Бесплатный фрагмент - Под фильтрами

ОТ АВТОРА / ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Эта книга — полу художественный вымысел, исследующий темные стороны человеческой психики и современной медиа-культуры.

Персонажи этой истории не являются примером для подражания. Их поступки, мысли и мораль могут (и должны) вызывать отторжение. Автор не романтизирует насилие, абьюз или психические расстройства, а лишь демонстрирует их разрушительную природу.

ТРИГГЕРЫ (TRIGGER WARNINGS): В тексте присутствуют детальные описания, которые могут травмировать чувствительного читателя:

· Психологическое и физическое насилие

· Жестокое обращение с детьми / насилие (флешбэки)

· Манипуляции, газлайтинг и эмоциональный абьюз

· Упоминание расстройств пищевого поведения (РПП) и селфхарма

· Употребление наркотических веществ и алкоголя

· Сцены сексуального характера (в том числе с элементами принуждения/CNC)

· Смерть второстепенных персонажей

· Циничное отношение к общественной морали

Если данные темы неприемлемы для вас, пожалуйста, отложите эту книгу.

А тем, кто всё же решил остаться, я скажу одно: вы сами этого захотели.

Добро пожаловать в мир без фильтров.

ПРОЛОГ

Мне семь лет, и я понимаю, что мама меня ненавидит.

Не в смысле «не любит» или «устала». Именно ненавидит. Я вижу это в том, как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Как будто я — пятно на её жизни, которое невозможно отстирать.

Сегодня она пьяная. Опять. Бутылка дешевого вина стоит на столе, и губы у неё фиолетовые. Мия плачет в углу — ей четыре, она ещё не научилась молчать. Я уже научилась.

— Заткни её, — говорит мама, не поднимая головы. Голос плоский, как у робота.

Я подхожу к Мие, беру за руку. Шепчу:

— Тише. Она услышит.

Но Мия не может остановиться. Она голодная. Я тоже. Последний раз мы ели вчера утром — хлопья, которые я нашла в шкафу. Без молока.

Мама встает. Шатается. Идет к нам.

Я знаю, что будет дальше. Всегда одно и то же. Сначала крик, потом удар. Но сегодня она не кричит. Просто хватает Мию за волосы и тащит через комнату. Мия визжит. Мама швыряет её на диван, и Мия ударяется головой о подлокотник.

Тишина.

Потом — снова плач, но тише. Мия боится. Я тоже, но я не плачу. Я смотрю на маму и думаю: «Когда-нибудь ты умрешь, и мне будет всё равно».

— Ты чё таращишься? — Мама поворачивается ко мне. Глаза красные, лицо опухшее. — Думаешь, ты лучше? Думаешь, я тебя не вижу?

Она шагает ближе. Я не двигаюсь.

— Ты — копия своего ублюдка папаши. Те же глаза. Так же смотришь на всех, как будто мы говно.

Удар по лицу. Я падаю. Щека горит, в ушах звенит. Но я не плачу. Никогда не плачу. Это только злит её сильнее.

— Плачь, сука! — Она бьёт снова. Ногой, в живот. Воздух выходит из лёгких, и я сворачиваюсь калачиком. — Плачь, как нормальный ребёнок!

Но я не плачу. Я лежу на полу, смотрю на потолок и считаю трещины. Их тринадцать. Я считала их вчера, позавчера, неделю назад. Всегда тринадцать.

Мама плюет на меня и уходит в спальню. Дверь хлопает.

Я лежу ещё минуту, потом встаю. Мия хнычет на диване, но уже тише. Я подхожу к ней, проверяю голову — шишка, но крови нет. Хорошо. Кровь — это проблемы. Вопросы в школе, звонки из опеки. Мама не любит вопросы.

— Всё нормально, — говорю я Мие. Голос ровный, спокойный. — Спи.

Она сворачивается, прижимая к себе грязного медведя. Засыпает.

Я иду в ванную, смотрю в зеркало. Щека красная, завтра будет синяк. Ничего страшного. Скажу, что упала на площадке. Никто не спросит. Никому не интересно.

Я смотрю себе в глаза и думаю: «Когда-нибудь я отсюда уйду. И никто никогда больше не поднимет на меня руку. Никто».

Это не обещание. Это факт.

Мне семь лет, и я уже знаю главное: мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют. Я больше не буду из вторых.

Никогда.

ГЛАВА 1

Я сижу перед кольцевой лампой, и свет бьёт мне прямо в лицо. Идеальный угол — тридцать градусов сверху, чтобы скулы казались острее, а глаза — больше. Я знаю своё лицо лучше, чем любой пластический хирург. Каждый миллиметр. Каждую выигрышную точку.

На экране телефона — 47 тысяч зрителей. Цифра растёт. Хорошо.

— Привет, мои хорошие! — Я улыбаюсь, и улыбка получается идеальной. Тёплой. Искренней. Я тренировала её три года перед зеркалом, пока не перестала видеть разницу между настоящей и фальшивой. Сейчас разницы нет. — Как же я рада вас видеть!

Комментарии летят потоком:

«СИЕННА, КОРОЛЕВА!» «Боже, она идеальна» «Где купила топ???»

Я читаю их боковым зрением, не переставая улыбаться. Отмечаю полезные ники — те, кто донатит, кто репостит, кто набирает охваты. Остальные — просто фон. Статисты.

— Сегодня у меня для вас кое-что особенное, — говорю я, делая паузу. Держу интригу ровно три секунды — алгоритм любит интригу. — Но сначала хочу поблагодарить вас. Вы — моя семья. Без вас меня бы не было.

Вранье. Без них я бы всё равно была. Может, не здесь, но была бы. Я не из тех, кто исчезает.

Собеседование на стипендию Фонда для трудных подростков.

На кону — полное покрытие обучения в колледже.

Передо мной сидит комиссия. Сытые, богатые люди в дорогих костюмах. Они спрашивают: «Сиенна, что помогло вам не сломаться?»

Я могу сказать правду: «Злость и ненависть к приемному отцу». Но я вижу их лица. Они не хотят правды. Они хотят вдохновения. Они хотят чувствовать себя добрыми феями, спасающими Золушку. Я включаю режим «Сторителлинг».

— Надежда, — шепчу я, глядя в пол.

— Я всегда верила, что тьма не может длиться вечно. Я читала книги при свете уличного фонаря, когда нас запирали…

Я придумываю детали на ходу. Фонарь, книги, запертая дверь. Этого не было. Но это звучит кинематографично. Женщина в центре комиссии вытирает слезу. Мужчина одобрительно кивает.

Я получила этот грант. Не потому что я была самой умной. А потому что я рассказала им историю, за которую им захотелось заплатить.

В тот день я поняла: твоя биография — это просто сценарий. И ты можешь переписывать его под каждого нового инвестора.

Телефон вибрирует — личное сообщение. Я краем глаза вижу превью: «Джон: Нужно поговорить. Срочно».

Джон — мой менеджер. Если он пишет во время эфира, значит проблема. Игнорирую. Проблемы подождут. Охваты — нет.

— Итак, новость! — Я делаю глаза шире, наклоняюсь ближе к камере. Интимность. Будто я говорю с каждым лично. — Через две недели я запускаю собственную линейку ухода за кожей. Да, детки, это происходит!

Экран взрывается сердечками и огоньками. Комментарии сыплются как из пулемёта:

«SHUT UP!!!» «Я УМИРАЮ» «БЕРУ ВСЁ»

Я смотрю на эту истерику и чувствую… ничего. Пустоту. Но лицо моё сияет.

— Предзаказ откроется послезавтра в полночь. Эксклюзивно для вас, мои любимые. — Я касаюсь пальцами губ, посылаю воздушный поцелуй. — Люблю вас до безумия.

Ещё одна вибрация. Снова Джон: «Сиенна, это серьёзно. Перезвони СЕЙЧАС».

Я выключаю уведомления.

— А теперь вопросы! Пишите, я отвечаю на всё! — Я пролистываю комментарии, выбираю безопасные. Про косметику, про диету, про тренировки. Никакой лички. Никаких настоящих вопросов.

«Ты встречаешься с кем-то?»

О, вот это уже интереснее. Я делаю вид, что смущаюсь — опускаю взгляд, прикусываю губу.

— Ну… может быть, — шепчу я загадочно. — Но пока рано говорить. Не хочу сглазить.

Идеальный ответ. Достаточно, чтобы разогнать слухи и поднять вовлечённость. Недостаточно, чтобы кто-то начал копать.

В дверь стучат. Громко. Настойчиво.

Я не поворачиваю голову. Камера не видит дверь, и зрители ничего не слышат — микрофон настроен только на мой голос.

Стук повторяется.

— Ой, девочки, кажется, доставка пришла! — смеюсь я, закатывая глаза. — Ну всё, мне пора бежать. Люблю вас! Спасибо, что вы есть! Пока-пока!

Я посылаю ещё один поцелуй, машу рукой и выключаю эфир. Улыбка слетает с лица мгновенно, как маска.

Встаю, иду к двери. Открываю.

На пороге стоит Мия. Глаза красные, тушь размазана.

— Нам надо поговорить, — говорит она.

Я смотрю на неё и думаю: «Какого хрена ты опять хочешь?»

Но вслух говорю:

— Конечно, милая. Заходи.

Я улыбаюсь. Тепло. По-сестрински.

И закрываю за ней дверь.

