорогу.

Ещё несколько страшил спешились и подошли к рыдвану. Один из них вытянул руку и поманил девушек указательным пальцем.

— Надо идти, иначе будет хуже, — неожиданно для себя скомандовала Силья и первой вышла навстречу страшным карликам-переросткам.

Ирса, которую била крупная дрожь, последовала за ней. Сайдис выволокли из кабины. Она не сопротивлялась, но была в глубоком потрясении, плохо соображая, что происходит. Двое анакитов ловко распрягли их лошадей, принесли откуда-то две отдельные упряжи с сёдлами и рассадили девушек: Ирсу одну, а Силью и Сайдис вдвоём, поскольку лошадей было только две. Привязав каждую из них поводьями от рыдвана к сёдлам своих скакунов, анакиты двинулись в сторону границы.

Силья обернулась посмотреть на повозку: их поклажа так и осталась лежать закреплённой на крыше — похоже, эти твари плевать хотели на их имущество и серебро. Но что им тогда было нужно? Об анакитах говорили разное. Одни — что они используют человеческих женщин для продолжения рода. Другие им возражали, дескать, их интересуют только девственницы, стало быть, их цели совершенно другие. Третьи толковали о кровавых жертвоприношениях, а четвёртые считали анакитов людоедами. Но убитых мужчин мерзкие образины с собой не взяли, стало быть, человечину они не ели.

Силью осенило, что они-то как раз невинны — все трое. Ирса была слишком скромной и закрытой, чтобы знакомиться с мальчиками. Сайдис не вышла внешностью, и на её нос жёлудем в сочетании с тяжёлым подбородком парни не могли смотреть без смеха. А за Сильей приглядывали практически все: родители, соседи и всё учительское звено священной школы — её отец, помощник старшего жреца, постарался. Даже Сайдис шпионила в его пользу. Силье захотелось побольнее ущипнуть мерзавку, что сидела впереди её на лошади и тупо смотрела в никуда, но удержалась: сейчас их головы в одном котле.

Вскоре они достигли пограничной заставы, и Силья едва удержалась от восклицания — весь личный состав столпился на площадке и не делал попытки остановить анакитов. Приглядевшись, девушка поняла, что солдаты как будто заморожены — их лица были бесчувственны, а глаза не двигались. Прямо, как у Сайдис сейчас. Поймав испуганный взгляд Ирсы, Силья помотала головой: понимаю не больше твоего.

Но самое пугающее произошло спустя несколько мгновений: когда они уже почти миновали заставу, анакит, замыкающий колонну, издал гортанный звук, и сотня вооружённых скогирикских воинов гурьбой двинулась за ними, словно стадо коров. Из глаз девушки хлынули слёзы. Ей захотелось, чтобы всё это оказалось дурным сном, чтобы ничего этого не было. Почему, о, Изначальные, почему всё происходит именно так? Уж лучше бы она стала жрицей, коротая свои дни при жертвенниках! Неужели Изначальные оскорблены, и теперь жестоко мстят ей? Но чем тогда провинилась Ирса, губы которой беззвучно шевелились в молитве? Да она — живое воплощение благочестия, добра и милосердия! Или эти солдаты, что ценой своих жизней защищают граждан королевства — неужели и они чем-то согрешили против Изначальных? Но если небожители не защитили тех, кто охраняет границу, а, значит и жертвенники Изначальных от тех, кто служит иным божествам или даже самой преисподней, то что это означает?

На Силью напал настоящий страх, от которого её голова закружилась. До неё доходили две вещи: либо Изначальные беспомощны перед чужими богами на собственной земле, либо… Их не существует вовсе? Девушка помотала головой. Да нет же! Так не бывает! Может, просто у Изначальных есть какой-то план, недоступный человеческому пониманию? Эта мысль могла бы послужить утешением. Но сейчас Силья, глядя на безвольных солдат, среди которых было полно молодых парней, не успевших познать девичьей ласки, знала одно: если Изначальные и существуют, то сегодня они отвернулись от собственного народа.

Чем дальше они отдалялись от родной земли, тем больше мрачнела местность. Природа как будто умирала: деревья становились всё ниже и ниже, постепенно превращаясь в карликовые, а кустарники встречались всё реже. Редела и трава. За всё время Силья не увидела никакой живности. Даже насекомых в Ардисе не было. Обычная земля сперва сменилась на мелкие камни, почти песок, а вскоре уже представляла собой сплошную гладкую массу, словно кто-то старательно выжег её поверхность огнём. Из всех запахов оставался только её собственный пот, а из ориентиров — невысокие холмы, да овраги. Тем не менее, анакиты двигались уверенно, даже не сверяясь с какими-либо картами. Допустим, днём они учитывали положение солнца, а ночью — луны и звёзд. Но что они делали, когда небо полностью затягивали тучи? Может, они как перелётные птицы, которые всегда знают, куда лететь? В конце концов, они и не люди вовсе…

