Бесплатный фрагмент - Перевёртыш

Глава 1

Когда тебе семь лет, мир должен состоять из простых вещей. Запах жареных блинов по субботам, холодная горка металлических качелей, ощущение, что лето длится вечно. Мой мир состоял из воспоминаний о другой жизни, и они были тяжелее, чем все камни в моих карманах.

Я помнил всё. Не обрывками, не смутно, как помнят многие. Я помнил, как в тридцать пять лет заказывал двойной эспрессо в баре на первом этаже офисного центра. Помнил запах его кожи — дорогого одеколона с горькой ноткой усталости. Помнил, как скрипело кресло в его кабинете, когда он откидывался назад, глядя на меня поверх стопки документов. Его звали Артём, и он был моим начальником. А ещё — моим убийцей.

Теперь я — Лёва. Леонид, если быть точным, но все зовут меня Лёвой. И мне — семь. Я сидел на детском стульчике за своим низким столиком и пытался нарисовать акварелью корабль. Рука не слушалась, выходили кривые каракули. В прошлой жизни я мог бы набросать четкий эскиз маркерами на планшете. Здесь и сейчас мои пальцы были короткими, пухлыми и совершенно непослушными.

— Красиво получается, солнышко! — мама прошлась рукой по моим волосам. Её прикосновение было теплым, чуть влажным от теста для печенья. Она не знала, что внутри этого маленького тела живёт кто-то ещё. Кто-то, кто смотрит на неё не глазами сына, а глазами взрослого мужчины, который заметил бы усталость в её глазах и легкую дрожь в руках. Она думала, что я просто очень тихий и задумчивый ребенок.

«Тихий» — это было ключевое слово. В первые годы было невыносимо тяжело. Язык, эти неуклюжие детские звуки, которые с трудом складывались в слова. Я хотел спросить: «Мама, что за дела ты ведёшь, что так измотана?», а выходило: «Мама, игюк». И все умилялись. Ад.

Писать я научился рано, в четыре. Настоящими буквами, связными предложениями. Это был мой спасательный круг. Я вёл дневник. Не в тетрадке с котиками, а в толстом черном блокноте, который стащил с папиного стола. Писал карандашом, мелким почерком, экономя место. Это были не детские росчерки. Это была хроника. Попытка зафиксировать прошлое, пока оно не расплылось, и осмыслить настоящее, которое казалось чем-то невероятным, далеким и… чем-то смешным, абсурдным.

«14 марта. Сегодня на прогулке увидел мужчину, похожего на Сергея из бухгалтерии. Тот самый наклон головы, когда слушает. Сергей погиб в аварии за месяц до… до моего перерождения. Совпадение? Вероятность низкая. Здесь он вел за руку девочку. Его дочь? В прошлой жизни он был холост. Или скрывал? Нужно наблюдать».

Я спрятал блокнот под матрас, в щель между ним и диванной спинкой. Моя главная тайна. Если бы его нашли… я старался даже не думать об этом. Меня бы просто не поняли. Сочли бы больным, фантазером, отправили бы к врачам. А я не мог позволить, чтобы меня «лечили». Мне нужно было понять, почему это произошло. Зачем? А главное — что теперь делать.

Папа вернулся поздно. Я лежал в кровати, притворяясь спящим, и слушал их разговор на кухне. Приглушённые голоса, звон посуды.

— …снова эти звонки, — говорила мама. — Молчат в трубку. Я уже думаю сменить номер.

— Не стоит, — отозвался папа. Его голос был ровным, спокойным, но в нём была та же металлическая нотка, что и у Артёма, когда он лгал. — Просто спам какой-то. Пройдёт.

Я знал, что это не спам. Неделю назад, играя под столом, пока мама говорила по телефону, я услышал обрывок ее фразы: «…но он же просто ребенок!» И потом, после паузы, сдавленно: «Хорошо. Я подумаю».

Кто звонил? Кто интересовался мной? И почему мама, такая обычно открытая, ничего не рассказывала папе про суть этих звонков?

Я закрыл глаза, и передо мной всплыло последнее воспоминание из прошлой жизни. Не офис. Не Артём. А тёмный складской комплекс на окраине города. Я ехал туда ночью, по срочному вызову. Мне сказали, что там проблема с контрабандной партией, которую мы… «оптимизировали» через офшоры. Я был не просто менеджером. Я был тем, кто умел прятать концы в воду. Финансовым гением тени.

Но на складе меня ждал не разгневанный контрабандист. Там ждал Артём. С пистолетом в руке, который выглядел в тусклом свете фонарей игрушечным и неестественно огромным.

— Прости, Кирилл, — сказал он, и его голос впервые за десять лет совместной работы дрогнул. — Ты знал слишком много. И ты начал задавать вопросы не по адресу. О тех счетах… о детях.

Я не успел ничего спросить. Грохот. Удар в грудь, не боль, а скорее страшный, всесокрушающий толчок. Тёмное небо над головой, холодный асфальт под щекой. И его последние слова, уже удаляющиеся, сказанные кому-то по телефону: «…сделано. „Перевёртыш“ активирован. Да, чистый. Следов нет».

«Перевёртыш». Это слово врезалось в угасающее сознание.

И теперь, семь лет спустя, в теле ребёнка, я слышу его снова. Не во сне. Наяву. Сегодня днем, пока я копался в песочнице, двое мужчин в обычной одежде стояли у забора детской площадки. Они не обращали внимания на детей. Их взгляд был всецело прикован к маме, которая читала книгу на скамейке. Один из них, высокий, с сединой на висках, что-то сказал в рацию. И я, с моим слухом, отточенным годами тишины и наблюдения, уловил это странное, леденящее душу слово сквозь шум ветра и детские крики.

«…подтверждаю. Объект — мать „Перевертыша“. Наблюдение продолжаю».

Я уронил совочек. Песок забился под ногти, но я не чувствовал ничего, кроме лютого, всепоглощающего холода внутри.

Они были здесь. Те, кто знал. Те, кто стоял за Артёмом. И они наблюдали не только за мной.

Они наблюдали за моей новой матерью.

Я подошёл к ней, обнял её за шею, уткнулся лицом в куртку. Пахло яблоками и домом.

— Что случилось, Лёвушка? Замерз?

— Нет, — прошептал я. — Просто люблю тебя.

Она засмеялась, поцеловала в макушку. А я смотрел поверх ее плеча на того мужчину. Наш взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни тепла, ни любопытства. Только холодная, безоценочная констатация факта, как у ученого, рассматривающего подопытного кролика.

В тот вечер, когда в квартире воцарилась тишина, я достал свой блокнот. Дрожащей рукой (опять эти детские, предательские пальцы!) я вывел на чистой странице:

«ГЛАВА ПЕРВАЯ. Они нашли нас. Они называют меня „Перевёртыш“. Мама в опасности. Папа что-то знает, но молчит. Я должен защитить их. Я должен вспомнить ВСЁ. Даже если это убьёт меня во второй раз».

Я закрыл блокнот и прижал его к груди. Камней в карманах не было. Но груз на душе был тяжелее целой горы. Игра началась. И на кону стояла уже не только моя странная, двойная жизнь. На кону стояли жизни тех, кого я, против всех законов разума и памяти, успел полюбить в этой новой, хрупкой реальности.

Глава 2

На следующий день мама отвела меня к врачу. Не к нашему участковому педиатру, а в частную клинику, в кабинет с табличкой «Детский невролог». Паники не было, только спокойная, вымученная решимость в ее глазах. Вчерашний «инцидент» она, видимо, списала на что-то своё.

— Просто плановый осмотр, Лева, — сказала она, завязывая мне шарф. Голос был слишком ровным. — Там есть интересные игрушки.

Я кивнул, изображая легкое любопытство. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Они надавили на нее. Телефонный звонок вчера вечером, когда папа вышел выносить мусор, был решающим. Я не расслышал слов, но по тому, как она прислонилась лбом к стеклу балконной двери, как сгорбились её плечи, было понятно всё. Ей приказали проверить меня. Значит, их власть над ней была не просто наблюдением. Были какое-то рычаги давления. Долг? Прошлое? Что-то, что заставляло её бояться.

Кабинет невролога пах антисептиком и бездушием. Игрушки — пластиковые, яркие, стерильные — лежали в корзине нетронутыми. Врач, женщина лет сорока с усталым, умным лицом, задавала маме вопросы, а краем глаза изучала меня.

— Поведенческие изменения? Излишняя замкнутость? — спрашивала она.

— Он всегда был тихим, — отвечала мама. — Но в последнее время… будто уходит в себя. И говорит иногда странные вещи. Во сне. И не только.