ГЛАВА 2

Мия стоит посреди моей гостиной и выглядит как бездомная кошка, которую забыли вытащить из стиральной машины. Мокрые глаза, сопли, дрожащие руки. Я ненавижу, когда люди плачут в моём пространстве. Это как грязные ботинки на белом ковре.

— Ты будешь стоять или сядешь? — спрашиваю я, проходя мимо неё на кухню. Открываю холодильник, достаю бутылку воды. Себе. Ей не предлагаю. Пусть попросит сама, если надо.

Она садится на край дивана. Комкает в руках салфетку, которую, видимо, принесла с собой. Умно. Хоть что-то.

— Я больше не могу, — говорит она тихо.

Я делаю глоток воды, прислоняюсь к барной стойке. Смотрю на неё и жду продолжения. Молчание — это оружие. Люди не выносят пустоту, начинают заполнять её словами. Говорят больше, чем собирались.

— Он ушёл, — выдавливает Мия. — Дэнни ушёл.

Дэнни. Её парень. Точнее, уже бывший, судя по всему. Неудачник с татуировками и вечными планами «открыть своё дело». Я всегда знала, что он свалит. Вопрос был только — когда.

— Окей, — говорю я нейтрально. — И?

Она поднимает на меня глаза, и в них столько обиды, что хочется рассмеяться.

— И? Серьёзно, Сиенна? Мы были вместе три года!

— Три года, в течение которых ты его содержала, — уточняю я.

— Оплачивала аренду, покупала ему шмотки, вкладывалась в его бредовые проекты. Он ушёл, потому что выжал из тебя всё, что мог. Логично.

Мия вдруг вскидывает голову. В её заплаканных глазах вспыхивает злая искра.

— Я содержала его, потому что мне нужно было кого-то любить! — выкрикивает она. — У меня нет миллионов подписчиков, которые лижут мне задницу каждый день. Она сжимает кулаки.

— Ты думаешь, ты такая сильная? Ты просто сбежала, Сиенна. Когда мама напивалась, ты уходила в свою комнату и «медитировала». А я оставалась на кухне. Я слушала её бред. Я убирала её блевотину. Ты построила империю на том, что научилась отключаться. А я.… я впитывала всё это дерьмо за нас двоих. Так что не смей судить меня за то, что я пытаюсь купить хоть каплю любви. Ты мне должна. За каждый раз, когда я прикрывала тебя собой.

Она замолкает.

— Я не знаю, что делать, — шепчет она. — Аренда через неделю, а у меня… у меня почти ничего не осталось.

Вот оно. Вот зачем она пришла. Не поплакаться. Не за утешением. За деньгами.

Я ставлю бутылку на стойку, скрещиваю руки на груди.

— Сколько?

Она вздрагивает.

— Что?

— Сколько тебе нужно?

Мия опускает взгляд.

— Две тысячи. Может… может, две с половиной. Я верну, клянусь. Просто сейчас…

— Ты не вернёшь, — перебиваю я. — Ты никогда не возвращаешь. Но это нормально. Ты моя сестра.

Я говорю это ровно, без эмоций. Факт. Она — моя сестра, а значит, моя ответственность. Не потому, что я её люблю. А потому что она полезна. Мия — это страховка. Живое напоминание о том, откуда я пришла. И она слишком слаба, чтобы стать угрозой.

Пятый класс. Школьная ярмарка. Я хочу плюшевого зайца, но у меня нет денег. Приемная мать дала мне только на ланч. Я стою у прилавка и смотрю на женщину-продавца. У неё добрые глаза и крестик на шее. Целевая аудитория: «Спасительница». Я не прошу. Просить — это для нищих. Я просто стою и смотрю на зайца так, будто это единственный друг, который у меня мог бы быть. Опускаю плечи. Делаю вид, что вытираю нос рукавом. Три минуты. — Тебе нравится этот, детка? — спрашивает она. — Да, мэм, — шепчу я. — У меня был такой… до того, как мой папа… — я обрываю фразу. Отвожу взгляд. Пауза. Через минуту я ухожу с зайцем. Бесплатно. И с леденцом в придачу. В тот день я поняла: жалость — это самая конвертируемая валюта в мире. Люди платят, чтобы не чувствовать себя виноватыми.

— Спасибо, — шепчет она, и из глаз снова текут слёзы. — Спасибо, Си. Ты… ты не представляешь, как это важно для меня.

Я представляю. Для неё это спасение. Для меня — три тысячи долларов. Я трачу больше на ужин.

Подхожу к ней, сажусь рядом. Беру её за руку. Сжимаю. Тепло. По-родственному.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — говорю я, глядя ей в глаза. — Всегда. Понимаешь?

Она кивает, всхлипывает, прижимается ко мне. Обнимает. Я обнимаю в ответ, глажу по спине, шепчу что-то успокаивающее. Не помню что. Неважно. Слова — это просто звуки.

Я смотрю поверх её головы на окно. Лос-Анджелес горит огнями. Город, который никогда не спит. Город, где всё продаётся. Включая любовь.

Мия отстраняется, вытирает лицо.

— Извини, что такая… — она смеётся сквозь слёзы, — такая жалкая.

— Ты не жалкая, — говорю я автоматически. — Ты просто переживаешь тяжёлый период. Это нормально.

Она улыбается мне благодарно, и я вижу в её глазах то, что вижу всегда. Обожание. Зависимость. Страх меня потерять.

Идеально.

— Давай я переведу тебе деньги прямо сейчас, — говорю я, доставая телефон. — И поешь что-нибудь перед уходом. Выглядишь плохо.

— Правда? — Мия оживляется. — Я не хочу мешать…

— Не мешаешь.

Я открываю банковское приложение, перевожу ей три тысячи. С запасом. Чтобы чувствовала себя ещё больше должной.

Пока она ест разогретую пасту на моей кухне, я проверяю телефон. Четыре пропущенных от Джона. Два голосовых.

Открываю первое:

«Сиенна, чёрт возьми, возьми трубку. У нас проблема. Кто-то слил твою переписку с Эшли. Скриншоты уже гуляют по форумам. Нам нужно действовать быстро».

Я замираю.

Эшли. Моя бывшая ассистентка. Та самая, которую я уволила три месяца назад после того, как она начала задавать слишком много вопросов. Неудобных вопросов.

Я открываю второе голосовое:

«Они знают про коллаб с брендом. Знают, что ты подставила её. Это пиздец, Сиенна. Звони мне. Сейчас».

Я медленно выдыхаю. Убираю телефон в карман.

— Всё хорошо? — спрашивает Мия из кухни.

Я поворачиваюсь к ней. Улыбаюсь.

— Всё отлично, милая.

И начинаю думать, как буду уничтожать Эшли.

ГЛАВА 3

Джон сидит напротив меня и выглядит так, будто его сейчас вырвет. Костюм мятый, волосы взъерошены. Я знаю этот вид — паника. У менеджеров паника выглядит как у крыс перед потопом.

— Покажи, — говорю я ровно.

Он протягивает планшет. Я пролистываю скриншоты. Моя переписка с Эшли. Год назад. Там я пишу ей, как надо «случайно» слить информацию о конкурентке в таблоиды. Как подставить бренд, чтобы получить лучший контракт. Как вырезать неудобные моменты из интервью.

Ничего криминального. Но достаточно, чтобы разрушить образ «честной девочки, которая просто делится жизнью».

— Где это гуляет? — спрашиваю я, откладывая планшет.

— Пока на форумах. Reddit, Blind. Мелкие аккаунты в твиттере. Но набирает обороты. Через сутки подхватят крупные.

— Эшли хочет денег?

Джон качает головой.

— Хуже. Она хочет справедливости. — Он произносит это слово так, будто оно воняет. — Она написала мне вчера. Сказала, что ты разрушила её карьеру, и теперь она разрушит твою. Бесплатно.

Я откидываюсь на спинку дивана. Думаю.

Эшли. Двадцать три года. Наивная дура, которая верила, что мы друзья. Которая задавала вопросы типа «Си, а тебе не кажется, что это нечестно по отношению к Белле?». Я уволила её, когда она стала слишком неудобной. Дала рекомендацию — дерьмовую, но формально положительную. Её никто не взял после этого.

Справедливость. Какое смешное слово.

— Нам нужно дискредитировать её, — говорит Джон быстро. — Выставить психом, обиженной фанаткой. Я могу связаться с…

— Нет, — перебиваю я. — Это усилит хайп. Чем больше мы будем отрицать, тем больше они будут копать.

Джон замолкает. Смотрит на меня с надеждой. Он привык, что я решаю проблемы.

— Мне нужен новый фотограф-видеограф, — говорю я неожиданно для него.

— Что? — Джон моргает. — Сиенна, мы сейчас обсуждаем…

— Именно это я и обсуждаю. — Я встаю, подхожу к окну. — Эшли атакует меня через текст. Слова легко выдернуть из контекста. Но видео? Фото и видео не обманешь. Мне нужен контент, который покажет меня настоящей. Уязвимой. Человечной.

— У нас есть команда.

— Твоя команда снимает глянец. Мне нужен кто-то, кто снимает грязь и делает её красивой.

Джон молчит. Он не понимает, но кивает.

— Я найду кого-нибудь, — бормочет он.

— Уже нашёл, — говорю я, доставая телефон. — Вчера видела клип у Лейлы. Оператор — какой-то фрилансер. Снял её в заброшенном здании, свет как в арт-хаусном фильме. Депрессивно, но цепляет. Найди его.