Уже на закате они въехали в странное подобие города без крепостных стен и охраны. Улицы отсутствовали — безобразные низкие домики, вылепленные не то из глины, не то из прессованного грунта, были разбросаны в полнейшем беспорядке, без какой-либо системы. Странно, но вокруг находилось ничего похожего на рынок или торговые лавки. Разве анакитам не нужно покупать пищу? Или одежду, предметы быта: хоть что-то? Опять же: ни масляных фонарей, ни колодцев… Непонятно. Город мог показаться покинутым, если бы не лошади. У каждого домика стояла одна, иногда две, причём, не на привязи. И ни у кого из них не было лохани с кормом или водой. В центре города находилось крупное круглое строение с широким проёмом без дверей. Похоже, оно и было конечной целью их путешествия. Очень хотелось есть, и у Сильи начинало резать желудок, к чему добавилась и тошнота — он был слаб с детства. Ещё хотелось пить и спать. Если их убьют, то лучше бы уже поскорей! За всё время пути Сайдис никак не проявляла пробуждение воли — так и сидела в забытье. Её сознание построило прочную защиту против суровой действительности, чтобы оградить себя от переживаний. Может, это и к лучшему.

Анакиты направили лошадей прямо в здание. Солдаты следовали за ними. Внутри был просторный зал, резко контрастирующий с внешним видом города: идеально ровные стены излучали мягкое бледно-зелёное свечение, а пол, устланный серыми плитами, был испещрён спиралеобразным рисунком канавок, ближе к центру завершающимися круглыми чашами.

«Что они в них наливают?» — гадала Силья.

В центре зала громоздилась огромная перевёрнутая мраморная пирамида, уходящая вершиной прямо в пол. Как она вообще держалась и не падала? Ведь её основание даже не касалось потолка! По бокам зала, у самых стен находились два трона с очень высокими спинками. Будучи неправильной формы, с неожиданно резким несоответствием углов, они были одинаковы. Приглядевшись, Силья предположила, что они вытесаны из цельных кусков чёрного гранита. Другого камня, встречающегося в природе в виде таких больших глыб, она не знала.

Сбоку от входа в зал находился широкий спуск, идущий вдоль стены. Туда и направились анакиты, не спешиваясь. Солдаты не отставали, растянувшись в длинную вереницу. Строение оказалось довольно глубоким — Силья насчитала четыре яруса, когда их ссадили с лошадей. Солдаты же остались не то на втором, не то на третьем из них.

Тут было множество дверей. Из ближайших комнат вышло несколько фигур в таких же чёрных накидках с капюшонами. Похоже, иной одежды анакиты не знали. Непонятно, каким образом эти создания общались между собой — они вообще не издавали никаких звуков, лишь обменивались взглядами. Пленившие девушек анакиты куда-то ушли, уведя лошадей, и остались лишь те, кто вышел из комнат. Но выглядели и двигались они как-то иначе. Это что — анакитские женщины? Точно — под накидками угадывались округлости. Когда они приблизились, оказалось, что красота — не их удел. Разве что носы были поменьше, да губы — тоньше.

Девушек отвели в общую комнату с четырьмя неудобными лежанками, сделанными специально под нормальный человеческий рост, после чего уложили и подвергли унизительному осмотру. Сайдис продолжала пребывать в оцепенении, а Ирса и Силья были настолько измотаны, что не противились, когда грубые шестипалые руки снимали с них исподнее. Осмотр удовлетворил страшилищ, и они, покивав уродливыми головами, удалились. Через пару минут вошла анакитка — одна из тех, кто их осматривал, а может, какая-то другая, ведь их было невозможно различить. Женщина принесла плетёную корзину с едой и большой кувшин с водой. Выходя, она указала кривым пальцем на невысокую деревянную бадью с крышкой, стоявшую у двери. Видимо, это был туалет.

Когда Силья услышала звук запираемого замка, то поняла, что на сегодня это было всё. Еда и питьё означали, что их пока не убьют. По крайней мере, до завтра. Подойдя к корзине, девушка обнаружила внутри хлеб и несколько полосок сушёного мяса.

«Хоть бы не конина», — подумала она. Нужно было каким-то образом привести Сайдис в чувство и накормить. Потом — обязательно сон. Трезво рассуждать сейчас было трудно. А завтра, если они ещё будут живы, предстояло придумать, как отсюда выбраться. Терять надежду никак нельзя. В противном случае проще было бы попытаться разбить себе головы о каменный пол, чтобы всё закончилось.

Надежда на побег — это последнее, что у них оставалось. А Изначальные уж точно не придут на помощь.