«Говорит». Значит, я проболтался. Во сне или в бреду, в моменты, когда контроль ослабевает. Проклятье этого детского мозга — он не мог выдержать нагрузку взрослой памяти, он сбрасывал давление через речь. Что я мог сказать? Имена? Детали? Слово «Перевертыш»?

— Лёва, — врач повернулась ко мне, натянув профессиональную улыбку. — А давай ты мне расскажешь, что ты любишь делать?

Я посмотрел на неё своими широкими, наивными, как ей должно было казаться, глазами.

— Рисовать схемы, — сказал я чистым, тонким голосом.

— Схемы? Какие схемы? — её брови поползли вверх.

— Электрические. Или как деньги ходят. — Я сделал паузу, наблюдая, как улыбка на её лице застывает. Мама замерла. — Но лучше я расскажу про сны. Мне снятся сны про большой офис. И про человека по имени Артём.

В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Даже шум кондиционера казался навязчивым рокотом.

— Что он делает, этот Артём? — спросила врач, и в её голосе пропала вся слащавость. Появился острый, профессиональный интерес.

— Он сердится, — сказал я, делая вид, что сосредоточенно ковыряю пальцем дырку на колготках. — Потому что я знаю про счета. Про счета в банке, где лежат деньги для детей. Это плохо?

Я рисковал. Рисковал чудовищно. Но играть в полное неведение было уже невозможно. Они подозревали. Значит, нужно было дать им что-то, что они могли бы объяснить. Но объяснить так, как мне было нужно.

— Каких детей? — голос мамы дрогнул.

— Не знаю. Которые во сне. И там ещё есть слово… — я нарочно замялся, делая вид, что вспоминаю. — «Перелётыш»? Нет. «Перевёр… перевёртыш». Что это?

Врач и мама обменялись взглядом. Взглядом полного, леденящего непонимания. И это было то, чего я добивался. Они не знали этого слова. Значит, оно было из узкого, закрытого лексикона тех, кто за мной наблюдал. Врач, какой бы опытной она ни была, была внешним звеном. Ей просто заказали «проверить ребёнка». Она не была в теме.

— Это просто сон, солнышко, — наконец выдавила из себя мама. Но её глаза были полны ужаса. Не перед моим «сумасшествием», а перед чем-то другим. Она УЗНАЛА что-то в моем бреде. Не имя Артёма, а что-то ещё. «Счета для детей». Эта фраза что-то значила лично для неё.

Осмотр продолжился. Мне провели ЭЭГ, попросили собрать пирамидку, нарисовать человека. Я намеренно сделал всё чуть хуже, чем мог, изобразил человека с неестественно длинными руками и квадратной головой. Детский рисунок. Пусть думают, что у меня богатая фантазия, подпитываемая телевизором.

Врач выписала направление на дополнительные анализы и мягко порекомендовала «создать спокойную обстановку, избегать стрессовых факторов». Её заключение, которое я позже подсмотрел в её компьютере, пока она выходила: «Состояние требует наблюдения. Возможны элементы синдрома Аспергера в сочетании с высокой тревожностью и проявлениями эйдетизма (фотографическая память на отдельные образы). Рекомендована консультация детского психолога».

Они купились. Купились на мою легенду. Я был не ребенком с памятью прошлой жизни, а тревожным, замкнутым мальчиком с бурной фантазией и случайно услышанными где-то взрослыми словами. Это был щит. Хрупкий, но щит.

Обратно ехали в такси молча. Мама смотрела в окно, её рука сжимала мою с такой силой, что было больно, но я не отнимал ее.

Дома она уложила меня спать днём, чего не делала уже год. Накрыла одеялом, поправила подушку.

— Спи, Лёва. Всё хорошо.

— Мам, — сказал я, хватая её за руку, прежде чем она ушла. — Ты боишься?

Она вздрогнула. Потом села на край кровати. В её глазах шла борьба.

— Нет, конечно. Просто… взрослые иногда говорят странные вещи. И детям кажется, что это правда. Ты всё понял?

Я кивнул, изобразив полное доверие. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными.

Я ждал, пока её шаги затихнут в коридоре, и дождался щелчка замка в ее спальне. Тогда я выполз из-под одеяла. Мне нужно было к папиному компьютеру. Он работал системным администратором, у него были старые, никому ненужные «таланты» взлома простых паролей, о которых он хвастался в прошлой жизни за пивом с друзьями. Детали всплывали сейчас, как осколки.

Я забрался на его кресло. Компьютер был под паролем. Но я помнил, как однажды, когда папа водил моей рукой по мышке, я видел, как он вводил пароль. Детская память, эйдетизм — это была не просто легенда. Это была моя суперсила. Я воспроизвел движения его пальцев. «Деньрождениямамы2020». Глупо, но сработало.

Я искал быстро, метафорически ощущая часы, тикающие у меня над головой. Файлы, письма, история браузера. И нашёл. В облачном хранилище, привязанном к старой учетке, которой он, видимо, давно не пользовался. Папка с названием «Старые дела». В ней — сканы документов. Доверенности. Договоры об усыновлении.

Да. Усыновлении.

Я не был их кровным сыном. Я был найден. В возрасте примерно полутора лет. В частном закрытом приюте «Оберег», который через год после моего усыновления благополучно сгорел дотла, как гласила справка, «в результате несчастного случая».

И была еще одна бумага. Заключение какого-то комитета, подписанное людьми, чьи фамилии ничего мне не говорили. Сухой бюрократический язык скрывал суть: «…ребёнок, обозначенный как «Субъект «В», признан пригодным для передачи в семью при условии постоянного наблюдения состояния и предоставления ежегодных отчётов…»

Субъект «В». Не Леонид. Не Лёва.

И последняя находка, сделавшая меня холодным и бездонно пустым внутри: фотография. Не моя. Фотография молодой женщины с темными волосами и моими глазами. На обороте, знакомым почерком Артёма (я узнал бы его из тысячи), было написано: «Елена. Мать Субъекта „В“. Ликвидирована при сопротивлении. Ребенок изъят».

Щелчок замка в прихожей. Папа вернулся с работы рано.

Я выключил монитор, соскользнул с кресла и замер под столом, прижав колени к груди. Шаги приближались к кабинету. Дверь скрипнула. Я видел его ботинки. Они остановились перед компьютерным столом. Папа что-то пробормотал про оставленный включенным свет, щелкнул выключателем. И замолчал.

Он почувствовал. Он почувствовал чужое присутствие в своей берлоге. Он стоял неподвижно секунд десять, которые показались вечностью. Потом раздался звук включения монитора. Ещё пауза. Он проверял историю действий. Стирал следы.

Его ботинки развернулись и медленно направились к выходу. Но на пороге он снова остановился.

— Лёва? — тихо позвал он. Не как отец сына, а как сторож, услышавший шорох в тёмной комнате.

Я не дышал. Сердце колотилось так, что казалось, он услышит его под столом.

Он вздохнул. Шаги удалились.

Я сидел в темноте, под папиным столом, обняв колени. Всё, что я думал, что знал о своей новой жизни, рассыпалось в прах. Я не был случайным реинкарнатом. Я был «изъят». Я был «Субъектом». Моих настоящих родителей убили. А эти люди, которых я называл мамой и папой… они были смотрителями. Надзирателями в уютной, любящей тюрьме.

И теперь они боялись. И я их боялся. И те, кто наблюдал за нами снаружи, они боялись чего-то большего.

В блокноте, той же ночью, я написал только одну строчку, крупно, давя на карандаш так, что он едва не сломался:

«ГЛАВА ВТОРАЯ. Я не их сын. Я — образец. И образец начинает показывать не те свойства. Что они сделают с бракованным товаром?»

Глава 3

Следующие две недели прошли в призрачном, хрупком спокойствии, которое было хуже любой бури. Мы стали похожи на актеров в слишком затянувшейся пьесе, где каждый забыл свои реплики, но боялся выйти из роли. Папа засиживался на работе ещё дольше. Мама почти не разговаривала, её движения стали механическими: разогреть ужин, постирать, убрать… Она избегала смотреть мне в глаза.

А я наблюдал. Это было всё, что мне оставалось. Я стал тенью в собственном доме, впитывая каждую деталь, каждый намек.

Я нашёл прослушку. Не одну. Первую — в розетке за диваном в гостиной. Примитивный жучок на китайской микросхеме, прилепленный на жвачку. Его поставили давно, пыль скопилась сверху. Вторую — более совершенную, в виде кабеля USB-зарядки, воткнутой в блок у телевизора. Её установили недавно, вероятно, после визита к неврологу. Я не стал их извлекать. Пусть слушают наш леденящий быт, наши молчаливые ужины. Это была моя защита. Пока они слышат обыденность, они верят, что контроль сохраняется.

Но главное открытие ждало меня не в квартире. Оно ждало в школе. Точнее, на пути в неё.