Джон записывает себе в телефон.

— Имя?

— Без понятия. Спроси у Лейлы.

Он уходит через десять минут, всё ещё бормоча что-то про юристов и стратегию. Я не слушаю. Я уже решила.

Эшли хочет войну? Получит.

Три дня спустя я сижу в своей студии и жду.

Джон нашёл оператора. Калеб Торн. Двадцать восемь лет. Работает на себя, снимает клипы и постеры для инди-артистов, иногда делает рекламу для мелких брендов. Нет соцсетей, кроме портфолио на Vimeo. Живёт в дешёвой квартире в Эхо-парке.

Я посмотрела его работы. Он хорош. Очень хорош. Он снимает людей так, будто видит сквозь них. В его кадрах всегда есть что-то неудобное, что-то, что другие стараются скрыть. Синяки под глазами. Дрожащие руки. Пустота во взгляде.

Мне это нравится.

Дверь открывается. Входит он.

Высокий, худой, одет в чёрную футболку и джинсы. Волосы тёмные, немытые. На лице щетина. Глаза — серые, тусклые. Он выглядит так, будто не спал неделю.

Он не улыбается. Даже не здоровается. Просто ставит кофр с камерой на пол и смотрит на меня.

Я встаю, протягиваю руку.

— Сиенна Вэйн.

Он смотрит на мою руку секунду, потом пожимает. Ладонь холодная, сухая.

— Калеб, — говорит он. Голос низкий, хрипловатый.

— Джон рассказал тебе о проекте?

— Реалити. Твоя жизнь. За кулисами. — Он говорит это без интонаций, как робот зачитывает скрипт.

— Именно, — киваю я. — Людям нужна правда. Не отфотошопленная версия. Настоящая.

Калеб смотрит на меня долго. Слишком долго. Обычно люди отводят взгляд, когда я так пристально на них смотрю. Он нет.

— Правда, — повторяет он медленно. — Ты уверена, что хочешь, чтобы люди увидели правду?

Что-то в его тоне заставляет меня насторожиться. Но я держу лицо.

— Конечно. Поэтому ты здесь.

Он наклоняет голову, словно изучает меня.

— Окей, — говорит он наконец. — Тогда давай начнём прямо сейчас.

— Сейчас? У меня макияж, свет выставлен для…

— Смой его, — говорит он, кивая на моё лицо. — И выключи эту хрень. — Он показывает на кольцевую лампу.

Я замираю.

— Что?

— Ты хочешь правду, — говорит Калеб, доставая камеру из кофра. — Правда не живёт под фильтрами и студийным светом. Смой макияж. Надень что-нибудь удобное. Я буду снимать тебя, пока ты делаешь обычные вещи. Готовишь завтрак, отвечаешь на письма, спишь. Настоящая жизнь.

Я смотрю на него и думаю: «Какого хрена?»

Но вслух говорю:

— Хорошо.

Я ухожу в ванную. Смываю макияж. Снимаю топ Balenciaga, надеваю старую футболку. Смотрю на себя в зеркало. Без всех слоёв я выгляжу… обычной. Бледной. Уставшей. Мне это не нравится.

Возвращаюсь в студию. Калеб уже настроил камеру. Красный огонёк «REC6» горит.

Я сажусь на диван. Кожа кажется тонкой, как пергамент. Без тонального крема я чувствую себя раздетой. Нет, хуже. Снятой с кожи.

Калеб не говорит ни слова. Он просто наводит на меня объектив. Обычно я люблю камеры. Камера — это мой друг, мой любовник, мой банкомат. Но камера Калеба другая. У неё нет фильтров. Он подходит ближе. Зум жужжит, выдвигаясь. Он берет крупный план. Мои поры. Мои микро-шрамы. Мои глаза, в которых нет привычного блеска кольцевой лампы.

— Не отворачивайся, — говорит он тихо. Я хочу отвернуться. Инстинктивно я начинаю поворачивать голову влево — это моя «рабочая» сторона. Я чуть приподнимаю подбородок, чтобы натянуть кожу на шее.

— Стоп, — Калеб опускает камеру. — Ты снова это делаешь. Ты продаешь мне позу.

— Я просто сижу!

— Ты позируешь даже когда дышишь. Расслабь лицо. Убери эту полуулыбку.

— Я не улыбаюсь!

— Улыбаешься. Уголками глаз. Это рефлекс. Убей его.

Я выдыхаю. Пытаюсь «отключить» лицо. Опустить плечи. Сгорбиться, как нормальный человек, который устал. И в этот момент, когда я перестаю держать каркас, меня накрывает.

Холод.

Вдруг комната становится огромной, а я — маленькой. Я вспоминаю приемную семью номер три. Медосмотр. Доктор, который заставлял раздеваться и смотрел на меня так же холодно и оценивающе, ища синяки. Я тогда тоже старалась стоять прямо и улыбаться, чтобы он не нашел ничего «плохого». Чтобы меня не вернули.

Под взглядом Калеба я снова та девочка. Бракованный товар на полке. Мне становится страшно.

По-настоящему.

Сердце пропускает удар. Мне хочется закрыть лицо руками и крикнуть: «Не смотри! Там ничего нет!» Это секунда слабости. Секунда, когда я почти готова попросить его выключить камеру, не приказом, а мольбой.

Я поднимаю на него глаза. В них, наверное, паника. Калеб смотрит в видоискатель. Он видит этот страх. И он не прекращает съемку. Он кивает. Едва заметно. Как будто говорит: «Вот ты где». Этот кивок меня отрезвляет. Он наслаждается моим дискомфортом?

Ах ты ублюдок. Злость — это хорошее топливо. Оно сжигает страх за долю секунды. Я выпрямляюсь. «Уязвимость» отправлена в корзину. Очистить корзину.

Я встаю и иду на кухню. Если он хочет «настоящую жизнь», он её получит. Но на моих условиях.

— Просто делай, что обычно делаешь, — говорит он, глядя в видоискатель.

Я иду на кухню. Завариваю кофе. Он следует за мной бесшумно, как тень. Камера направлена на меня, но он не говорит ни слова.

Я достаю телефон, начинаю проверять комментарии под последним постом. Пролистываю. Удаляю негативные. Банлю аккаунты. Механически. Я делаю это каждое утро.

— Зачем ты их удаляешь? — спрашивает Калеб вдруг.

Я оборачиваюсь. Камера всё ещё на мне.

— Потому что это токсично.

— Или потому, что это правда?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня через объектив.

И я понимаю: он видит.

Этот ублюдок видит, кто я на самом деле.

Я медленно улыбаюсь.

— Может быть.

Калеб опускает камеру. Впервые за всю встречу на его лице появляется что-то похожее на эмоцию. Интерес.

— Это будет интересно, — говорит он тихо.

Я делаю глоток кофе и думаю: «Ты даже не представляешь, насколько».

ГЛАВА 4

Красный огонек «REC» не мигает. Он горит ровно, как прицел снайпера.

Прошло три часа. Калеб все еще здесь. Он снимал, как я ем салат (без заправки, 120 калорий), как я отвечаю на имейлы (три отказа в сотрудничестве, один запрос на рекламу средства от запора — удалено), как я смотрю в стену.

Он молчит. Это начинает бесить.

Люди — это алгоритмы. У каждого есть кнопка «Ввод». У кого-то это деньги, у кого-то слава, у большинства — валидация. Им нужно, чтобы их погладили по голове и сказали: «Ты хороший».

Я сканирую Калеба. Одежда: винтажная футболка, черная, застиранная. Не масс-маркет, настоящий секонд-хенд. Обувь: Converse, убитые. Техника: камера Sony FX3, дорогая оптика. Вывод: Деньги его не волнуют, но на качество он дрочит. Эстет.

Тишина в комнате становится плотной. Кондиционер гудит. Я слышу, как тикают часы Cartier на моем запястье. Время — деньги, а мы тратим его на гляделки.

Мне нужно перехватить контроль. Когда объект выходит из-под контроля, я использую универсальный протокол. Секс.

Это самая простая валюта. Она не девальвируется. Работает на 99% мужчин. Даже на геев, если правильно подать это как «эксперимент» или «искусство».

Выпускной класс.

Майкл, капитан футбольной команды. Мы на заднем сиденье его джипа. Окна запотели. Он дрожит. Шепчет: «Я люблю тебя, Сиенна. Ты особенная».

Его руки потные, движения хаотичные. Для него это священный момент. Единение душ. Я смотрю через его плечо на часы на приборной панели. 22:14. Если он закончит за пять минут, я успею домой к началу реалити-шоу.

Я стону в нужных местах. Выгибаю спину, как видела в кино. Я не чувствую возбуждения. Я чувствую власть. Этот сильный, популярный парень сейчас полностью в моей власти.

Я могу раздавить его самооценку одним словом или вознести до небес. Я выбираю вознести. Потому что счастливый раб полезнее обиженного.

— Ты бог, Майкл, — шепчу я ему на ухо, когда он затихает. Он верит. Они всегда верят.

Я встаю. Медленно. Потягиваюсь, позволяя футболке задраться. Демонстрация пресса. Нижняя косая мышца в идеальном тонусе.

— Я устала, — говорю я. Голос на полтона ниже. Хрипотца. Это работает на подсознание, вызывая ассоциации с постелью. — Хочешь выпить?