Глава четырнадцатая. Гильс

Гильс по прозвищу Непоседа чувствовал себя не лучшим образом, сидя на постели Арвэля, кровного побратима. Сам Арвэль отправился, как он сказал, в лес по грибы.

— За приключениями, поди, пошёл, а как нас с собой взять, так… Экий барон! — процедил Гильс, тщетно силясь вспомнить события последних суток.

Хольти, понимая беспокойство друга, подал голос с подушек на полу:

— Да нормально с ним всё будет, не пропадёт наш Шустрый, не волнуйся.

— Больно надо мне волноваться, — буркнул Гильс, дохлёбывая воду из кувшина. — Слушай, а ты вроде бы тут с Хаддой целовался или мне померещилось?

— Она красивая, — мечтательно отозвался Хольти.

— Она старше и способна нечаянно убить тебя своими… ну…

— Арвэлю это совсем не мешает, — улыбнулся Хольти.

— Ладно, допустим. Слушай, а я что — правда это, ну, с шампурами, там?

Хольти сокрушённо покивал:

— И ещё кричал, что ты росомаха.

— Дрессированный пень! — Гильс закрыл лицо ладонями. — А чего я тут жужжал?

— А потом ты был шмелём.

— Гадство, Хольти, и как мне теперь на улицу выходить? Вот, холера!

— Так ты ж в маске был, — изощрялся Хольти, рассеянно глядя в потолок.

— Что ещё за маска? — насторожился Гильс.

— Деревянная маска зайца, ты её у ребёнка отобрал, не помнишь?

Гильс молча уткнулся лбом в пустой кувшин.

— А вот флайкингуров нам с тобой теперь придётся обходить стороной, да… — протянул Хольти.

— Это почему же?

— Так я когда маску ребёнку вернул, ты сперва побежал и кучу навалил у них в тарантасе, а потом пытался жениться на еноте, — несло Хольти.

— Точно! Помню! Жениться хотел, да! Но ради всего проклятого! На еноте… А что ещё за дед-мужелюбец мне свой зад пытался показать?

— О, если бы только дед! — вздохнул Хольти. — Тут также были гномы-курокрады, танцующие лоси и слепой осьминог с арфой.

Гильс попытался представить себе всё это, после чего печально спросил:

— Что я пил?

— Начинал ты с выдержанного картофельного вина, потом перешёл на полынный эль, а заканчивал уже мёдом.

Гильс почесал затылок:

— Пора завязывать с напитками, которые можно поджечь.

— Я всегда тебе это говорил, Гильс. Но кто я такой, чтобы меня слушать?

— Пойдём-ка, заберём у кузнеца твой меч, дружище, — предложил Гильс, поднимаясь с кровати.

Дав крюк, чтобы не пересекать рыночную площадь, друзья пришли к кузнице хромого Атли, оказавшейся запертой. Из трубы не шёл дым — похоже, горн сегодня не разжигали. Потарабанив в тяжёлую дверь, громко выкрикивая имя хозяина, друзья решили, что Хольти опросит соседей, пока Гильс покараулит у входа. Возможно, оружейник всего лишь отлучился по своим делам. Но просто торчать под дверью Гильсу быстро наскучило, и он решил обойти кузницу вокруг, вспомнив, что Атли вообще не любил пеших прогулок и предпочитал гонять своего ученика.

Заднее окно кузницы, выходившее на крепостную стену, оказалось открытым. Гильс заглянул внутрь, но ничего не толком не увидел — из-за близости к высокой стене с солнечным светом тут было туго. Он позвал оружейника, но ему снова никто не ответил. Лезть в окно не хотелось — вдруг кто увидит и решит, что это грабитель. Или Атли вернётся, а он тут шныряет по дому. Объясняться потом. Нет, ну её в гнилой дымоход, эту затею, нужно просто набраться терпения. Когда Гильс уже завершал свой пятый обход вокруг кузницы, его нервы не выдержали.

«Была не была!» — решил он, переваливаясь через раму. Его ладони поскользнулись, и Гильс больно ударился подбородком о пол, который был чем-то намазан. Руки всё время разъезжались, так что пришлось буквально свалиться не то в пролитый кисель, не то в студень. Одежда, конечно, наверняка вся испачкалась, но ничего — матушка отстирает. Выждав немного, пока глаза привыкнут к полумраку после яркого солнца, Гильс добрался до дверного проёма, завешенного куском плотной ткани, прошёл через небольшое складское помещение, где хранилась всякая всячина и оказался в рабочей части кузницы, где так же царил сумрак.

— Пожалуй, стоит раскрыть ставни, не видно ж ни зги, — пробормотал он, впуская поток света внутрь.