Меня перевели в новый класс. Официальная причина — «для лучшей социальной адаптации». Неофициальную я понимал слишком хорошо: изоляция. В новом классе меня уже ждали. Не дети — тихие, слишком аккуратные мальчики и девочки, которые смотрели на меня не с детским любопытством, а с оценивающим, почти профессиональным интересом. Они не дразнились, не тянули за косички. Они «интегрировались». Задавали странные вопросы.

— Лёва, а тебе часто снятся цветные сны? — спросила одна девочка с двумя аккуратными хвостиками на перемене. Её звали Алиса, и у неё были слишком прямые, как у куклы, зубы.

— Иногда, — буркнул я, ковыряя пластилином.

— А в них есть числа? Номера? — не отставала она, улыбаясь. Улыбка не доходила до глаз.

— Нет. А тебе снятся такие сны или похожие?

Она что-то невнятно пробормотала и отошла. Это были не дети. Это были датчики. Живые, дышащие датчики, внедрённые в моё окружение. Система наблюдения становилась плотнее, персонализированнее.

И тогда я решился на отчаянный шаг. Если они читают мои цифровые следы, слушают мой дом, окружают меня соглядатаями, то оставалось одно средство связи из прошлого, аналоговое и мёртвое. Почтовый ящик.

В старом районе, где мы жили до переезда, был ветхий деревянный дом с заброшенным садом. В его покосившейся калитке ещё с моего раннего детства зияла дыра. Внутри калитки, если засунуть руку глубоко вверх, между ржавыми петлями, была щель. Идеальный тайник. Я показал его маме лет в пять, как свою «секретную пещеру». Она тогда рассмеялась. Надеюсь, забыла.

Я написал письмо. Не на бумаге — это было бы слишком опасно. Я использовал то, что не оставляет прямых следов. Старую магнитную ленту от разобранной кассеты. Острым концом скрепки я выдавил на ней точки и тире. Азбука Морзе. Мой отец в прошлой жизни был радиолюбителем, и это была наша тайная игра. Я помнил код до сих пор.

Сообщение было коротким: «Я КИРИЛЛ. ЖИВ. В ТЕЛЕ РЕБЁНКА. ОНИ ЗДЕСЬ. НУЖНА ПОМОЩЬ». Я не знал, кому это адресовано. Может, миру. Может, призракам прошлого. Может, единственному человеку из той жизни, кому я смутно доверял — старому бухгалтеру Геннадию, ворчливому, честному старику, которого Артём выживал с работы. Он жил в том же старом районе. Если он ещё жив… если он хоть раз прогуляется мимо того дома… это был шанс один на миллион. Шанс сумасшедшего.

Я положил ленту в спичечный коробок и, по дороге из школы, свернул в старый двор. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через куртку. Я огляделся. Игрушечная машинка валялась в грязи. С крыши дома капало. Ни души. Я сунул руку в дыру в калитке, нащупал щель, протолкнул коробок. Он исчез в темноте.

И в этот момент я понял, что совершил ужасную ошибку.

Не потому, что меня увидели. А потому, что понял логику. Ту самую, которой пользовался в прошлой жизни, выстраивая финансовые паутины. Системы наблюдения редко бывают линейными. Они многослойны. Если они внедрили в мой класс «датчиков», то и здесь, в старом районе, на подступах к потенциально значимому месту (а моя прежняя квартира здесь была именно таким местом), они тоже должны были быть.

Я медленно отнял руку от калитки и повернулся.

На лавочке у подъезда напротив сидел старик. Обычный дед в поношенной телогрейке, с газетой в руках. Он не смотрел на меня. Он кормил голубей. Но газета была сегодняшней, а крошек у его ног не было. Он просто сидел и держал газету. И я вспомнил его лицо. Мельком. В день похорон моей прошлой жизни, Кирилла. В толпе у кладбища. Он стоял вдалеке, тоже с газетой.

Он был одним из них. И он всё видел.

Ужас не пришёл волной. Он опустился медленно, как туман, парализуя изнутри. Я не побежал. Побежал бы испуганный ребёнок. Я пошёл. Медленно, ровно, как робот, глядя прямо перед собой. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Он прожигал куртку.

Дома меня ждал сюрприз. В гостиной, кроме мамы, сидел незнакомый мужчина. Лет пятидесяти, в дорогом, но неброском костюме, с внимательными, добрыми глазами. Он пах дорогим деревянным парфюмом и властью.

— Лёва, это дядя Миша, — сказала мама. Голос у неё был натянутым, как струна. — Он… друг папы. Хотел с тобой познакомиться.

Дядя Миша улыбнулся. Зубов было ровно тридцать два, все идеальные.

— Привет, Лёва, — сказал он. Голос был бархатным, убаюкивающим. — Слышал, ты увлекаешься схемами. Я в молодости тоже радиоконструкторы собирал.

Он протянул руку. На мизинце — простой перстень из темного металла. Не серебро, не золото. Что-то похожее на титан. И на его внутренней стороне, когда он повернул руку, я увидел едва заметный рельеф. Символ. Тот же, что был на бланке заключения о «Субъекте „В“». Стилизованное дерево с переплетенными корнями и кроной.

Мой мир сузился до точки. Вот он. Не надсмотрщик, не исполнитель. Кто-то из центра. Из самого сердца системы, создавшей «Перевёртыша». Он пришёл лично.

Я подал ему свою маленькую, потную руку.

— Здравствуйте, — от чего-то пискляво выдавил я.

— Маша, можно я с Лёвой немного поболтаю? Наедине? — сказал «дядя Миша», не отпуская моей руки. Его ладонь была теплой, сухой и очень сильной.

Мама кивнула, не глядя на меня, и вышла, будто её оттуда вытолкнули. Дверь в кухню прикрылась.

Он усадил меня напротив себя, на краю дивана. Его добрые глаза изучали мое лицо с неподдельным, мягким интересом.

— Ты необычный мальчик, Лёва. Очень необычный. Твои… родители волнуются. И я их понимаю.

— Я не делаю ничего плохого, — сказал я уже более спокойным голосом, глядя в пол.

— Конечно нет. Просто иногда твои знания опережают возраст. Это может пугать. — Он наклонился чуть ближе. Запах его парфюма стал гуще. — Вот, например, слово «Перевёртыш». Где ты его мог услышать?

Ловушка захлопнулась. Они сопоставили данные: старик на лавочке доложил о моем визите к тайнику. Они решили, что я иду на контакт с кем-то извне. И теперь проверяли прорыв «бракованного образца» в реальный мир.

— Во сне, — прошептал я, продолжая смотреть на свои колени. — Мне часто снятся странные слова.

— Хм… Ты знал, что сны бывают вещими, Лёва. Ты в это веришь? — его голос стал заговорщицким, доверительным. — Я вот верю. Мне тоже иногда снятся сны. Однажды приснилось, что мальчик, очень способный мальчик, нашёл старую калитку и спрятал в ней секрет. Глупый сон, правда?

Кровь отхлынула от лица. Он знал. Он знал всё. И играл со мной, как кот с мышкой.

— Не знаю, — сказал я, и мой голос наконец дрогнул, но теперь это была не игра, а настоящая, животная дрожь семилетнего ребёнка, загнанного в угол.

— Ничего, — он потрепал меня по волосам. Движение было отеческим, но в нём не было ни капли тепла. — Главное — не бояться. Мы все тебе желаем только добра. Мы вложили в тебя столько сил… Ты ведь наш особенный проект. Надежда. Ты должен расти в спокойствии. А для спокойствия иногда нужны… чистки. Понимаешь?

Я не понимал. Но понимал слишком хорошо. «Чистка» — это про тайник. Про старика на лавочке. Про любые мои попытки вырваться.

— Я хочу к маме, — сказал я тихо.

— Конечно, — он легко отпустил меня. — Иди. И помни наш разговор.

Я выскользнул из гостиной и бросился на кухню. Мама стояла у раковины и смотрела в стену. Она вздрогнула, когда я обхватил её за талию и прижался лицом к спине.

— Всё хорошо? — спросила она, не оборачиваясь.

— Он страшный, — прошептал я.

Она замерла. Потом медленно повернулась, присела передо мной. В её глазах стояли слёзы.

— Лёвушка… иногда страшные люди приходят, чтобы защитить нас от чего-то ещё более страшного. Ты должен слушаться. Должен вести себя как обычный ребёнок. Пожалуйста. Ради меня.

В её словах не было любви. Была мольба человека, которого взяли в заложники.

Той ночью, в два часа, раздался тихий взрыв в старом районе. Негромкий, приглушенный, как хлопок дверью в подъезде. Утром в новостях мелькнула короткая заметка: «В результате утечки газа в одном из домов на улице Садовой произошел хлопок. Пострадавших нет. Причина устанавливается».