Калеб опускает камеру на уровень груди, но не выключает запись. — Воды.

— Скучно, — я иду к бару.

Достаю бутылку Hibiki. Японский виски, дорогой, редкий. Это статус. Наливаю два стакана. Лед стучит о стекло. Звук дорогой жизни.

Подхожу к нему. Протягиваю стакан. Он берет его свободной рукой. Пальцы длинные, фаланги сбиты. Красивые руки. Рабочие.

Я делаю глоток, глядя ему в глаза. Жду. Обычно в этот момент они начинают говорить. Хвастаться, жаловаться на бывших, пытаться пошутить. Калеб молчит. Он делает глоток и продолжает смотреть на меня. Не на грудь. Не на губы. В глаза.

Это раздражает. Мне не нравится, когда меня изучают. Я должна изучать.

— Тебе не жарко? — спрашиваю я, подходя ближе. Вхожу в его личное пространство. Нарушение границ — это тест. Если отступит — слабак. Если останется — заинтересован.

Он не двигается.

Я ставлю свой стакан на стол. Кладу руку ему на грудь. Ткань футболки тонкая, под ней чувствуется тепло. Сердцебиение ровное. Слишком ровное. Никакого скачка адреналина. Никакого пота. Сбой программы?

— Ты странный, Калеб, — шепчу я. Провожу пальцем вверх, к его шее. — Ты весь вечер снимаешь меня, но мы даже не познакомились по-настоящему.

Я включаю «взгляд Бэмби». Чуть снизу вверх, ресницы дрожат, губы приоткрыты. Это сочетание невинности и порока. Убийственное комбо. Я знаю, что я красивая. Без макияжа я выгляжу моложе, уязвимее. Мужчины любят спасать уязвимых девочек. А потом трахать их в благодарность за спасение.

— Выключи камеру, — говорю я мягко. Моя рука скользит к его затылку, пальцы запутываются в волосах. — Давай расслабимся. Я могу заплатить тебе больше, чем договаривались. Намного больше.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Бедра к бедрам. Теперь он должен отреагировать. Физиология — это не высшая математика.

Но Калеб делает шаг назад. Моя рука повисает в воздухе.

Я замираю. Внутри — холодный щелчок. Ошибка. Отказ доступа. Лицо держу. Никакой обиды. Только легкое удивление.

Калеб поднимает камеру обратно к лицу. Красный огонек горит. Он снимал всё это. Каждую секунду моего дешевого спектакля.

— Зачем? — спрашивает он. Голос спокойный, почти скучающий.

— Что «зачем»? — я отступаю, скрещиваю руки на груди. Защитная поза. Плохо. Надо расслабиться.

— Зачем ты пытаешься мне продать то, что я не покупаю?

Меня словно ударили. — Я не продаю, — фыркаю я. — Я проявила гостеприимство. Ты мне понравился. Я подумала…

— Нет, ты не подумала, — перебивает он. — Ты просчитала. Ты увидела угрозу. Я увидел тебя настоящую на кухне, когда ты удаляла комменты. Тебе стало страшно. Ты решила меня приручить. Или купить. Секс для тебя — это просто транзакция, верно? Как бартер за рекламу.

2008 год. Приемная семья номер четыре.

Мистер Хендерсон. «Дядя Боб».

Он был диаконом в местной церкви. По воскресеньям он читал проповеди о чистоте и добродетели. По вторникам и четвергам, когда его жена уходила на ночную смену в больницу, он приходил ко мне. Мне двенадцать. Я лежу лицом к стене, изучая узор на обоях. Желтые цветы. Пять лепестков. Три листика. Я слышу, как скрипит половица. Я знаю этот скрип. Он означает, что сейчас начнется «Урок послушания».

— Ты же понимаешь, Сиенна, — шепчет он, и его дыхание пахнет старым кофе и мятными леденцами. — Мы дали тебе дом. Мы дали тебе еду. В этой жизни за всё нужно платить.

Он откидывает одеяло. Я не кричу.

Крик — это трата энергии. Крик раздражает их, делает их агрессивными. Я делаю то, что умею лучше всего. Я нажимаю кнопку «Выкл» у себя в голове. Я представляю, что я — не тело на кровати. Я — камера наблюдения под потолком.

Я смотрю сверху вниз на маленькую девочку, которую прижимает к матрасу грузный мужчина. Я вижу, как его потные руки сжимают её худые плечи. Я вижу, как он раздвигает её ноги, игнорируя то, что она вся сжалась в комок. Я не чувствую боли. Боль — это просто электрический сигнал, бегущий по нервам. Если перерезать провод, сигнал исчезнет. Я перерезаю провод.

«Это просто транзакция, — думаю я, глядя на желтые цветы. — Арендная плата. Амортизация тела». Он пыхтит, двигаясь внутри меня. Это длится четыре минуты. Двести сорок секунд. Я считаю секунды. 1, 2, 3… Я считаю трещины на потолке. …120, 121… …239, 240. Он затихает. Тяжело дышит мне в ухо.

— Ты хорошая девочка, Сиенна, — шепчет он, поправляя пижаму. — Бог видит твою покорность. Это наш секрет. Если расскажешь миссис Хендерсон, она выгонит тебя. И ты вернешься в приют, к крысам.

Он уходит. Я остаюсь лежать. Я жду десять минут, чтобы убедиться, что он уснул. Потом иду в ванную. Включаю воду. Горячую. Почти кипяток. Я тру кожу мочалкой, пока она не становится красной, почти содранной. Я пытаюсь смыть его ДНК2. Смыть запах ментола и кофе.

Я смотрю на себя в зеркало. В глазах двенадцатилетней девочки нет слез. Там есть калькулятор. Я провожу аудит.

Активы: Крыша над головой, еда, видимость нормальной семьи.

Пассивы: Четыре минуты насилия два раза в неделю.

Вывод: Сделка невыгодна. Контрагент нарушает условия безопасности. Контракт подлежит расторжению.

Через месяц «Дядя Боб» поскользнулся на лестнице. Кто-то разлил масло на верхней ступеньке. Ночью. В темноте. У него был сложный перелом шейки бедра и смещение позвонков. Он остался инвалидом. Он больше не мог подниматься на второй этаж, в мою комнату. Полиция назвала это «бытовым несчастным случаем».

Миссис Хендерсон плакала и говорила, что я — ангел, раз так заботливо ухаживаю за парализованным отчимом. Я кормила его с ложечки супом. Я смотрела в его испуганные глаза, в которых застыла мольба.

Он знал. Он знал, кто разлил масло.

— Вкусно, дядя Боб? — спрашивала я, улыбаясь той самой улыбкой, которую потом полюбят миллионы. — Ешь. Тебе нужны силы.

В тот день я усвоила главный урок маркетинга: Твое тело — это ресурс. Если кто-то берет его без спроса, ты не плачешь. Ты выставляешь счет. И цена всегда выше, чем они могут заплатить.

…Наваждение проходит. Я моргаю, возвращаясь в настоящее. Запах ментола исчезает.

Калеб опускает камеру, смотрит на меня с каким-то… сочувствием? Нет, это не сочувствие. Это жалость. Мне хочется выплеснуть виски ему в лицо.

— Пошел ты, — говорю я. Маска слетает. «Милая девочка» исчезла. Появилась хозяйка положения. — Кто ты вообще такой? Оператор-неудачник, который снимает клипы за еду? Я даю тебе шанс заработать на квартиру, а ты строишь из себя моралиста?

— Я не моралист, Сиенна.

Он делает шаг ко мне, и я замечаю шрам над его бровью. Старый, побелевший.

— Знаешь, почему я снимаю инди-клипы, а не свадьбы? — спрашивает он тихо. — Три года назад я снимал документалку о подпольных боях в Тихуане. Я вижу, как его зрачки расширяются при воспоминании. Это не страх. Это кайф. — Одному парню выбили глаз. Прямо в кадре. Все отвернулись. А я — нет. Я подошел ближе, чтобы поймать фокус на том, как кровь смешивается с пылью. Я не вызвал врача.

Я менял объектив. Он усмехается, и эта усмешка холоднее, чем лед в моем виски. — Я не спасаю людей, Сиенна. Я смотрю, как они ломаются. Это красиво.

Он подходит к окну. За стеклом — огни Голливуда. Миллионы лампочек, за каждой из которых кто-то врет.

— Ты красивая, — говорит он, не оборачиваясь. — Но ты пустая. Как заброшенный дом с идеальным фасадом. Окна чистые, газон пострижен, а внутри — пыль и старая мебель под простынями. Никто не живет.

1. Мой первый вирусный пост в Verastage1.

У меня было 200 подписчиков.

Я жила в крошечной комнате с плесенью на потолке в доме пятой приемной семьи. Денег не было. Но мне нужен был контент. Я пошла в торговый центр «The Grove». Зашла в бутик Chanel. Я не могла купить даже брелок. Но я взяла пакет, который кто-то выкинул в урну у входа. Фирменный, белый с черными буквами.

Он был немного помят, но логотип читался. Я набила его газетами, чтобы он выглядел полным. Разгладила складки. Потом я пошла в кафе, купила самый дешевый эспрессо, но попросила налить его в чашку, а не в бумажный стакан.

Села у окна. Композиция: чашка кофе, солнечные очки (подделка под Ray-Ban) и край пакета Chanel, небрежно выглядывающий из кадра. Подпись:

«Маленькие радости после долгого шопинга. #Blessed #Chanel #LuxuryLife».