Обернувшись назад, Гильс вздрогнул — между очагом и наковальней лежал Атли с перерезанным горлом. В его руке был зажат тяжёлый молот. А чуть подальше, прислонившись к стене, сидел ученик кузнеца — совсем ещё мальчишка. Из его груди торчала заготовка для меча без навершия и гарды. Гильс посмотрел на свои руки, перепачканные загустевшей кровью. Нужно позвать на помощь!

В дверь постучали, и он, провернув в замочной скважине массивным ключом, с усилием потянул на себя сосновое полотно. Хольти, стоявший на пороге, застыл с открытым ртом, глядя на окровавленного друга.

— Я в порядке, — поспешил успокоить его Гильс, — а вот кузнец мёртв.

Хольти вбежал внутрь и охнул, глядя на убитых.

— Что здесь произошло? — воскликнул он.

— А что, собственно… — спросила, было, швея из мастерской напротив, заглянув внутрь. Издав оглушительный визг, она выскочила на улицу и принялась звать стражу. Собиралась толпа. Самые отважные заглядывали в кузницу и описывали зевакам увиденное.

— Душегубы ещё внутри? — деловито осведомился мужской голос.

— Там они, мерзавцы.

Что? Какие ещё душегубы? Гильс завертел головой. Кроме них с Ворчуном тут никого не было.

— Непоседа, — не своим голосом сказал Хольти, меняясь в лице, — так это же они о нас.

Растолкав собравшийся народ, вошли стражники. Гильс хотел им рассказать, что произошло, но, получив мощный удар в челюсть, потерял сознание.

Очнулся он уже в камере, продрогший от холода. Голова гудела, словно улей. Кажется, его стошнило, судя по запаху от надорванной нижней рубахи. Он сел, спустив босые ноги с каменного лежака. На соседнем спал, то и дело, вздрагивая, Хольти. Его лицо заплыло от ударов, а на затылке запеклась кровь. У Гильса защемило в груди. Лучше бы его так отделали! Попытавшись размять ноющее тело, он чуть не вскрикнул от острой боли в левом боку. Проклятье, кажется, ему сломали ребро! Задрав рубаху, Гильс обнаружил несколько крупных синяков. Стало быть, стражники не скучали, пока он лежал без чувств… Как же он мог так опростоволоситься? За каким, спрашивается, псом он полез в эту дурацкую кузницу? А настоящий убийца сейчас гуляет на свободе и посмеивается над двумя недотёпами.

Подойдя к решётке, Гильс попытался выглянуть в одетый камнем коридор. Стражник, скучавший у лестницы, заметил его, поднялся на несколько ступеней и крикнул куда-то вверх:

— Второй очухался!

Двое спустившихся солдат притащили Гильса в небольшую комнату с зарешечённым окном, где находился стол и стул. Усевшись, он начал продумывать, как им выбраться из этой передряги целыми и невредимыми. Возможно, ему поможет отец. Его связи при дворе непременно сыграют роль. Тем более, что он, будучи кристально честным человеком, никогда раньше их не использовал, предпочитая не злоупотреблять служебным положением.

В комнату вошёл невысокий человек в добротной серой куртке с оранжевой оторочкой. Его внешность была настолько невыразительной, что встретишь его ещё раз и ни за что не узнаешь.

— Посидел — и хватит, — тихо промолвил он, указывая скупым жестом напротив стола.

Гильс поднялся и встал, где сказали.

— С кем имею честь? — начал, было он.

— Какую ещё честь? — удивился человек, устало потерев виски. — У душегубов нет чести. Поэтому им вместо почётной смерти от меча и полагается виселица. Но это тоже только для обычных убийц — жену зарезал из ревности или в пьяной драке дал собутыльнику деревянной кружкой по голове, ну или соседу из мести нож под ребро воткнул. А тут налицо отягчающие обстоятельства — не только кузнецу горло вспорол, но и мальчонку зарезал. Тут уже четвертование полагается. Сперва тебе руки отрубят, потом ноги. А там уже как палач решит — либо получишь в грудь палицей, либо голову топором отсечёт. На твоём месте я бы приплатил ему за топор.

Тут он перегнулся через стол, его голос изменился на вкрадчиво-доверительный:

— Нет, ну я по-человечески всё понимаю. Серебром вы с сообщником разжиться хотели или, может обидел вас чем-то кузнец, характер у него был паскудный, то и дело норовил вместо качественного оружия хлам всякий подсунуть, да содрать втридорога. Да я, скажу тебе по секрету, сам бы его прибил с удовольствием, честное слово. Но мальчика-то, мальчика за что, а? Под руку попал? Не хотел его убивать, а он хотел на помощь позвать? Ведь не хотел, так? Случайно же вышло как-то, само по себе, да?

— Да не убивал я! — выкрикнул сбитый с толку Гильс.

— В смысле, это кузнец убил малого, а потом осознал, что натворил, да и горло себе вспорол? — задумался дознаватель. — Нет, ну а что? Бывает, и такое бывает. Вот, смотри, не хотел ты, а следствию помог.