Дом с калиткой. Мой тайник. Его «почистили».

А через день исчез старик с лавочки. На его месте валялась смятая газета, размоченная дождём.

В своём блокноте, прячась в платяном шкафу под грудой одеял с фонариком, я написал дрожащей рукой:

«ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Они не просто наблюдают. Они стирают. Людей, места, следы. Я заперт в эксперименте, стены которого сужаются. „Дядя Миша“ — садовник в этом саду ужасов. А я — цветок, который решил отрастить шипы. Они начнут подрезать. Вопрос — когда?»

Глава 4

После визита дяди Миши в доме поселился новый звук — тишина. Не просто тишина, а густая, тягучая, как холодец. Мама перестала даже пытаться говорить со мной о чём-то, кроме еды и уроков. Она стала тенью в собственном доме. Я ловил её взгляд на себе — быстрый, испуганный, виноватый. Она боялась не только их. Она начала бояться меня. Своего странного сына, который принёс в её жизнь этот кошмар.

Папа же, наоборот, стал проводить дома больше времени. Но это не было уютом. Он сидел в кресле с ноутбуком, но не работал. Он просто смотрел в экран, а взгляд у него был пустой, направленный куда-то внутрь себя. Он курил на балконе одну сигарету за другой, хотя бросил пять лет назад.

И я понимал, что он на распутье. Он больше не просто «смотритель». Дядя Миша дал ему понять, что ситуация выходит из-под контроля. Что их образцовый мальчик трещит по швам. И теперь папе, Андрею, нужно было принять решение. Защитить ли ту, кого он восемь лет называл женой, и того, кого он шесть лет называл сыном? Или выполнить приказ, какой бы ужасный он ни был.

Этот разговор не мог не состояться. Он случился в пятницу вечером. Мама ушла в аптеку — у неё снова разболелась голова, что теперь случалось каждый день.

Папа позвал меня не в гостиную, как это бывало ранее, когда не начался весь этот кошмар, для душевных бесед, а в свой кабинет. Он закрыл дверь. Он не закрылся на ключ, но звук щелчка закрывающейся двери из-за натянутых нервов прозвучал для меня как удар грома. Он сел за свой стол, я остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя на ковре у директора. Только директор был мой отец, а я — его подопытная мышь.

— Садись, Лёва, — сказал он. Голос был усталый, без злости, но в нем не было и тепла.

Я сел на краешек стула. Ждал.

— Ты… что ты помнишь? — спросил он вдруг, глядя не на меня, а на свои руки, лежащие на столе. — Не про сны. Не про картинки. А по-настоящему. Кем ты был?

Вопрос повис в воздухе. Это была не проверка. Это была отчаянная попытка понять. Он искал в моих глазах не ребёнка, а того, кто сидел внутри.

Я мог солгать. Сказать что-то расплывчатое. Но я устал. Устал от этой игры, от этого постоянного напряжения. И в его глазах я увидел не только страх, но и боль. Настоящую человеческую боль. Ту, которую нельзя подделать.

— Я был Кириллом, — сказал я тихо, но чётко. Мой детский голос прозвучал нелепо, произнося это взрослое имя. — Мне было тридцать восемь. Я работал финансистом в компании «Вертикаль». Мой начальник, Артём, убил меня на складе. Выстрелил в грудь. Потому что я узнал про счета. Про деньги, которые шли не на строительство детских домов, а на что-то другое. Перед смертью я услышал, как он сказал по телефону: «Перевёртыш активирован. Чистый».

Папа слушал, не двигаясь. Его лицо стало серым, как пепел. Он не выглядел удивленным. Он выглядел так, будто услышал подтверждение своему худшему кошмару.

— Твоя… твоя настоящая мать, — с трудом выдавил он, — её звали Елена. Она пыталась тебя спасти. Они убили и её. Мы… нас нашли через полтора года после того, как тебя поместили в приют «Оберег». Нам сказали, что ты — особенный ребёнок. Сирота, пострадавший от системы. Что у тебя может быть травма, необычные способности. Нам предложили тебя взять. Даже заплатили нам за это. Они дали мне хорошую работу, квартиру… — он замолчал, закрыл лицо руками. Потом снова посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. — Нам сказали, мы должны просто любить тебя. И сообщать, если ты… если ты начнёшь вспоминать.

— Сообщать дяде Мише? — спросил я.

Он кивнул, не произнеся ни звука. Потом встал, подошёл к окну, встав спиной ко мне.

— Я не знал про убийства, Лёва. Клянусь. Я думал, это какая-то… секретная программа по реабилитации одарённых детей из неблагополучных семей. Что-то вроде того. Но потом… стали происходить вещи. Пожар в приюте. Исчезновение врача, который тебя обследовал в два года. Эти звонки. Визит Миши. Он показал мне фотографии… — голос его сорвался. — Фотографии, где я получаю конверт с деньгами. Где твоя мама подписывает какие-то бумаги, не глядя. Он сказал, что мы соучастники. Что если мы не будем сотрудничать, нас посадят. А тебя… тебя отправят в место, где ты будешь только номером. Навсегда.

Он обернулся. Лицо было искажено мукой.

— Я не знаю, что делать. Я не могу их предать. Не могу отдать тебя. И не могу смотреть, как Маша сходит с ума от страха. Она не такая сильная. Она верит, что если мы будем хорошими, они оставят нас в покое.

Это был крик души. Крик загнанного в угол человека. И в этот момент он перестал быть «папой из протокола». Он стал просто Андреем. Слабым, запутавшимся, напуганным человеком.

Я встал и подошёл к нему. Хотел обнять, но не смог. Внутри меня произошла неловкая борьба и я просто встал рядом.

— Они не оставят в покое, — сказал я. — Они уже «почистили» мой старый тайник. И человека, который за ним следил. Я для них — эксперимент, который повел себя не так, как нужно было. А бракованные образцы либо уничтожают, либо… переформатируют. Стирают память. Навсегда.

Он вздрогнул.

— Откуда ты это знаешь?

— Я не знаю. Я догадываюсь. Так поступил бы я на их месте. В прошлой жизни, — мне было горько это признавать. — Артём так и поступил с теми, кто знал лишнее.

Мы стояли молча, глядя в тёмное окно, где отражались наши силуэты — большой и маленький. Два чужака, связанные одной страшной тайной.

— Что же нам делать? — прошептал он, уже не мне, а самому себе.

— Бежать, — сказал я. — Далеко и надолго. Сменить все: имена, лица, страну.

— У них везде есть глаза, Лёва. Ты же сам видишь.

— Значит, нужно сделать то, чего они не ждут от нас. От тебя и мамы. И от семилетнего мальчика.

— Что?

— Не убегать. Напасть первыми. Найти то, что их держит. То, за что они убили меня тогда. Эти счета. Эти «деньги для детей». Это их слабое место. Всегда есть слабое место.

Он смотрел на меня с ужасом и странным уважением. Так смотрят не на сына, а на равного. На партнёра по несчастью. Я видел, как ему было тяжело принять правду. Реальность оказалась страшнее, чем можно было бы представить, но ещё страшнее было то, что мальчик, которого ты воспринимал сыном, является взрослым мужчиной.

— Ты… ты же ребёнок. Тебя сметут.

— Я уже был мёртв один раз, — ответил я. — Страшно, но привыкаешь. А вы… вы дали мне семь лет жизни. Настоящей. Даже если она была ложью, она была хорошей. За это стоит бороться.

На кухне щёлкнул замок. Мама вернулась. Папа быстро вытер глаза, сделал глубокий вдох.

— Ни слова ей, — резко сказал он. — Пока. Она не выдержит. Она… она всё ещё надеется, что это кошмар, который кончится.

Я кивнул. Мы снова стали актёрами. Но теперь у нас был общий секрет. Общий заговор.

Позже, лёжа в кровати, я думал о его словах. «Она надеется». Надежда — это самое опасное в нашей ситуации. Она ослепляет. Но и у меня теперь была надежда. Хрупкая, как паутина. Папа — не враг. Папа — заложник, как и я. И у заложников, если они действуют вместе, есть шанс.

Я достал блокнот. Сегодня я писал не о страхе, а о плане. Первом в этой жизни.

«ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Папа на моей стороне. Не до конца, не без страха, но он на моей стороне. Это меняет всё. Теперь у нас есть два фронта: внешний (ОНИ) и внутренний (мамина надежда и страх). Чтобы победить, нужно атаковать по двум фронтам сразу. Маму нужно мягко, медленно готовить к правде. А им — подкинуть такую „информацию“, которая заставит их суетиться и ошибаться. Нужна приманка. И я знаю, какая. Мне нужно „вспомнить“ номер того самого счёта. Тот, из-за которого меня убили. И сделать так, чтобы они узнали об этом. Тогда они полезут в свою нору, чтобы его проверять. А в норе всегда видно, кто есть кто».