Фото набрало 500 лайков за час. Люди в комментариях писали: «Завидую!», «Покажи, что купила!», «Ты такая крутая».

Они завидовали мусору. Они лайкали пакет с газетами.

Я сидела в кафе, допивая холодный кофе, и смеялась. Я поняла главное правило рынка: Реальность не имеет значения. Значение имеет только картинка, которую ты продаешь.

Если люди верят, что в пакете сумка за 5 тысяч долларов — значит, она там есть.

Я молчу. Горло сжимается. Не от слез. От ярости. Как он смеет? Он меня не знает. Никто меня не знает. Я — это 20 миллионов подписчиков. Я — это бренд. Я — это успех.

— Я хочу снимать этот дом, — продолжает он, поворачиваясь ко мне. — Я хочу снять, как ты ходишь по пустым комнатам и боишься собственного эха.

Он поднимает камеру. Наводит на меня. — Вот сейчас. Не двигайся.

Я стою посреди гостиной за пять миллионов долларов. В старой футболке. С растрепанными волосами. Отвергнутая каким-то нищим с камерой. Я чувствую себя голой. Это… новое чувство.

Обычно я контролирую кадр. Я выбираю ракурс. Я выбираю свет. Сейчас выбирает он.

— Ты псих, — выплевываю я.

— А ты актриса, которая забыла слова, — парирует он. — Сделай лицо попроще. Злость тебе идет больше, чем та притворная улыбка.

Щелк. Затвор срабатывает.

Я смотрю на него и понимаю: он не уйдет. И я его не уволю. Потому что он прав. Мой алгоритм сбился. Глитч в системе. И впервые за много лет мне не скучно.

— Если ты выложишь это где-то без моего апрува, я тебя уничтожу, — говорю я ледяным тоном. — Засужу так, что ты камеру продашь, чтобы оплатить адвокатов.

— Договорились, — кивает он. — Но ты не захочешь это удалять.

— Почему?

— Потому что это будет единственное настоящее фото в твоем профиле. И оно наберет больше лайков, чем все твои постановочные завтраки вместе взятые.

Он убирает камеру в кофр. — На сегодня всё. Завтра в девять. Поедем на локацию.

— Куда?

— Увидишь. Оденься похуже. Prada оставь дома.

Он идет к двери, не прощаясь. Дверь хлопает. Я остаюсь одна. Смотрю на свой стакан с виски. Лед растаял.

Подхожу к зеркалу. Смотрю на свое отражение. Злая складка между бровей. Губы сжаты в линию. Глаза холодные, хищные. Пустой дом? Ну что ж, Калеб. Добро пожаловать на экскурсию. Только смотри, чтобы потолок не обвалился тебе на голову.

Я делаю глоток теплого виски. Вкусно. Беру телефон. Открываю заметки. Пишу: «Калеб Торн. Статус: Угроза/Ресурс. Стратегия: Наблюдение. Не спать с ним. Пока».

Переговорная в башне в Сенчури-Сити.

Стеклянный стол, кожаные кресла, вид на город, который стоит миллионы. Напротив меня сидят пятеро мужчин в костюмах Brioni. Инвесторы. Венчурный фонд. Средний возраст — 55.

Они смотрят на меня как на красивую куклу, которая решила поиграть в магазин. Ошибка.

— Мисс Вэйн, — начинает председатель, седой мужчина с винирами белее, чем моя совесть. — Ваши цифры впечатляют. Но рынок косметики перенасыщен. Почему вы думаете, что ваша линейка выстрелит? Чем ваш увлажняющий крем отличается от L’Oreal или Estee Lauder?

Я не моргаю. Я не начинаю рассказывать про уникальную формулу с экстрактом редкой орхидеи (которой там 0,01%). Это для покупателей. Этим парням нужна правда. Точнее, та правда, которая приносит прибыль. Я откидываюсь в кресле.

— Ничем, — говорю я спокойно. Они переглядываются. — Химически он ничем не отличается, — продолжаю я. — Себестоимость банки — 2 доллара. Упаковка — 1 доллар. Мы продаем её за 60. Маржинальность — 2000%. Я встаю и подхожу к доске. Беру маркер.

— Вы думаете, женщины покупают крем? — я пишу слово «КРЕМ» и жирно его зачеркиваю. — Нет. Женщины покупают надежду. Я поворачиваюсь к ним. — Они покупают надежду, что они не стареют. Надежду, что муж не уйдет к молодой секретарше. Надежду, что они могут быть такими же, как я. Я обвожу свое лицо руками.

— Я не продаю косметику, господа. Я продаю доступ в закрытый клуб. Купив этот крем, толстая домохозяйка из Айовы на секунду чувствует себя частью голливудской элиты. Она платит не за гиалуроновую кислоту. Она платит за дофамин.

Я опираюсь руками о стол, нависая над ними.

— У L’Oreal есть бюджеты на рекламу. У меня есть армия фанатиков, которые купят даже яд, если я скажу, что он разглаживает морщины. Мой LTV4 выше, чем у любого бренда в этой комнате.

Тишина. Я вижу, как в их глазах меняется выражение. Скепсис уходит. Появляется жадность.

— Сколько вам нужно? — спрашивает председатель.

— Десять миллионов за 15% акций, — улыбаюсь я. — И это скидка за скорость.

Они кивают. Они купят.

Потому что они тоже хотят быть частью этого обмана.

ГЛАВА 5

Мы едем уже час. Его машина — старый Ford Bronco, который, кажется, держится на честном слове и ржавчине.

Кондиционер не работает. Окна открыты. Горячий воздух пустыни бьет мне в лицо, путая волосы. Я ненавижу ветер. Ветер нельзя контролировать. Он превращает укладку за триста долларов в воронье гнездо за три минуты.

— Куда мы едем? — спрашиваю я в третий раз.

Калеб не отвечает. Он ведет машину расслабленно, одной рукой. Другая лежит на открытом окне, пальцы отбивают ритм по раскаленному металлу. На нем все та же черная футболка. От него пахнет табаком и старой кожей. Никакого дорогого парфюма. Запах дешевый, резкий, но… настоящий.

Я проверяю телефон. Связь падает до одной «палочки».

«Анализ рисков: Я в машине с малознакомым мужчиной, еду в глушь. Вероятность похищения — 15%. Вероятность изнасилования — 20%. Вероятность того, что это просто тупая арт-хаусная идея — 65%».

Я незаметно отправляю геолокацию Мие. Сообщение: «Если не выйду на связь через 3 часа, звони копам. И да, ты все еще должна мне денег».

— Мы почти приехали, — говорит Калеб, сворачивая с трассы на грунтовку.

Пыль поднимается столбом. Я морщусь. Пыль забивает поры. Это минус два дня идеальной кожи.

Мы останавливаемся перед зданием, которое выглядит как декорация к фильму ужасов категории Б. Вывеска «MOTEL» покосилась, буква «O» отвалилась и валяется в сухой траве. Окна заколочены фанерой, штукатурка облупилась, обнажая серый бетон.

— Ты издеваешься, — говорю я, не выходя из машины. — Я не буду здесь сниматься. Это антисанитария. Это…

— Это текстура, — перебивает он. Глушит мотор. Тишина наваливается мгновенно, тяжелая и звенящая. Только цикады трещат.

Калеб выходит, достает оборудование. Я сижу еще минуту, взвешивая варианты. Уехать я не могу — руль у него. Идти пешком по жаре — самоубийство. Остается играть по его правилам. Пока что.

Я выхожу. Мои белые кроссовки Balenciaga касаются грязного асфальта. Я мысленно списываю их в утиль. 900 долларов убытка. Запишу в расходы на продакшн.

— Встань там, — он указывает на пустой бассейн. Дна нет, только трещины и кучи мусора.

— Там могут быть шприцы. Или змеи.

— Там отличный свет, — он уже настраивает баланс белого. — Солнце жесткое, тени глубокие. Как раз под твою душу.

Я фыркаю, но спускаюсь по лесенке в бассейн. Внутри душно. Пахнет мочой и сухой землей. Я встаю в центре. Принимаю позу: нога чуть вперед, бедро в сторону, плечи расслаблены. Лицо — «загадочная грусть».

— Стоп, — голос Калеба звучит как выстрел.

Я замираю. — Что не так? Свет плохой?

Он опускает камеру. Смотрит на меня поверх объектива с тем же выражением скуки, что и вчера. — Ты опять это делаешь.

— Что «это»?

— Позируешь. Ты встала так, чтобы ноги казались длиннее. Ты втянула живот. Ты наклонила голову так, чтобы скрыть асимметрию челюсти, которую видишь только ты.

— Это называется профессионализм, Калеб. Я знаю свои ракурсы.

— Мне плевать на твои ракурсы. Мне нужна ты. Сядь.

— Куда? — я оглядываюсь. Везде грязь.

— На дно. Прямо на бетон.

Я смотрю на него. Он серьезен. Это проверка. Он хочет сломать меня. Показать, кто здесь главный. Если я откажусь — я «принцесса». Если соглашусь — я подчиняюсь. Нужно третье решение.

Я сажусь. Но не так, как он ждет. Я падаю на бетон резко, не жалея белые джинсы. Сажусь скрестив ноги, спина прямая, подбородок вверх. Смотрю ему прямо в линзу. Взгляд — вызов. «Хочешь грязи? Получай. Я все равно буду выглядеть дороже, чем вся твоя жизнь».