Мужчина встал, оправил куртку и, протягивая руку, объявил:

— Выношу тебе благодарность, так сказать, от лица всего… Ну, ты понял, чего.

Гильс, не веря услышанному, протянул ему в ответ свою, но тот остановил руку на полпути и вернул её назад, почесав подбородок и снова сел.

— Только вот, скажи мне, парень, как там тебя?

— Гильс.

— Как-как? Нильс?

— Гильс.

— Ага. Гильс. Скажи мне, Гильс, я вот не пойму: а как так вышло, что с полсотни честных горожан видели, как ты стоишь, весь в крови, над двумя трупами?

— Да это недоразумение! Двери были закрыты…

— Так, хорошо, двери закрыты, а ты что?

— А я залез через окно.

— Через окно, значит? Очень хорошо, Гильс. Итак, ты вломился в кузницу через окно.

Гильс почувствовал, как на его лбу выступает испарина.

— Ну, я не хотел вламываться, просто…

— Так, подожди. То есть, ты сперва не хотел, а потом захотел? Кузнец был должен тебе?

— Не мне, а Хольти. Меч, он должен был отдать ему меч.

— Хольти вымогал у кузнеца меч, — понимающе покивал дознаватель.

— Нет, он заплатил за него.

— Честно заплатил, вот, молодец! А кузнец, стало быть, не отдавал его? Нет, ну каков подлец! Тогда правильно ты его…

— Да нет же!

— А, так он меч вернул? И где он? Это который у мальчика из груди торчал?

— Нет, он не вернул. Просто он не открывал дверь, и я…

— И ты пробрался через окно, чтобы вернуть меч, который по праву принадлежал Хольти, я правильно всё понимаю?

— Ну, да, но…

— А когда ты вломился в кузницу, всё пошло совсем не так, как ты планировал, так ведь, Гильс? Ну, вот видишь, всё, наконец, прояснилось.

Гильс совсем запутался:

— Я…

— И ты не имел ни малейшего желания убивать кого-либо, так? Или имел?

— Я? Нет, конечно, не имел!

— Ну, я сразу понял, что ты неплохой человек, Гильс. По глазам. У тебя они честные. И ты не припоминаешь за собой ничего такого, чтобы ты когда-нибудь нарушал общественный порядок или нападал на кого-то? — дознаватель внимательно следил за ним.

«Проклятье, неужели он знает о том, что я вчера вытворял? — с ужасом размышлял Гильс. — Что ему ответить? Скажу „да“ — и мне крышка. Совру — он поймёт. А, вот, что! Я же не помню ничего из вчерашнего. Скажу правду».

— Нет, я не припоминаю.

— И не помнишь, чтобы ты проявлял враждебные действия к убитым? Или помнишь? — напирал блюститель закона.

— Нет, не помню.

— Не помнишь ничего, не помнишь… Хорошо, хорошо… Итак, Гильс, ты признаёшь, что влез в окно кузницы и тем самым совершил незаконное действие?

— Я…

— Ну согласись, влезать в чужие окна незаконно.

— Да, — поник Гильс.

— Потом мы имеем свидетелей, два мёртвых тела, ты, перепачканный их кровью, а рядом твой приятель, весь такой чистенький, который заплатил кузнецу за меч, но так и не получил его, верно?

Гильс чувствовал, что незаметно для себя оказался в выгребной яме, и не знал, как оттуда выбраться. Стены опасно раскачивались, словно пьяные.

— Кроме вас с Хольти там никого не было, а как убивал, ты не помнишь, так?

— Но я не…

— Не бойся, Гильс, суд учтёт твою потерю памяти в состоянии утраты владения собой.

— Но это не я! Я никого не убивал!

Дознаватель наклонил голову.

— Не убивал, говоришь?

— Клянусь Вышними, это правда!

— Вот, что, парень, скажу тебе честно: ты попал в серьёзный переплёт, и просто так из него тебе уже не выбраться. Есть свидетели, на твоей одежде кровь убитых. Никто не поверит, если ты станешь отпираться и сваливать всю вину на какого-то неведомого душегуба, которого никто не видел. Рассуди сам — люди видели только вас двоих. И опять же — кровь. Но ты мне нравишься, Гильс. Просто сегодня у тебя неудачный день, не так ли? Вот, что ты мне скажешь: Хольти изначально руководил твоими действиями, оказывал на тебя давление. Угрожал. Тебе или твоим родным. Ты был вынужден ему подчиниться из страха, и не помнишь, как убил тех двоих. Всё было как в тумане. Если сложить твоё искреннее признание и моё ходатайство перед судом, то казнят лишь твоего подельника, а ты отделаешься небольшим тюремным заключением. За примерное поведение отпустят досрочно, и ты ещё успеешь пожить. Ну, что, мы договорились?