Я закрыл блокнот. Впервые за долгое время я почувствовал помимо страха азарт. Тот самый, холодный и расчётливый азарт, который двигал мной в прошлой жизни, когда я строил свои финансовые ловушки. Теперь я строил ловушку для своих палачей. И для этого мне нужно было снова стать Кириллом. Хотя бы на немного. Стать тем, кого они так боятся.

Глава 5

Идея была проста, как всё гениальное. И страшна, как всё отчаянное. Я должен был «вспомнить» номер счёта. Не настоящий, конечно. Я и в прошлой-то жизни не помнил наизусть все двадцать знаков — для этого были защищенные носители и тройное шифрование. Но я помнил систему. Как эти номера строились. Это был наш с Артёмом секретный алфавит — за основу бралась дата операции, код проекта и номер клиента, всё пропущенное через шифр Виженера с ключом-фразой. Фраза была… детской считалкой. «Вышел зайчик погулять». Ирония судьбы или чёрный юмор Артёма — не знаю.

Теперь мне нужно было сконструировать убедительную подделку. Такую, чтобы, увидев её, специалист их службы ахнул и сказал: «Да, это оно. Это наша система. Мальчик таки вытащил это из памяти прошлой жизни».

Я работал над этим неделю. Украдкой, в школе, на задней парте, притворяясь, что рисую роботов. В моей тетради по математике среди примеров затерялись странные последовательности букв и цифр. Если кто-то заглянет — подумает, что ребёнок балуется. Но я шифровал. Я взял за основу дату своего убийства, код проекта «Колыбель» (именно так назывался тот чёрный фонд «для детей») и случайный номер. Пропустил через шифр. Получилась бессмысленная на первый взгляд абракадабра: XL-789J-22T4—55R6—091K.

Это и была моя приманка. Мой крючок.

Теперь нужно было сделать так, чтобы они её проглотили. Но не прямо. Не так, чтобы я подошёл и сказал: «Нате». Это вызвало бы подозрения. Нужно было, чтобы они «подслушали» это. Нашли сами. Поверили, что это ценная утечка.

Я выбрал способ, который был на грани безумия. Я начал разговаривать во сне. Громко.

Спал я на самом деле плохо и это было мне на руку. Я ложился и ждал, пока в квартире воцарится тишина. Потом начинал бормотать. Сначала бессвязно. Потом — отдельные слова: «счёт… колыбель… ошибка…». Я знал, что микрофоны в розетке и зарядке всё записывают. Значит, кто-то всё это прослушивает. Или хотя бы прогоняет через программу, выискивая ключевые слова.

Мама забегала ко мне, будила, когда я слишком «разговаривал». Я открывал глаза, делал вид, что ничего не помню, и снова засыпал. Я знал, видел, что она вымотана до предела.

А потом наступила ночь Х. Я специально не спал до полуночи, чтобы быть во власти настоящей, изматывающей усталости. И когда за стеной послышался храп папы, я начал свой «спектакль».

Я ворочался, стонал. Потом заговорил чётко, почти шёпотом, но достаточно внятно для чувствительного микрофона:

— Не там… смотрю… не тот счёт… — пауза, тяжёлое дыхание. — Колыбель… XL-789J… 22T4… нет, стоп… 55R6… да, 55R6… и 091K… Конец. Всё. Там ничего нет. Пусто. Они всё перевели…

Я повторил последовательность еще раз, нараспев, как стишок. Потом резко закричал: «Артем! Не надо!» — и замолк, изображая, что провалился в глубокий сон.

На кухне упала кружка. Послышались сдержанные ругательства папы и шарканье тапочек. Через минуту в комнату влетела мама, включила свет. Я притворился разбуженным, сел на кровати, потянулся.

— Опять? — спросил я сиплым голосом.

— Да, опять, — сказала она, и в её голосе не было уже раздражения, только пустота. Она подошла, поправила одеяло. — Спи уже, ради бога.

Она ушла, не выключая свет в коридоре. Я лежал и смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Сработает ли? Поверят ли, что спящий мозг выудил из глубин памяти этот фрагмент? И самое главное — бросятся ли они проверять?

Дней пять ничего не происходило. Тишина стала еще громче. Даже «датчики» в школе как будто притихли, наблюдали отстраненно. А потом, в среду, папа пришёл домой раньше обычного. Он был бледный, но не испуганный. Сосредоточенный. Как человек, принявший тяжелое решение.

После ужина, когда мама засела за свои бесконечные пасьянсы на планшете, он кивком головы вызвал меня в ванную. Самый шумный и самый безопасный от прослушки угол квартиры — льющаяся вода заглушала всё.

Он включил воду в раковине и наклонился ко мне.

— Они клюнули, — прошептал он прямо в ухо, под шум струи. — На работе. Ко мне подошёл… ну, один из наших «кураторов» из отдела кадров. Спросил, не говорил ли ты в последнее время во сне цифр и букв. Я сделал вид, что не понял. Он сказал, что это важно для твоего… лечения. Я ответил, что ты бормочешь всякую ерунду, мы не вслушиваемся. Он ушёл, но я видел по лицу — они на взводе.

— Значит, работает, — выдавил я. Внутри всё похолодело от страха и… дикого, недетского возбуждения.

— Работает слишком хорошо, Лёва. Сегодня вечером, когда я выходил, за мной шёл «хвост». Не скрываясь. Они не просто проверяют счёт. Они проверяют нас. На лояльность. На… на готовность. Машину нашу вчера ночью обыскали, я по царапинам на замке понял.

Он вытер лицо ладонью.

— Нам нельзя общаться вот так. Это последний разговор. Дальше — только через записки. В условном месте. Ты понял?

Я кивнул. Глотать было трудно.

— Какое место?

— Наш старый дуб. В парке. Ты знаешь. В дупло, повыше. Только по острой необходимости. И пиши, как ребёнок, печатными буквами. О погоде, о мультиках. А между строк… я пойму. Я тоже так буду делать.

Это был старый парк в двух остановках от дома. Там рос огромный дуб с дуплом на высоте человеческого роста. Мы когда-то, в другой жизни, с отцом играли там в пиратов.

— Хорошо, — сказал я.

— И, Лёва… — он взял меня за плечи, посмотрел прямо в глаза. Впервые за долгое время его взгляд был твёрдым. — Если что-то пойдёт не так… если они придут за тобой… ты должен бежать. Не оглядываясь. Прямо из школы, с улицы, откуда угодно. У тебя в рюкзаке, в потайном кармашке под подкладкой, лежат деньги. Наличные. И ключи от старой дачи дяди Вити, под Калининградом. Ты помнишь, мы ездили туда однажды? Туда никто не ездит. Там можно переждать.

Я смотрел на него, и ком подкатывал к горлу. Он готовился к худшему. Готовился меня спасать. Ценой всего.

— А вы? С мамой?

— Мы… мы задержим их. Как сможем. — Он отвернулся, выключил воду. Разговор был окончен.

Вечером я полез проверять рюкзак. Под грубой строчкой подкладки, в районе спины, был еле заметный шов. Я его распорол. Внутри лежали аккуратно сложенная пачка пятитысячных купюр и два ключа — ржавый амбарный и обычный квартирный. И маленькая, потёртая фотография нас троих, сделанная на море три года назад. Мы все смеёмся. Я загорелый, с выпавшим передним зубом.

Я зашил карман обратно, спрятав иголку. Эти деньги и ключи жгли мне спину через ткань рюкзака.

На следующий день в школе произошло то, чего я боялся и на что надеялся. Ко мне на перемене подошла та самая Алиса, девочка с хвостиками. Но сегодня она не улыбалась. Она была серьёзна.

— Лёва, — сказала она, — ты не видел мою заколку? Я вчера на физре, кажется, потеряла.

— Нет, — буркнул я.

— Жаль. Она мне очень дорогая. Памятная. — Она посмотрела на меня не по-детски пронзительно. — Если найдёшь, отдашь, хорошо? Буду благодарна.

Она развернулась и ушла. Это был не вопрос о заколке. Это был пароль. Сигнал.

На обратном пути домой, шагая по знакомому маршруту, я увидел её. Она сидела на той же лавочке у детской площадки, где мы иногда гуляли. Рядом с ней никого не было. Когда я поравнялся, она, не глядя на меня, уронила на асфальт маленький свёрток, завёрнутый в фольгу от жвачки, и пошла прочь, как будто ничего не произошло.