Щелчок затвора. Еще один. Он начинает двигаться вокруг меня. Быстро, хищно. Приседает, ловит углы.

— Расскажи мне про шрам, — говорит он вдруг.

Я вздрагиваю. — Какой шрам? У меня нет шрамов. Я сделала лазерную шлифовку три года назад.

— Не на теле, — он подходит ближе. Камера в полуметре от моего лица. — Тот, который заставляет тебя так напрягать шею, когда кто-то повышает голос.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине, несмотря на жару. Он слишком наблюдательный. Это опасно. Отец. Его голос. Когда он начинал орать, я всегда вжимала голову в плечи, пытаясь стать меньше. Мышечная память. Её не выведешь лазером.

— Это не твое дело, — голос получается резким, металлическим.

— Отлично, — щелк. — Злость. Это уже что-то. Продолжай.

— Ты переходишь границы, — я пытаюсь встать, но он делает жест рукой: «сидеть». И я… я остаюсь сидеть.

— Тебе страшно здесь? — спрашивает он. — Пустое место. Никого нет. Никто не поставит лайк. Если ты здесь сдохнешь, охваты упадут до нуля.

— Заткнись.

— Ты боишься тишины, Сиенна. Потому что в тишине ты слышишь себя. А там пусто. Эхо гуляет.

Я хватаю горсть мелких камней и швыряю в него.

— Я сказала, заткнись! Я не пустая! Я создала себя с нуля! Я стою миллионы! А ты — никто! Ты просто обслуга с камерой!

Мое лицо горит. Дыхание сбилось. Я хочу ударить его. Разорвать этот чертов контракт. Калеб опускает камеру. Смотрит на экранчик. Потом на меня. И впервые улыбается. Улыбка кривая, странная, но… одобрительная. Он не отступает. Он делает шаг ко мне, хрустя гравием. Его тень накрывает меня целиком.

— Я видел, как ты смотрела на того официанта на вечеринке, — говорит он тихо. — Ты не просто унизила его. Ты хотела раздавить его, как таракана.

Он наклоняется, его лицо в сантиметре от моего. В его серых глазах что-то шевелится. Что-то темное, тяжелое, что он прятал за объективом годами.

— Я знаю этот взгляд, Сиенна. Я вырос в районе, где такой взгляд — единственная валюта. Ты думаешь, я мягкий? Думаешь, я «эмпат»?

Он хватает меня за подбородок. Жестко. Пальцы впиваются в кожу.

— Я снимаю насилие не потому, что осуждаю его. А потому что я скучаю по нему.

Мое дыхание сбивается. Вот оно. Глитч в его системе. Он не святой. Он зверь, который посадил себя в клетку морали. И я только что нащупала замок от этой клетки.

— Тогда выпусти его, — шепчу я. — Сними меня так, как ты хочешь меня ударить.

— Вот, — он разворачивает камеру ко мне экраном.

Я смотрю. На фото я сижу в грязи, волосы спутаны ветром. Глаза горят яростью. Рот чуть приоткрыт в крике. На шее вздулась венка. Это некрасиво. Это не «эстетично». Но от этого невозможно оторвать взгляд. В этом есть энергия. Дикая, животная энергия. Это не пластиковая кукла, которую все привыкли видеть. Это женщина, которая может убить.

Мой внутренний маркетолог мгновенно включается. «Целевая аудитория: зумеры, уставшие от глянца. Тренд: „raw reality“, „goblin mode“. Потенциал виральности: высокий. Подпись должна быть провокационной».

Злость уходит. Остается расчет. Я поднимаю глаза на Калеба.

— Это… неплохо.

— Это охренительно, — поправляет он. — Мы назовем эту серию «Глитч». Сбой в матрице идеальной девочки.

Я встаю, отряхиваю джинсы. Пятна не отходят. Плевать.

— Мне нравится название, — киваю я. — Но в следующий раз предупреждай, прежде чем устраивать психотерапию. Я беру почасовую оплату за вскрытие травм.

Калеб хмыкает.

— Поехали. Я знаю место, где делают сносные тако. И там есть вода, чтобы умыться.

Мы идем к машине. Я чувствую себя странно. Усталой, грязной, но… легкой. Как будто я только что сбросила тяжелый рюкзак.

Сажусь в машину. Достаю телефон. Связь появилась. Открываю фото, которое он мне скинул через AirDrop. Накладываю черно-белый фильтр. Зернистость +20. Контраст +10. Пишу текст: «Иногда нужно упасть на самое дно, чтобы увидеть, кто останется рядом. Спойлер: только ты сама».

Нажимаю «Опубликовать». Первые 1000 лайков прилетают за 30 секунд. Комментарии:

«О боже, что случилось?», «Ты такая сильная!», «Это фото — искусство!».

Я смотрю на Калеба. Он курит в окно, не обращая на меня внимания. Он полезен. Очень полезен. Он видит мою тьму. И вместо того, чтобы убежать, он делает из неё контент. Мы сработаемся.

— Калеб? — зову я.

— М?

— Тако за мой счет. Но если там будет антисанитария, я напишу плохой отзыв.

Он выпускает дым в окно. — Договорились, принцесса.

Я улыбаюсь. На этот раз — не для камеры. Просто потому, что нашла новую игрушку. И эта игрушка работает идеально.

Калеб ушел в ванную смывать пыль заброшенного бассейна.

Его рюкзак остался лежать на кресле в гостиной. Потертый брезент, молния расходится. Вещь человека, которому плевать на материальное. Или у которого просто нет денег. Я смотрю на рюкзак. Правило номер один в бизнесе: знай свои риски.

Калеб — риск. Он талантлив, он видит меня насквозь, и он непредсказуем. Сегодня он снимает меня в грязи, а завтра может продать эти кадры таблоидам или просто исчезнуть, потому что «потерял вдохновение». Мне нужен гарант. Мне нужен поводок.

Я подхожу к креслу. Прислушиваюсь. Шум воды в душе. У меня есть пять минут. Открываю рюкзак. Внутри хаос. Запасные аккумуляторы, спутанные провода, пачка дешевых сигарет, книга (Камю, «Посторонний» — как банально).

На дне, под объективом, лежит ворох бумаг. Не сценарии. Не эскизы. Счета. Я достаю их. Бумага дешевая, шершавая. «Департамент водоснабжения: Последнее предупреждение». «Аренда: Просрочка 2 месяца». И самый интересный, на плотной бумаге с логотипом:

«Клиника Святой Марии. Центр паллиативной помощи и неврологии». «Пациент: Маргарет Торн. Баланс: -$14,500. Статус: Подготовка к выписке в связи с неуплатой».

Я замираю. Маргарет. Мать. Я быстро пробегаю глазами по диагнозу в приложенной выписке. Ранняя деменция. Требует круглосуточного ухода. Спецпитание. Препараты, тормозящие распад личности. Без лечения она превратится в овощ за полгода. Я смотрю на сумму. Четырнадцать тысяч. Для меня — это цена одной интеграции в сторис. Для него — это петля на шее. Он снимает инди-клипы и живет в дыре, чтобы оплачивать её палату. Но денег не хватает. Он в отчаянии. Вот почему он согласился работать на меня. Не ради искусства. Ради неё.

Я улыбаюсь.

Я нашла его «кнопку».

Это лучше, чем компромат. Компромат вызывает ненависть. Зависимость вызывает покорность. Я достаю телефон, фотографирую счет. Номер аккаунта пациента.

Кладу бумаги обратно, закрываю рюкзак.

Сажусь на диван и открываю банковское приложение. Я медленно вожу реквизиты клиники.

В поле «Сумма» вбиваю: 20 000 $. Покрытие долга плюс аванс за месяц. В поле «Назначение платежа»: Благотворительный взнос. Анонимно.

Нажимаю «Отправить».

Деньги уходят. Зеленая галочка на экране.

Я только что купила себе человека.

Шум воды стихает. Через минуту выходит Калеб. Он вытирает волосы полотенцем. В его взгляде все еще та же настороженность, та же гордость нищего художника. Он думает, что он свободен. Он думает, что может уйти в любой момент.

— Я собрался, — говорит он, кидая полотенце на стул. — Завтра скину исходники.

— Не спеши, — я сижу расслабленно, листая ленту в телефоне. — У тебя есть дела поважнее.

— Какие?

— Позвони в клинику Святой Марии, — говорю я, не поднимая глаз. Калеб замирает. Его лицо становится белым, как мраморная столешница.

— Ты лазила в моих вещах? — его голос дрожит от ярости.

— Я проводила аудит.

— Ты не имела права… Это не твое дело! Ты сука, Сиенна. Я ухожу. Он хватает рюкзак. Резко, нервно.

— Я оплатила счет, — бросаю я ему в спину. Он останавливается у двери. Рука застывает на ручке. Медленно оборачивается.

— Что?

— Четырнадцать тысяч долга. И еще пять сверху. Твоей матери не придется выписываться завтра. Ей назначат новую терапию. Калеб смотрит на меня. В его глазах рушится мир. Гнев сменяется ужасом, а ужас — пониманием того, что ловушка захлопнулась.

— Зачем? — хрипит он. — Я не просил. Я верну…

— Ты не вернешь, — перебиваю я, вставая и подходя к нему. — У тебя нет таких денег. И не будет, если ты уйдешь. Я останавливаюсь в шаге от него. — Считай это авансом. Инвестицией в твой талант. Ты мне нужен, Калеб. Твой глаз. Твое видение. Твоя правда.