Гильс почувствовал, что его жизнь кончается. Всё шло прахом: мечты, стремления, надежды. Но как же так получилось? Он никак не мог понять. Ещё утром он был свободным законопослушным подданным Фьяллирика, а к вечеру уже превратился в опасного преступника, и ему грозит ужасная казнь. Но то, что ему предлагал совершить дознаватель — на это Гильс пойти не мог. Он не предаст Хольти.

Собрав в кулак всю свою волю, Гильс закрутил головой:

— Нет, так нельзя. Мы оба невиновны.

— Что ж? Вышние — свидетели, я хотел тебе помочь, приятель, — развёл руками дознаватель.

— Мои родители знают, где я? — спросил Гильс.

— Родители? А что родители? Они имеют к случившемуся какое-то отношение?

— Просто мой отец, он…

— Главный королевский повар? Знаю, — спокойно ответил мужчина, — хорошо, что ты напомнил. Завтра же займусь им. Любопытный клубок размотаю. Вот послушай, как звучит: сын главного королевского повара вместе с сообщником совершил жестокое убийство кузнеца, снабжавшего оружием королевскую гвардию. Но почему? Да потому, что этот самый кузнец, скажем, отказался поставлять порченные клинки гвардии его величества. Зачем портить клинки? Понятно, зачем — готовилось нападение на королевскую особу. Но могли ли два сопляка действовать в одиночку? Да кто ж в это поверит? Ясно дело — папаша надоумил. Но повар во главе заговора — звучит нелепо. Значит, он сам — всего лишь игрушка в чьих-то руках. А королю смерти желают многие — он большая помеха на пути изменников, желающих ввергнуть королевство в пучину братоубийственной войны. Мне останется лишь выбрать одного из длинного списка неблагонадёжных вельмож и связать её с твоим отцом. А уж кого лучше выбрать, мне с удовольствием подскажут сами же уважаемые вельможи, готовые продать друг друга подороже, лишь бы показаться верными слугами короля. Ты даже не представляешь, парень, какую удачу ты мне сегодня принёс, когда забрался в то окно.

Дознаватель дружелюбно улыбнулся и позвал стражников, которые уволокли едва держащегося на ногах Гильса назад в камеру.

Хольти уже не спал. С трудом приподнявшись с каменного лежака, он слабым голосом спросил:

— Как ты, дружище?

Вместо ответа Гильс уронил лицо в ладони и впервые в жизни зарыдал.

Глава пятнадцатая. Арвэль

Лес — это вовсе не шутки. Не прогулка по королевскому саду с криддрикскими павлинами и вездесущими белками. Лес — это опасность. Многие приходили сюда «на полчасика», за цветами для возлюбленной, чтобы потом не вернуться домой. Я знаю про лес всё, и будь моя воля — установил бы на выезде из города специальный щит с инструкциями:

— Не ходите в лес по одиночке! Даже два-три человека выживают в большинстве случаев, если, конечно, не наступать на гнёзда шершней. Бейте ногами любого, кто предлагает разделиться;

— Никогда не держите в тайне свои планы от тех, кому задолжали. Пусть они тоже сгинут в лесу, когда пойдут взыскивать с вас долги;

— Если вы являетесь счастливыми обладателями каких бы то ни было талисманов — берите с собой всё, что есть — будет не так скучно, когда вас начнут жрать волки;

— Берегите голос и не горланьте песни — у диких зверей, скорее всего, другие музыкальные пристрастия. К тому же, когда вы заблудитесь и севшим голосом попытаетесь кричать, что вы идиоты, об этом так никто и не узнает;

— Как только вы заблудитесь — готовьтесь к ночёвке, не дожидаясь темноты. Соорудите лёжку из лапника и костей предыдущих любителей лесных прогулок, наберите дров для костра. Если вы не взяли с собой огниво — посвистите, призывая различную дичь в свидетели собственной тупости. Крышу сооружайте в последнюю очередь — звёзды особенно красивы, когда вы вот-вот умрёте;

— Ведите себя тихо, вслушиваясь в звуки леса. Остановитесь, громко и членораздельно прокляните день, когда решили пойти в лес и снова слушайте. Для чего это нужно? У кошек хороший слух. Практически любая из них плевать на вас хотела, но, возможно, вы напоследок порадуете этих милых шерстяных сволочей;

— Берите с собой карту или план местности, нарисованный на память бабушкой соседки. Всегда сгодится, чтобы разжечь костёр. Всё равно, глазея на деревья, вы так и не поймёте, как выйти на медвежью берлогу;