Я наклонился, будто завязываю шнурок, и сунул свёрток в карман. Дома, в туалете, развернул. Внутри был крошечный, размером с ноготь, кусочек тонкой, почти прозрачной плёнки. На ней лазером были выжжены микроскопические буквы. Я поднёс к лампе. Текст был коротким:

«Счёт XL-789J-22T4—55R6—091K проверен. Существует. Пуст. Быстрое движение по цепочке. Будь готов. Жди знака. А.»

А. Алиса? Нет. Слишком просто. «А» мог быть Артёмом. Или кем-то ещё. Но суть мне была ясна. Моя приманка сработала блестяще. Они не просто проверили счёт — они полезли по всей цепочке, чтобы выяснить, кто и когда его обнулил. Это должно было вызвать переполох в их рядах. Панику у того, кто украл эти деньги. И гнев у тех, кто отвечал за проект «Колыбель».

Я сжёг плёнку над унитазом и спустил воду. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Игра пошла по-крупному. Я больше не просто мальчик с секретом. Я стал миной, на которую они сами и наступили.

Теперь нужно было ждать. Ждать знака. И быть готовым ко всему.

В блокноте в тот вечер я написал немного. Всего одну фразу, обведённую несколько раз:

«Глава пятая. Они вскрыли гнойник. Теперь он будет разъедать их изнутри. Моя задача — не дать ране закрыться. И успеть выпрыгнуть из операционной, когда начнётся агония».

Глава 6

Знак пришёл не так, как я ожидал. Я думал, это будет ещё одна записка или какой-то намёк от Алисы, или внезапный визит дяди Миши.

Но всё оказалось проще и страшнее.

В субботу утром папа, как обычно, собрался на «работу». Он уже неделю делал вид, что всё нормально, но я видел, как его руки дрожали, когда он завязывал шнурки. Он потрепал меня по голове, крикнул маме: «Я буду вечером!» — и вышел. Дверь захлопнулась с тем обычным звуком, который теперь резал слух.

Мама молча убрала со стола, потом села на кухне с телефоном. Она не звонила, просто листала ленту соцсетей, но взгляд у неё был пустой, стеклянный. Я заперся у себя, сделал вид, что собираю лего. На самом деле я прислушивался. К каждому шороху в подъезде, к гулу лифта.

Через два часа раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Мама вздрогнула, как от удара. Я замер в комнате, схватив в руку пластиковый кирпичик так сильно, что пальцы побелели.

Мама пошла открывать. Я услышал её голос, сдавленный, испуганный: «Андрей? Что случилось?..»

Ответил чужой, не папин голос что-то. Низкий, вежливый. Я бесшумно подкрался к щели своей приоткрытой двери.

В прихожей стояли двое в обычных куртках. Но осанка и взгляд выдавали их — копы. Или военные. А, может быть, и вовсе те, кто хуже и тех, и других. Один держал в руках папину рабочую сумку. Тот самый кожаный портфель, который я ненавидел за его запах старого табака и офисной тоски.

— …к сожалению, несчастный случай, — говорил низким голосом старший. У него было обычное, быстро забывающееся лицо. — На производстве. Оступился. Упал с лестничного марша. Скорая приехала сразу. Но… — по нему было видно — играет, — Соболезнуем, Мария.

Мама не закричала. Она издала странный звук — будто весь воздух разом вышел из неё, и она осела на пол, прямо на кафель прихожей, как пустой мешок из-под картошки. Мужчина попытался её подхватить, но она отшатнулась, прижалась спиной к стене, уставившись в одну точку.

— Где… где он? — прошептала она.

— В морге при предприятии. Процедуры, оформление… мы вам поможем. Сейчас главное — вам держаться. И ребёнку.

Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по щели моей двери. Они знали, что я здесь. Они всё видели.

В этот момент во мне что-то переломилось. Это не было ощущением горя или страха. Была холодная, ясная волна, смывающая всё, как цунами. Они убили его. Убили моего папу. Андрея. Того, кто дал мне деньги и ключи. Того, кто в ванной сказал: «Если что — беги».

Это было не предупреждение. Это был приговор. Они «почистили» его за то, что он знал слишком много. Или за то, что он мог знать. Или просто потому, что паника вокруг того счёта требовала жертвы для успокоения. Он был самым слабым звеном. Смотрителем, который начал задавать вопросы.

Я не помню, как вышел из комнаты. Просто оказался в прихожей, глядя на этих людей. Я чувствовал, как моё лицо стало гладким, каменным. Не детским.

— Папа умер? — спросил я своим тонким, противным голоском.

Мужчины обменялись быстрыми взглядами. Тот, что был помоложе, сжал губы. Старший наклонился ко мне.

— Да, мальчик. Очень жаль. Твой папа был хорошим человеком. Ты должен теперь заботиться о маме.

Ложь лилась из него, как сироп. Липкая, ядовитая.

— Можно я посмотрю его вещи? — спросил я, глядя на портфель.

— Лёва, не сейчас… — попыталась остановить меня мама, но её голос был беззвучным шепотом.

— Почему нет? — сказал старший с фальшивой добротой. — Конечно, можно. Он тебе что-то обещал?

Он протянул мне портфель. Я взял его. Он был тяжёлым. Пах не только табаком. Пахло чем-то металлическим, чужим. Они его обыскали, конечно. Но не нашли того, что искали. Потому что там ничего не было. Всё важное было у меня в рюкзаке.

Я расстегнул замок, заглянул внутрь. Блокнот, пачка бумаг, ключи от офиса, паспорт. Всё на месте. Всё как у живого человека, который собирался на работу. Я закрыл портфель и прижал его к себе.

— Спасибо, — сказал я.

Старший кивнул, удовлетворённый. Ребёнок принял «подарок», успокоился. Значит, сцену горя можно будет контролировать.

— Мы зайдём завтра, поможем с документами, — сказал он маме. — Вы не одни.

Они ушли. Мама так и сидела на полу. Я подошёл, потрогал её за плечо. Она вздрогнула, посмотрела на меня. В её глазах не было слёз. Был животный, немой ужас. Она понимала. Не всё, но достаточно. Понимала, что это не несчастный случай.

— Мама, — сказал я тихо, но чётко. — Слушай меня. Они убили папу. Сейчас они будут наблюдать за нами. За тобой особенно. Они проверят, будешь ли ты молчать. Ты должна плакать. Ты должна горевать. Ты должна звонить родственникам, ходить в морг, делать всё, что делают люди, когда у них такое горе. Ты поняла?

Она медленно кивнула, не отрывая от меня широкого, испуганного взгляда.

— А… а ты? — прошептала она.

— Я буду рядом. Но мне нужно кое-что сделать. Сегодня. Пока они думают, что мы в шоке.

— Нет! — она схватила меня за руку, сжала так, что кости хрустнули. — Нет, Лёва, я не отпущу! Они убьют и тебя!

— Они убьют меня, если я останусь тут сидеть, — сказал я, глядя прямо ей в глаза. Я пытался вложить в свой детский взгляд всю твёрдость Кирилла. — Папа дал мне шанс. Он за это и погиб. Я не могу этот шанс выбросить. Я должен дойти до дуба.

Она смотрела на меня, и постепенно её взгляд менялся. Ужас отступал, уступая место чему-то другому. Растерянности? Решимости? Я не мог понять.

— Какой дуб? — спросила она.

— Тот, в парке. У него там… там может быть что-то важное. Папа говорил. Только мне.

Она отпустила мою руку. Поднялась, опираясь на стену. Выглядела она сейчас лет на девяносто.

— Хорошо. Но не один. Я… я пойду с тобой. Скажем, что идём… подышать. От горя. Так бывает.

Это был риск. Большой риск. Но я видел — она не отпустит. И, возможно, это было даже лучше. Мать с сыном, идущие в парк после страшного известия — это естественно. Неестественно было бы отпускать меня одного.

Мы молча оделись. Я взял свой рюкзак — инстинктивно, как всегда. Мы вышли. На лестничной клетке никого не было. Но когда мы вышли во двор, я увидел в окне первого этажа напротив тень. Кто-то быстро отошёл от стекла.

Их глаза были везде.

Мы шли медленно, мама держала меня за руку. Её пальцы были ледяными. Она не плакала, просто шла, уставившись перед собой. Я вёл её, как слепую.

Парк был почти пуст. Сырой ноябрьский ветер гнал по дорожкам жёлтые листья. Мы дошли до дуба. Он стоял, огромный и чёрный, будто вырезанный из ночи. Я оглянулся. Казалось, никого.

— Подожди тут, — сказал я маме. — Прислонись к дереву. Будет выглядеть, как будто тебе плохо.

Она кивнула, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Я полез в дупло. Оно было неглубоким, полным трухи и паутины. Я нащупал пальцами край — и там, под слоем мха, был маленький, плотный свёрток в полиэтилене.

Я сунул его в карман куртки, спрыгнул вниз.

— Всё, — сказал я. — Пошли домой.