— Ты купила меня, — шепчет он. Это не вопрос. — Я дала тебе свободу, — поправляю я. — Свободу не думать о деньгах. Свободу творить. Теперь ты можешь сосредоточиться на работе. На нашей работе. Я касаюсь его плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется.

— Твоя мама будет жить в комфорте, пока ты делаешь меня красивой. Честная сделка, разве нет?

Он молчит. Он смотрит на меня с ненавистью, но я вижу, как в глубине этой ненависти рождается облегчение. Ему больше не нужно бояться звонков из клиники. Я забрала его страх. И взамен забрала его душу.

— Завтра в девять, — говорю я. — Не опаздывай.

Он кивает. Едва заметно. Ломано.

— В девять.

Он уходит. Дверь закрывается тихо. Не хлопает. Я возвращаюсь на диван.

Мне хорошо.

Люди говорят, что любовь нельзя купить. Дилетанты.

Преданность покупается легко. Нужно просто найти правильную цену.

Возраст 11 лет

Семья Томпсонов жила в «идеальном» пригороде Сан-Диего. Белый забор, стриженый газон, золотистый ретривер по кличке Бадди. Снаружи — реклама хлопьев для завтрака. Внутри — концлагерь с улыбками.

Мистер Томпсон был «слишком тактильным». Он любил сажать меня на колени и гладить по волосам, пока его рука спускалась слишком низко. Миссис Томпсон пила «Шардоне» с утра до вечера и делала вид, что ничего не замечает.

Но главной проблемой был их сын. Дерек. Четырнадцать лет. Прыщи, лишний вес и садистские наклонности, которые он тренировал на кошках.

В тот вторник Дерек загнал Мию в угол на заднем дворе. Ей было восемь. Она держала в руках котенка, которого нашла на улице.

— Отдай, — сказал Дерек, поигрывая перочинным ножом. — Я хочу посмотреть, что у него внутри.

Мия плакала. Я наблюдала из окна кухни.

Я могла бы выйти. Могла бы позвать миссис Томпсон, хотя это было бы бесполезно. Могла бы ударить Дерека, пусть он в два раза тяжелее меня. Я провела быстрый анализ. Прямая конфронтация приведет к моему поражению. Нужен асимметричный ответ.

Я знала про Дерека одну вещь, которую игнорировали даже его родители. У него была тяжелая форма аллергии на пчелиный яд. Однажды его ужалила оса, и его лицо раздуло так, что глаза превратились в щелки. Миссис Томпсон тогда носилась с ЭпиПеном, визжа от ужаса.

С тех пор ЭпиПен всегда лежал на полке в кухне. В желтом пенале. «На всякий случай».

Я отошла от окна. Вышла в сад через боковую дверь. Дерек уже вырывал котенка у Мии. Он смеялся. Ему нравился звук её плача. Я подошла к клумбе с розами. Там всегда гудели пчелы. Я не боялась боли. Боль — это просто сигнал. Я поймала одну пчелу в пустой спичечный коробок. Она яростно жужжала. Потом вторую. Я действовала спокойно. Мой пульс был 65 ударов в минуту.

Я подошла к Дереку со спины.

— Эй, — сказала я. Он обернулся, держа котенка за шкирку.

— Чего тебе, уродка?

— У тебя что-то на шее, — сказала я и, прежде чем он успел среагировать, вытряхнула коробок ему за шиворот. И прижала ладонью ткань футболки к его коже.

Я почувствовала жужжание под пальцами.

А потом Дерек взвыл. Он закрутился, сдирая с себя футболку. Котенок вырвался и убежал. Мия бросилась к дому.

— Сука! — орал Дерек, хлопая себя по шее.

— Они меня ужалили! Его лицо начало краснеть мгновенно. Губы распухали на глазах. Дыхание стало свистящим.

— Мама! — захрипел он, падая на колени. — Мама… шприц…

Я стояла и смотрела. Миссис Томпсон спала в гостиной под телевизор. Она не слышала. Дерек пополз к двери. Его горло сжималось. Анафилактический шок. Эффективно. Я обогнала его. Зашла в кухню. Достала желтый пенал с полки. Вернулась к двери. Дерек лежал на траве, хватая ртом воздух. Его лицо стало багрово-синим. Глаза выпучены. Он увидел меня. Увидел шприц в моей руке. Он протянул руку.

— Дай… — просипел он.

Я присела рядом с ним на корточки. На улице светило солнце. Где-то работала газонокосилка. Мир был таким ярким, таким живым. Я покрутила шприц в руках.

— Знаешь, Дерек, — сказала я тихо, глядя в его умирающие глаза. — Ты — ошибка. Ты занимаешь место. Ты тратишь воздух. Ты мучаешь тех, кто слабее.

Он хрипел, скребя пальцами по земле. Жизнь уходила из него, как вода в слив.

— Я могла бы тебя спасти, — продолжила я, рассматривая иглу. — Но зачем? Если ты выживешь, ты продолжишь быть собой. А если ты умрешь… Мистер Томпсон будет так раздавлен горем, что перестанет трогать меня. Миссис Томпсон напьется до смерти. А нас переведут в другую семью.

Я улыбнулась.

— Это простая математика, Дерек. Твоя смерть выгодна всем. Даже тебе. Ты больше не будешь жирным садистом. Ты будешь «бедным ангелом, который ушел слишком рано».

Он попытался схватить меня за ногу. Я легко отстранилась. Я сидела и смотрела, как он синеет. Я ждала, пока последний хрип не затихнет в его горле. Это длилось три минуты. За эти три минуты я не почувствовала ничего. Ни страха. Ни вины. Ни торжества. Только… чистоту. Как будто я вытерла грязное пятно со стола.

Когда он затих, я открыла шприц. И с силой воткнула его в свое бедро. Прямо через джинсы. Адреналин ударил в кровь горячей волной. Сердце заколотилось как бешеное. Зрачки расширились. Меня затрясло. Теперь я была готова. Я вбежала в дом, опрокидывая стулья.

— Миссис Томпсон! — закричала я, и в моем голосе был идеальный, неподдельный ужас, спасибо адреналину.

— Помогите! Дерек! Пчелы! Я пыталась добежать, но я не успела! Я упала на пол, рыдая и трясясь от химической реакции в крови.

Полиция назвала меня героиней. Они сказали, что я была в таком шоке, что вколола лекарство себе, пытаясь спасти брата.

«Трагическая ошибка на фоне стресса». Миссис Томпсон рыдала у меня на плече, благодаря за то, что я была с ним до конца. Я гладила её по голове и смотрела поверх её плеча на пустую кухню. Я поняла главное: Вина — это социальный конструкт для контроля масс.

У меня иммунитет.

Я — хирург, вырезающий опухоли.

А хирурги не плачут над биомассой.

ГЛАВА 5.1

Три недели спустя

Мы в монтажной.

Но не у меня дома. Мы в студии Калеба. Это подвал в Эхо-парке. Здесь пахнет сыростью, проявителем для пленки и дешевым кофе. Сюда не проникает солнечный свет. Это его пещера. Его храм. На стенах — сотни фотографий. Черно-белых. Размытых. Мертвая птица на асфальте. Старик, спящий в луже мочи. Крупный план женского глаза, в котором лопнули капилляры.

Он окружил себя уродством мира, называя это правдой.

Я сижу на единственном стуле, стараясь не касаться спинкой стены (пыль). Калеб стоит у стола с лайтбоксом. Он просматривает негативы нашей вчерашней съемки.

— Это дерьмо, — говорит он, швыряя пленку на стол.

— Бренд доволен, — пожимаю плечами я. — Они уже перевели деньги.

— Ты мертвая в кадре. Ты улыбаешься, но глаза как у рыбы на льду. Это не искусство, Сиенна. Это коммерция.

— Я и есть коммерция, Калеб. Я продукт. Он поворачивается ко мне. В его глазах — усталость и раздражение. Он ненавидит то, что мы делаем. Он ненавидит меня за то, что я заставляю его снимать фейк. Он готов уйти. Я чувствую это. Ему скучно. Ему противно. Мне нужно дать ему смысл.

— Покажи мне ту папку, — говорю я.

— Какую?

— Ту, что ты закрыл, когда я вошла. «Архив Б». Калеб напрягается. Он встает перед монитором, закрывая его собой.

— Это личное.

— Ты снимаешь мою жизнь 24/7. У нас нет личного. Покажи.

Он колеблется. Потом отходит.

— Смотри. Если тебе так интересно копаться в грязи.

Он кликает мышкой. На экране — видео. Не постановочное. Скрытая камера. Это закулисье благотворительного вечера «Спасите Детей», который прошел неделю назад.

В кадре — организатор вечера, мистер Грейвс. Священная корова Голливуда. Меценат. Филантроп. Он стоит в коридоре с официанткой. Девочке лет восемнадцать. Она плачет. У неё на блузке пятно. Грейвс не кричит. Он говорит тихо. Камера Калеба пишет звук идеально.

— …ты бесполезная, тупая дрянь. Ты знаешь, сколько стоит этот пиджак? Ты отработаешь его. Прямо сейчас. Встань на колени. Девочка трясется.

— Мистер Грейвс, пожалуйста…

— На колени, я сказал. Или завтра твоего отца депортируют. У меня есть связи в миграционной службе. Ты же не хочешь, чтобы папа уехал в Мексику в багажнике? Девочка медленно опускается на колени. Видео обрывается.