— Не знаете, куда идти? И не ходите. Разбейте лагерь у воды и ожидайте, когда о вас забудут, жгите костёр, ведь запах дыма разносится по всему лесу, и вас найдут другие заблудившиеся недоумки. Если вы не нашли речку или ручей — ищите болото и копайте. На глубине чуть более половины ольна найдёте воду. Мутную и противную, конечно, но кто привык ко всему хорошему — оставайтесь дома и пейте вересковое пиво;

— Взбираться на деревья, даже если встретили медведя, не стоит — он решит, что вы его подначиваете, поскольку делает это заведомо лучше вас. Не стоит тащить в рот всё, что найдёте в лесу. Лучше быть голодными, но живыми придурками, а не умирающими от поноса;

— Не ложитесь на голую землю. Для этого существует противоположный пол. Если промокли, одежду не снимайте ни в коем случае. Сушите её на себе. Как и обувь. Утепляйтесь поверх своей одежды листьями, ветками и одеждой обглоданных грибников. Собственную даже в последнем случае не снимайте. Если с собой есть сухие вещи, надевайте их под мокрые, предварительно отжав. Мокрые, конечно — сухие отжимать не нужно. Любой хищник удивится вашей смекалке и наверняка зауважает перед тем, как сожрать;

— Не пересекайте реки и ручьи. Ибо незачем. Но если очень хочется, то пересеките и тут же дуйте назад и двигайтесь вдоль. Рано или поздно попадёте к людям. Хорошим или плохим — это как повезёт;

— Если ручей или река ушли под землю, стали болотом или обернулись единорогом, помните — возвращаться не зазорно. Поворачивайте обратно и идите снова вдоль воды, надеясь на лучшее. Худшее придёт и без надежды;

— Всегда готовьтесь к походу в лес. Даже если за букетом цветов или справить нужду. Берите всё, что есть полезного, с запасом. Не поможет вам — поможет следующим отважным остолопам, когда они наткнутся на ваши останки. Итак, берёте: воду, еду, яд (успеете принять до того, как вас сожрут — отомстите им посмертно), заговорённые талисманы (а, уже было), тёплые вещи (в них вы предположительно доживёте до зимы), огниво и карту, даже если не умеете ей пользоваться. Готово, теперь вы — правильно экипированный корм для зверей.

Всё это я знал твёрдо, поэтому, отправившись сегодня за грибами для колдуна, взял с собой только корзину и меч. В конце концов, чутьё всегда подсказывало мне, где живут люди, а где гадит медведь.

Лес начинался сразу после Восточных болот, за голубичными холмами, но мне не пришлось в него заходить, поскольку ещё на Звенящей топи я достаточно быстро насобирал нужных Кьяртану грибов — они росли прямо на кочках. Хм, а вот и большая коряга. О ней ли говорил Каури или о какой другой? Повесив на неё корзину с грибами, чтобы не таскать с собой, я тщательно осмотрел траву в поисках любых признаков человеческого присутствия, но ничего не нашёл. На самой коряге кто-то давным-давно, когда она ещё была деревом, вырезал ножом кощунную фразу, едва различимую под тонким слоем мха. Похоже, разгадку надо искать не глазами. Совсем близко я заметил россыпи голубики. Пойду, поем. На сытый желудок и думается веселее. Где-то неподалёку о чём-то своём крокотала выпь.

Внезапно я ощутил чьё-то присутствие позади себя, а медальон на моей груди потеплел. Развернувшись, я никого не увидел. Показалось или… Действуя по какому-то наитию, я зажмурился и вдруг ясно увидел ту девушку из снов Каури. Всё было в точности, как он описывал. Девица тянула руки в сторону городских стен. Конечно, их отсюда не было видно, но я точно знал направление. Прислушавшись к её тихому шёпоту, я уловил едва различимые слова:

«Приди, о воин! Отыщи старый город без укреплений посреди безжизненной пустыни! Там, в самом его центре врыт в землю мой брачный чертог. Под вершиной пирамиды тысячелетий пролилась моя кровь, навсегда приковав мою душу к холодному мрамору. Моя плоть давно истлела в сухом овраге, но кости мои всё ещё мёрзнут, овеваемые ветрами. Сожги же их, храбрый воин, согрей мою душу и развей прах над проклятыми просторами Ардиса! Ибо, покуда дух мой не упокоен, не будет покоя и тебе!»

Под моим башмаком хрустнула ветка, и я проклял себя за неосторожность. Но видение даже не шелохнулось: губы девушки продолжали шевелиться, повторяя одно и то же без конца. Я осторожно приблизился к ней, чтобы как следует рассмотреть. Белое платье без украшений, надетое на ладное тело, длинные русые волосы, стройные босые ноги. Я обошёл девушку спереди. Её светло-серые глаза с мелкими янтаринками смотрели вдаль. Красивая. Только мёртвая — меж двух прекрасных грудей зияла глубокая, почти сквозная дыра. Это зрелище было способно напугать всякого, кто не проливал чужую кровь. Но я проливал.