Мы пошли обратно тем же шагом. Теперь я чувствовал жар свёртка у себя на груди, будто это был кусок радиоактивной руды.

Дома мама, наконец, дала волю чувствам, выход своему горю. Она заперлась в ванной, и я слышал, как она рыдает — глухо, безнадёжно, захлёбываясь. Я пошёл в свою комнату, заперся и развернул свёрток.

В свертке был маленький, плоский, как брелок, телефон. «Бабушка» — самые простые кнопочные. И один листок, сложенный вчетверо. Папин почерк, торопливый, нервный.

«Лёва. Если читаешь это — меня нет. Не верь их словам. Я не оступился. Меня увели двое в чёрном из отдела кадров, когда я зашёл за документами. Телефон и чистая симка куплены на левые деньги. В памяти один номер. Набрать только в крайнем случае. Сказать: „Заказ на берёзу не прошёл“. Он поймёт. Береги маму. И себя. Прости за всё. Папа.»

Я сидел на кровати, сжимая в руке этот холодный кусок пластика и металла. Слёз не было. Были только холод и ярость. Тихая, беззвучная ярость, которая заполнила меня всего, от кончиков пальцев до корней волос.

Они убили моего отца. Они сломали мою мать. Они отняли у меня вторую жизнь, даже не успевшую толком начаться.

Хорошо.

Значит, война.

Я спрятал телефон и записку в самое дно школьного пенала, под вкладыш. Затем лёг на кровать, уставившись в потолок.

Из-за стены доносились приглушённые рыдания. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

«Глава шестая. Они сделали первый выстрел. Теперь очередь за мной. Папин телефон — это не способ спастись. Это прицел. И я знаю, в кого нужно целиться».

Глава 7

Первые дни после смерти папы прошли в каком-то густом, липком тумане. К нам приходили люди — те самые «помощники с предприятия»; дальние родственники, которых мы не видели годами; соседи с пирогами и жалостливыми взглядами. Мама выполняла мою инструкцию блестяще. Но это я считал, что она действует по моей указке, на самом деле она горевала искренне… Мама плакала у всех на виду, говорила тихим, надтреснутым голосом, принимала помощь. Она была идеальной вдовой в идеальном горе.

А я был идеальным сыном. Тихим, послушным, притихшим от горя. Я сидел в углу, рисовал чёрные каракули в блокноте или просто смотрел в стену. Никто не мог заподозрить, что за этим детским лицом работает холодная, расчётливая машина.

Телефон лежал у меня в пенале, как раскалённый уголь. Я боялся к нему прикасаться. Каждый раз, открывая пенал заточить карандаш, я чувствовал его вес. Один номер на «крайний случай». Что это за случай? Когда за мной придут? Или когда мама сломается окончательно?

А мама действительно держалась на честном слове. Ночью я слышал, как она ходит по квартире, как разговаривает сама с собой отрывистыми, бессвязными фразами. Днём она могла застыть посреди комнаты с тряпкой в руках и простоять так минут десять, глядя в пустоту. Её разум трещал по швам. И те, кто за ней наблюдал, должны были это видеть. Для них это было удобно — сломленная женщина не представляет угрозы.

Через неделю после похорон пришёл дядя Миша. Не с пустыми руками, а с каким-то официальным конвертом — «страховые выплаты», «пенсия по потере кормильца». Он был в чёрном, соболезнующий, образцовый. Он обнял маму, потрепал меня по голове. Его руки пахли тем же дорогим парфюмом.

— Очень жаль, Мария. Андрей был прекрасным специалистом. И верным, душевным семьянином. Вы должны быть сильными ради Лёвы.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, — мама говорила, глядя куда-то мимо его плеча.

— Конечно, если что — вы знаете, где меня найти. Любая помощь. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, оценивающе. — Лёва, как ты? В школе не обижают?

Я покачал головой, уткнувшись носом в собственные колени.

— Хороший мальчик. — Он снова повернулся к маме, понизив голос, но я слышал отлично. — Как у него?.. Все также снятся странные сны? Говорит что-нибудь?

— Нет… нет, ничего. Спит плохо, но молчит. Всё как раньше.

— Это хорошо. Покой ему сейчас нужнее всего.

Он ушёл, оставив после себя ощущение скверны. Он пришёл не выразить соболезнования — он пришёл проверить «образец». Убедиться, что шок от смерти «смотрителя» не разбудил во мне лишних воспоминаний. Они боялись, что я свяжу смерть папы с собой. И они были правы.

Той же ночью я не выдержал. Я взял телефон, заперевшись в туалете, включив его. Экран засветился тусклым синим светом. В памяти действительно был один номер. Без имени. Просто цифры. Номер был московским.

Я долго смотрел на эти цифры. Вспомнил папины слова: «Сказать: „Заказ на берёзу не прошёл“. Он поймёт». Кто этот «он»? Друг? Коллега? Кто-то из их же системы, но на другой стороне? Это ведь могла быть и ловушка. Самый простой способ выманить меня на связь.

Но делать было нечего. Сидеть и ждать, когда они придут за мной или мама окончательно сойдёт с ума, — это было хуже любой ловушки.

Я нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху. Сердце стучало так громко, что я боялся, его будет слышно на том конце провода.

Гудки: один, два, три… Я уже собирался бросить трубку, когда на том конце сняли. Никакого «алло». Тишина. Но я чувствовал — там кто-то есть и внимательно слушает.

Я прошептал, как можно чётче, в микрофон:

— Заказ на берёзу не прошёл.

Мгновенная пауза. Затем мужской голос, низкий, без эмоций:

— Где берёза?

Вопрос меня ошеломил. Я не был готов к диалогу. Папа не предупредил.

— В… в парке, — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Не там. Где она росла?

Мозг заработал на пределе. Берёза… Папины слова были кодом. Если «заказ не прошёл» — значит, папу убили. «Где она росла» — место, где это произошло? Или… место, где он работал?

— На предприятии, — сказал я. — На лестнице.

На том конце снова тишина. Затем короткий, резкий звук, будто вздох.

— Жди инструкций. Не звони больше. Телефон выбрось. Сегодня же.

— Но как я…

Связь прервалась.

Я сидел на крышке унитаза, трясясь от нервной дрожи. Это был не друг. По всей видимости, это был кто-то из их же системы, но, скорее всего, из враждующей «фракции». Или перевёртыш, такой же, как я. Только взрослый. Он понял код. Понял, что «берёзу» (папу) срубили.

Голос сказал ждать инструкций… Значит, он что-то предпримет. Но что? И как он свяжется? Телефон нужно было выбросить. Это был приказ. И он был чертовски прав — этот телефон теперь горячий, его могут пеленговать.

Я вышел из туалета словно призрак. Было три часа ночи. Нужно было избавиться от телефона. Но просто выбросить в мусорку во дворе — слишком опасно. Его могут найти.

Внезапно я вспомнил про старый ливневый коллектор. Недалеко от нашего дома, за гаражным кооперативом, была решётка, откуда текла вонючая вода. Я видел, как местные мальчишки бросали туда камушки. Глубина приличная, течение есть. Идеально.

Я натянул куртку поверх пижамы, бесшумно вышел из квартиры. В подъезде было темно и тихо. Я прислушался, постояв минуту для приличия… Тишина. Я выскользнул на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Я бежал, не оглядываясь, прижимая к груди телефон.

Гаражный кооператив спал. Я подбежал к решётке. Вот и она — чёрная дыра, пахнущая гнилью и сыростью. Я посмотрел на телефон в последний раз. Крошечный аппарат, который сейчас был самым опасным предметом в моей жизни. Швырнув его в чёрную дыру что есть силы, я услышал тихий всплеск где-то далеко внизу. Всё.

Я стоял, переводя дыхание, и вдруг почувствовал спинным мозгом, что наблюдаю за этой картиной не только я. Я медленно повернулся.

На другом конце пустыря, у дальнего гаража, горела точка сигареты. Кто-то стоял в тени и курил. И смотрел прямо на меня.

Я не стал убегать. Бежать — значит показать страх. Повернувшись, я пошёл домой медленно, ровно, как-будто вышел просто подышать. Спина горела от ожидания выстрела или окрика, но ничего не произошло. Только когда я уже зашёл в подъезд, краем глаза я увидел, как точка сигареты упала на землю и потухла.

Кто это был? Стражник дяди Миши? Или тот самый «он» с того конца провода, который следил, выполню ли я приказ? Не знаю. И, наверное, лучше не знать.

Утром я проснулся с чувством пустоты. Телефона не было и связь с таинственным союзником оборвалась. Оставалось только ждать. На мать уже было тяжело смотреть, так плохо она не выглядела никогда. Мы почти перестали разговаривать. Продили по дому как две безмолвные тени, боясь столкнуться друг с другом.