В комнате тишина. Слышно только, как гудит процессор. Я смотрю на Калеба. Он не смотрит на меня. Он смотрит на черный экран. Его кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты снял это, — говорю я тихо.

— Я проверял настройки звука. Случайно.

— И что ты сделал?

— Что? — он резко поворачивается.

— Ты вмешался? Ты помог ей? Ты ударил его?

Калеб молчит. Желваки играют на скулах.

— Нет, — выплевывает он. — Я не вмешался. Там была охрана. Меня бы выкинули и отобрали камеру. Я… я сохранил запись.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Чтобы знать, какие они на самом деле.

Я встаю. Подхожу к нему. Вхожу в его личное пространство. Здесь пахнет его бессилием.

— Ты вуайерист, Калеб, — шепчу я. — Ты коллекционируешь чужую боль, как марки. Ты смотришь на эту девочку, тебе её жаль, но ты ничего не делаешь. Ты просто кладешь этот файл в папку «Архив Б» и чувствуешь себя морально выше Грейвса, потому что ты знаешь правду. Но ты ничем не лучше его. Ты позволил этому случиться. Ты соучастник.

Калеб хватает меня за руку. Больно. В его глазах вспыхивает ярость.

— Не смей. Ты — королева лицемерия. Ты улыбалась Грейвсу через час после этого. Ты жала ему руку. Ты брала у него чек!

— Да, — киваю я. — Я брала чек. Потому что чек — это ресурс. Я вырываю руку.

— Ты ненавидишь их, Калеб. Всех этих Грейвсов, Белл, продюсеров. Ты видишь их гниль через свой объектив. Но ты просто смотришь. А я…

Я подхожу к компьютеру. Беру мышь.

— Что ты делаешь? — настораживается он.

— У Грейвса есть жена. Очень набожная католичка. И у него есть совет директоров, который боится скандалов #MeToo как огня. Я открываю почтовую программу.

— Сиенна, нет. Это шантаж.

— Нет. Шантаж — это когда просят деньги. А это… — я прикрепляю файл. — Это санитарная обработка. Я ввожу адреса. Я знаю их наизусть. Это моя работа — знать уязвимости хищников.

— Ты не сделаешь этого, — говорит Калеб. Но он не подходит. Он не отбирает мышь. Он стоит и смотрит.

— Почему? Потому что это «неэтично»? — я усмехаюсь. — А заставлять девочку сосать член под угрозой депортации отца — это этично? Калеб, очнись. Мир делится на волков и овец. Ты думал, что ты пастух? Нет. Ты просто овца с камерой. Но у тебя есть шанс отрастить зубы.

Я поворачиваюсь к нему. Мой палец зависает над кнопкой «Отправить».

— Ты хочешь, чтобы Грейвс заплатил? По-настоящему? Не в твоем воображении, а в реальности?

Калеб смотрит на экран. На стоп-кадр, где Грейвс держит девочку за волосы. Я вижу борьбу в его глазах. Его мораль («вмешиваться нельзя, я наблюдатель») борется с его ненавистью («они должны сдохнуть»). Ненависть побеждает. Она всегда побеждает, если дать ей правильное русло.

— Отправь, — хрипит он.

— Я не слышу.

Он поднимает на меня глаза. В них больше нет скуки. В них — темный, жадный голод.

— Нажми эту чертову кнопку, Сиенна. Уничтожь его.

Я нажимаю. Звук уходящего письма — «свист».

— Готово, — говорю я буднично. — К утру его карьера будет закончена. Жена подаст на развод. Фонд его уволит. Он труп. Я беру свою сумку. — И знаешь, кто его убил? Не я. Я просто нажала кнопку. Убил его ты. Твоя камера. Твой ракурс. Твой файл. Ты только что понял, Калеб, что камера — это не зеркало. Это винтовка.

Я смотрю как он стоит, уставившись в монитор. Он не выглядит испуганным. Он выглядит… вдохновленным. Впервые за все время он не просто зафиксировал грязь. Он её вычистил. И это чувство власти — оно пьянит сильнее, чем искусство.

— Завтра у нас съемка, — говорю я. — И у меня есть идея насчет Беллы. Она тоже любит прятать скелеты.

— У Беллы плохая цифровая гигиена. Я заметил это, когда она вводила пароль на вечеринке.

Я улыбаюсь. Процесс пошел.

— Я сделаю кофе, ты будешь? — спрашивает он, проходя мимо меня на кухню, я молча киваю, осматривая его студию.

В его «пещере» гудит не только кондиционер.

Гудит серверная стойка в углу.

Я раньше не обращала на неё внимания — думала, это для рендеринга видео. Я подхожу ближе. Это не просто хранилище для исходников. Здесь три блока, мигающих красными диодами. Кабели уходят в стену, минуя стандартный роутер.

На мониторе, который он не успел погасить, открыт не Adobe Premiere. Там терминал. Строки текста бегут вниз водопадом.

— Ты майнишь крипту? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Калеб ставит кружки на стол.

— Я собираю метаданные.

— Для свадебных видео? — я поворачиваюсь, приподняв бровь. — Ты сказал, что ты художник, Калеб. А это выглядит как оборудование для даркнета.

Он подходит, оттесняет меня от клавиатуры. Но не закрывает окно.

— Чтобы снять правду, Сиенна, нужно знать, где она лежит. Люди думают, что их жизнь — это то, что они показывают. Но настоящая жизнь — это логи, история браузера, удаленные чаты и геотеги.

Он нажимает пару клавиш. На экране открывается карта Лос-Анджелеса. Она усеяна точками.

— Что это?

— Незащищенные IP8-камеры. Видеоняни, камеры в «умных» кормушках для собак, домашнее наблюдение. Люди ставят заводские пароли: «admin», «1234», «password». Они ленивы.

Он кликает на случайную точку в Беверли-Хиллз. Открывается окошко. Прямой эфир. Спальня. Женщина в нижнем белье ходит по комнате с телефоном.

— Ты шпионишь за людьми? — в моем голосе нет осуждения, только расчет.

— Я наблюдаю за фауной, — поправляет он. — Я начал это делать три года назад, когда работал модератором контента в одной крупной соцсети.

— Ты работал модератором?

— Да. «Чистильщиком». Я удалял детское порно, расчлененку, казни картелей. Ты видишь бездну каждый день по восемь часов. И ты учишься понимать, как эта бездна работает. Он закрывает окно с камерой. Поворачивается ко мне.

— Там нас учили OSINT7 — поиску по открытым источникам. Как найти человека по отражению в зрачке. Как вычислить адрес по шуму электрической сети на фоне аудиозаписи. Я ушел оттуда, потому что начал сходить с ума. Но навыки остались. Он берет со стола жесткий диск.

— Видео — это просто цифровой поток. Кодек. Контейнер. Если ты умеешь разбирать видеофайл на байты, ты умеешь разбирать и защиту облачного хранилища. Это не магия, Сиенна. Это просто терпение и знание человеческой психологии.

— Например? — испытываю я его.

— Например, люди используют одни и те же пароли для всего. Имя питомца плюс год рождения. Или дату свадьбы, которую они постят в Verastage. Я не взламываю Пентагон. Я просто подбираю ключи, которые люди сами оставляют под ковриком.

Я смотрю на него по-новому. Передо мной не просто депрессивный оператор. Передо мной бывший «цифровой мусорщик», который прошел через ад контент-модерации и научился видеть цифровую изнанку мира. Это объясняет всё. Его цинизм. Его «мертвые» глаза. И его умение находить грязь.

— Значит, ты не хакер, — резюмирую я.

— Я сталкер с техническим бэкграундом, — усмехается он. — Называй как хочешь. Но если тебе нужно найти скелеты в шкафу у Беллы… мне не нужно лезть в её окно. Мне достаточно её IP-адреса и имени её первой собаки. Я медленно улыбаюсь. Пазл сложился.

— Её собаку звали Спарки, — говорю я. — А родилась она в 1999.

Калеб разворачивается к терминалу. Его пальцы зависают над клавишами. — Диктуй её почту. Теперь это имеет смысл. Он не гений кода. Он просто знает, как мы уязвимы в своей глупости. И это делает его еще опаснее.

ГЛАВА 6

Экран ноутбука светится холодным синим цветом, отражаясь в очках Калеба. Мы сидим у меня в гостиной. На столе — пустые коробки из-под тайской еды и два ноутбука.

Статистика за последние сутки:

·Подписчики: +150 000.

·Вовлеченность: 18%. Рекорд.

·Комментарии под фото «из грязи»: 90% позитивные («Какая смелая», «Настоящая», «Королева гранжа»). 10% хейтеры («Она сошла с ума», «Выглядит как бомж»).

Хейтеры полезны. Они поднимают алгоритмы.

— Белла активизировалась, — говорит Калеб, не отрываясь от экрана. Пальцы летают по клавиатуре.

Белла. Моя главная конкурентка в нише «Wellness & Spirit». 22 года, веганка, спасает океаны, ни разу не была замечена с сигаретой. У неё на 2 миллиона подписчиков меньше, но темп роста выше. Вчера она выложила сторис с намеком: «Некоторые люди готовы испачкаться в грязи ради хайпа, но душевная чистота не продается».

Прямой удар.

— Она копает, — продолжаю я, листая её ленту.