Что, если коснуться её? Почувствует ли? Заметит ли моё присутствие? Я осторожно дунул ей в восковое лицо. Нет, меня для неё как будто не существовало. Внезапно губы девушки остановились, она медленно перевела на меня свой взгляд, отчего я вздрогнул и отскочил назад. Её глаза потемнели, а рот на мгновение искривился в жуткой улыбке. Затем она вытянула стремительно синеющие губы в трубочку и стала с шумом втягивать воздух. Я отпрянул, не открывая глаз — так я продолжал её видеть. Мой медальон забился на груди и как будто потяжелел. Девушка, стремительно превращаясь в жуткое подобие самой себя, хищно изогнула пальцы, производя раздирающие движения. Я ощутил колебание воздуха, словно кто-то пытался вскрыть мою грудную клетку и вырвать сердце. Мороз пробежал по коже, и мне пришлось изо всех сил заставлять себя оставаться на месте. Вдруг она резко перевела взор туда, где покоился медальон и вскрикнула, перекосившись от бессильной злобы — дар колдуна делал меня недосягаемым для её злых чар. Её губы снова зашевелились, но исторгали они теперь тяжёлый мужской голос:

«Арвэль, сын Шеямура, я знаю тебя! Приди ко мне, и я дам тебе истинное знание, которое сделает тебя самым могущественным из смертных!»

Тут я справедливо рассудил, что с меня хватит, открыл глаза, отчего видение исчезло, и поспешил убраться подобру-поздорову, едва не забыв корзину с грибами. Медальон будто ощутимо прибавил в весе и не собирался возвращаться в нормальное состояние. Похоже, я привлёк внимание совсем не того, с кем стоило знакомиться поближе. Как он сказал? Арвэль, сын Шеямура? Думаю, у меня есть отличная тема для разговора с моим названным отцом. Он точно должен что-то знать об этом.

Солнце клонилось к западу, голодные комары злобно летали вокруг меня, и я поторопился к Хадде на постоялый двор, но сперва занёс одуряющие грибы Кьяртану. Того не оказалось дома, но я знал слово, запирающее его входную дверь, так что проблем с этим не возникло. Оставив корзину у письменного стола, я по дороге заскочил в «Шестнадцатый стон», чтобы наспех опрокинуть кружку пива и проглотить пару яиц — случай с мёртвой девицей отнял у меня много сил.

До моего слуха донёсся оживлённый разговор стражников:

— А внутри два мертвеца, значит, лежат, и двое головорезов, матёрых таких. Один с ног до головы в кровище был — уж не знаю, что он такого там вытворял с несчастными, а второй, значит, всем этим заправлял. Кузнец-то ладно, своё пожил, а второй был совсем ещё пацан — подмастерье. Какими же надо быть уродами, чтобы мальчишку заколоть, прям как овцу. За какой-то вшивый кошель серебра! Уж как мы их отделали, тех собак! Кабы не десятник наш — прибили бы на месте!

— И правильно он, что вас остановил. Такие звери не заслуживают лёгкой смерти! Четвертуют голубчиков!

Пока меня не было, в городе, оказывается, произошло жестокое убийство. Эх, почему стража не вездесуща! Заморив червячка, я поспешил в гостиницу, чтобы узнать от Хадды, как прошёл разговор с заказчиком. Мне предстояло отыскать некоего Мули, сына Оутарра, главу ордена Дремлющих. Судя по записке, он ошивался где-то во Фьяллирике, и был очень опасен. Обнаружив цель, я должен был доложить о его местонахождении как можно скорее, не пытаясь задержать. Не имея ни малейшего понятия, что это за Дремлющие такие, я решил, что сегодня же стоит всё прояснить, поговорив с Кьяртаном. Если, конечно, он появится у себя дома.

Глава шестнадцатая. Раун

Воровская жизнь была не такой уж и сладкой, какой она казалась Рауну в детстве. Если бы он только мог заново избрать свою судьбу, то пошёл в гвардию. Он презирал опасность, был ловок, будто крабовый паук, быстро соображал, и имел глаза на затылке. Идеальный охранник. Но жизнь с самого начала повернулась к нему задом: родительница выбросила у дороги, едва обрезав пуповину. Он стал бы кормом для ворон, если не одна сердобольная душа. Нанна, да будет она упокоена в Блиссе — так звали женщину, заменившую ему мать. Она воспитала мальчика как родного, дав ему единственное, что у неё было — любовь. Раун души в ней не чаял и всё мечтал разбогатеть, чтобы увезти Нанну в Сьёрик, к морю, где её никогда больше не будут мучить приступы удушья. Но Бессмертные, словно подсмотрев мальчишечьи грёзы, сговорились разрушить их самым жестоким образом.