Инструкции пришли через два дня. Самым обычным образом — по почте. В нашем ящике лежал конверт без марки и обратного адреса. Внутри — лист бумаги, распечатанный на дешёвом принтере. Ни обращений, ни подписи. Только текст:

«Заказ принят к сведению. Для ухода за садом требуется новое удобрение. Возьми его в старом дупле. Использовать строго по назначению: в школе, у третьего окна в коридоре на втором этаже, в понедельник, на второй перемене. После применения забыть. Не отслеживать результат.»

Я сжёг бумагу в раковине. Удобрение. В дупле. Значит, в том же дубе будет что-то ещё. Оружие? Яд? Какое-то устройство?

В воскресенье я сказал маме, что хочу сходить в парк, навестить «папино дерево». Она без возражений натянула пальто. Она теперь соглашалась на всё, словно её воля растворилась вместе со слезами.

У дуба я снова полез в дупло. На этот раз, в самой глубине, под слоем гнилой древесины, моя рука нащупала маленький, плоский прямоугольник, завёрнутый в вощёную бумагу. Я спрятал его в рукав.

Дома, в комнате, я его развернул. Это был крошечный, тоньше лезвия, пластиковый стикер. Полупрозрачный. На одной стороне — едва заметная магнитная полоса, на другой — микроскопическая, но чёткая надпись: «ГАММА-7».

Я не знал, что это. Микро-жучок? Магнитный трекер? Или что-то более страшное? И как это «использовать по назначению» у третьего окна?

В понедельник я пошёл в школу с этим стикером, засунутым под стельку в кроссовке. Дождавшись второй перемены, я пошёл «в туалет», но свернул в указанный коридор на втором этаже. У третьего окна, того, что выходит на задний двор, стояла пожарная коробка с огнетушителем. Рядом не было ни души.

Присев, я сделал вид, будто завязываю шнурок. Быстро достал стикер из-под стельки. Куда его клеить? На окно? На коробку? Инструкций не было. Я решил положить его на верхний торец металлической коробки с огнетушителем, почти под потолок, там его не будет видно, и прилепил стикер. Магнитная полоса сработала, он прилип мгновенно и намертво.

Я ушёл. Всё остальное время в школе я ждал взрыва, тревоги, криков. Но ничего не происходило. Всё было как всегда.

Только когда я уже шёл домой, я понял. Окно выходило на глухой задний двор, где обычно курили старшеклассники. И там же, за забором, стоял ничем не примечательный серый микроавтобус. Я видел его и раньше. Считал, что это чья-то машина. Теперь же я присмотрелся. В его боковом стекле, тёмном, почти зеркальном, был еле заметный блик — как от объектива.

Получается, они слушали школу с этого микроавтобуса, а стикер «ГАММА-7», возможно, был не жучком. Скорее всего являлся ретранслятором или глушилкой. Или тем, что посылало им какую-то ложную информацию.

Мой таинственный союзник не просто дал мне задание. Он начал свою игру и использовал меня, как мальчика на побегушках. В качестве расходного материала. Но я был согласен. Потому что в этой войне нельзя быть генералом. Пока можно быть хотя бы патроном. Лишь бы выстрел достиг цели.

В блокноте я написал в тот вечер:

«Глава седьмая. Я стал почтовым голубем в чужой игре. Но даже голубь может клюнуть в глаз, если целится правильно. Они убили папу. Теперь кто-то убивает их слух. Началось».

Глава 8

С тех пор, как я прикрепил стикер, прошло три дня и за это время ничего не изменилось. Серый микроавтобус по-прежнему стоял за забором школы. Я проверял его каждое утро, краем глаза. Он был как был немым и неподвижным, как скала, так таким и оставался.

Мама всё дальше, все глубже уходила в себя. Она перестала даже притворяться, что готовит. В холодильнике появились полуфабрикаты, пельмени, пицца, которые нужно было только разогреть. Женщина могла часами сидеть и смотреть в одну точку телевизора, где шли бесконечные ток-шоу, и не моргать очень длительное время. Иногда я ловил её взгляд на себе — в нём была не любовь, не страх, а какая-то пугающая отстранённость. Как-будто она смотрела на призрак.

Я пытался её будить, тормошить, заставлял пить чай. Она подчинялась без слов, неохотно, как сомнамбула. И это было хуже слёз и истерик. На лицо было медленное угасание. А я ничего не мог поделать. Ничего, кроме одного — закончить то, что начал. Отомстить за папу. Хотя бы попытаться.

На четвёртый день кое-что изменилось: микроавтобус исчез.

Я вышел из школы и не увидел его привычного силуэта за ржавым забором. На его месте валялись только окурки и смятая банка из-под энергетика. Сначала я подумал, что, может, он уехал по делам. Но назавтра его снова не было. И послезавтра тоже.

Значит, стикер сработал. Интересно, что он сделал? Сжёг аппаратуру? Подал ложный сигнал? Или, может, просто привлёк внимание «другой стороны» и они устроили засаду? Не знаю. Но факт был налицо — прослушку школы свернули. Это была маленькая победа. Первая. И она принадлежала не мне, а тому, чей номер был в телефоне.

Теперь я ждал новых инструкций. Но их не было. Ни писем, ни намёков. Тишина. Та самая, что хуже любого шума. От этого стало ещё страшнее. Что, если мой «союзник» просто использовал меня один раз и выбросил? Что, если стикер обнаружили, и теперь они знают, что я не просто пассивный «образец»? Ведь прилепить его мог только тот, кто знал про микроавтобус. А кто знал? Я.

Я стал замечать и другие изменения. В школе Алиса, та самая девочка-датчик, перестала ко мне подходить. Она вообще будто избегала меня. Однажды я поймал её взгляд в столовой — в нём не было интереса, а была… растерянность? Может, ей отменили задание следить за мной? Или наоборот — дали новое, и теперь она действовала иначе?

Дома тоже стало странно. Звонки «молча» прекратились. Вообще. Тишина в трубке сменилась просто… тишиной. Но это не было спокойствием. Это было словно затишье перед бурей и я это чувствовал кожей. Тогда я решил проверить дуб. Не потому, что ждал послания. Просто это было единственное место, связывающее меня с внешним миром. Единственная ниточка.

В субботу я сказал маме, что иду гулять. Она молча кивнула, не отрываясь от телевизора. Её уже не волновало, где я.

Дул холодный, колючий ветер. Парк был пуст. Я подошёл к дубу, огляделся и замер. Кора вокруг дупла была слегка ободрана. На ней были свежие царапины. Кто-то лазил сюда. И судя по всему — совсем недавно.

Сердце ушло в пятки. Они нашли тайник. Всё кончено.

Но я всё же полез. На ощупь, в привычной темноте дупла, я вместо конверта нашел камень. Гладкий, холодный, размером с кулак. Он лежал точно в центре. Я вытащил его. Это был просто булыжник. Ни записок, ничего. Перевернув его, я обнаружил на той стороне, что лежала внизу, нацарапанный мелом знак. Простой крест в круге.

Я не знал, что это значит. Может, «место провалено», а может, «опасность». А, возможно, это был просто знак того, что кто-то был здесь.

Я сунул камень обратно и спрыгнул на землю. И в этот момент услышал шаги. Неторопливые, тяжёлые. Шорох по мокрой листве.

Из-за поворота аллеи вышел мужчина. Я приготовился к худшему, ожидая, что это мог быть, к примеру, дядя Миша. Но это был не он. Кто-то другой, моложе, в спортивной куртке, с короткой стрижкой. Он шёл прямо на меня, руки в карманах. Его лицо было пустым, как маска.

Бежать? Но куда? В парке, кроме нас, никого. Кричать? Бесполезно.

Он остановился в двух метрах.

— Мальчик, — сказал он голосом без интонации. — Ты здесь один?

Я кивнул, не отрывая от него глаз.

— Что делаешь?

— Гуляю.

— Возле этого дуба часто гуляешь?

— Иногда.

Он медленно обошёл меня, осматривая дерево. Его взгляд скользнул по царапинам у дупла. Потом вернулся ко мне.

— Тебе не холодно? Иди домой. На улице сейчас небезопасно. Могут собаки бродячие напасть.

Это была не забота. Это была угроза. Ясная и чёткая.

— Ладно, — сказал я и пошёл прочь, не оборачиваясь. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Он не пошёл за мной. Он остался стоять у дуба.

Я шёл домой, и мысли метались, как пойманные птицы. Они нашли тайник. Они выставили охрану. Значит, связь прервана. Мой «союзник» либо мёртв, либо в бегах. Я снова один. Всё, что у меня есть — это мама-тень, ключи от дачи и деньги в рюкзаке. И враги, которые теперь знают, что я не такой уж и безобидный.