Бесплатный фрагмент - Пепел Чикаго

Музыкальный пролог

Некоторые части этого романа писались под музыку.

Она не сопровождает сюжет и не иллюстрирует сцены.

Она задает ритм — тот, который остается между строк.

— Careless Love Blues — Bessie Smith

— Пролог

— After You’ve Gone — Marion Harris

— Сквозной лейтмотив романа

— Ain’t Misbehavin’ — Fats Waller

— Власть. Донован. «Погребок Диониса»

— Nobody Knows You When You’re Down and Out — Bessie Smith

— Падение

— Trouble in Mind — Bertha «Chippie» Hill

— Выживание

— St. James Infirmary — Louis Armstrong

— Смерть и принятие

Музыка не обязательна для чтения.

Но если она звучит — паузы становятся длиннее.

Книга не пропагандирует употребление наркотиков, психотропных веществ или каких бы то не было других запретных веществ. Автор категорически осуждает производство, распространение, употребление, рекламу и пропаганду запрещенных веществ. Наркотики - это плохо.

Пролог

Лето 1920 г.

Летний зной висел над городом плотной пеленой, превращая воздух в тягучий сироп. Один из самых перспективных агентов Бюро расследования, Брюс Баттерс, прижался к раскаленной кирпичной стене, чувствуя, как пот медленной змеей сползает по его спине. Воздух над складами дрожал от жары, смешивая запах гниющего зерна с кислым душком перебродившего сусла. Баттерс присел на корточки, снял перчатку и провел пальцем по свежей царапине на стальной двери склада.

— Там трое, — прошептал его друг и напарник, старый Кармайкл, — и я почти уверен, что это люди Аль Капоне.

Брюс не ответил. Он верил в цифры: сто семьдесят ящиков контрабандного виски, по данным осведомителя. Достаточно, чтобы посадить хоть самого черта.

— Бюро расследований! — его голос гулко разнесся по переулку, а нога выбила дверь. — Руки на виду!

Вспышка выстрела. Пуля ударила в кирпич над головой, осыпав лица детективов глиной и песком. Брюс ответил точным выстрелом — один из контрабандистов рухнул, хватая воздух ртом, как рыба.

Через несколько минут все было кончено. Лужи спирта, порох, смешанный с пылью, двое — в наручниках, третий — мертв. Брюс разбил топором ящик, бутылки с «настоящим шотландским» разлетелись по грязному полу.

— Вот и «сухой закон», — иронично усмехнулся Кармайкл, подбирая одну из целых бутылок. — Это пойло раньше стоило раза в три меньше. Интересно, сколько еще таких складов прямо сейчас охраняют наши же копы?

Брюс нахмурился.

— Они не могут охранять, они давали присягу.

— О, наивный… — прокряхтел Кармайкл и протянул ему бутылку. — Эти бутылки оплачены тем же, кто платит нам зарплату.

Один из задержанных, толстый итальянец с разбитым носом, прохрипел:

— Вы… даже не понимаете, с кем связались.

Хоть дверь и была выбита Брюсом, новоприбывшему важно было появиться эффектно. Ворота склада с грохотом распахнулись. На пороге стоял человек в безупречном иссиня-черном костюме в клетку — таком, какие носят только богатые актеры Голливуда — Мартин Донован, помощник мэра Чикаго, в окружении десятка полицейских.

— Агент Кармайкл, агент Баттерс, — улыбнулся он, поправляя галстук, — немного грязная, бессмысленная пальба, которая, разумеется, отразится на оценке вашей работы, но все же поздравляю.

— Спасибо, сэр.

— Жаль, конечно, мэр рассчитывал на эту партию для банкета, — заметил Донован, осматривая разбитые ящики. — Теперь к делу: арестованных придется отпустить.

— Что? — одновременно произнесли детективы.

— Они — свидетели по делу Капоне.

Брюс сжал кулаки. Донован тем временем помогал контрабандистам подняться, заботливо отряхивая их плечи.

— Вы понимаете, что они перепродают этот яд детям? Что они стреляли по агентам бюро! — взорвался Кармайкл.

— Я понимаю лишь то, что ты слишком громко причитаешь, агент, — холодно ответил Донован. — Отпустить их.

Кармайкл фыркнул.

— Как я вижу, мэр лично контролирует операцию?

Донован, едва сдерживая ухмылку, достал серебряный портсигар из кармана «свидетеля».

— Вы свободны, агенты.

Брюс не двинулся.

— У нас есть ордер.

— А у меня есть телефонный звонок вашему начальнику.

Тишина.

— Мы уходим, — наконец сказал Брюс.

На улице Кармайкл сплюнул:

— Ты видел его часы? «Golden Philippe». Полгода нашей зарплаты.

Брюс молчал. Его взгляд зацепился за черный «Кадиллак», который победоносно увозил Донована и тех, кто внезапно оказались важными свидетелями бесконечной погони за тварями, которые упиваются беззаконием.

— Ты все еще веришь, что мы что-то меняем? — спросил Кармайкл.

— Я верю в закон.

— Закон — это то, что пишут люди вроде него, — Кармайкл кивнул на бутылку в руке Брюса, которую тот неосознанно продолжал держать в руках. — Выпьешь?

— Нет. Поехали до моста. Надо решить, что писать в рапорте.

Брюс швырнул бутылку в стену. Стекло разлетелось на сотни осколков.

***

Поздний вечер. Доехав до железнодорожного моста, который за столько лет совместной службы стал для них местом, где можно поговорить наедине, не боясь лишних ушей, Кармайкл достал свою дешевую сигару и закурил. Внизу, в черной воде реки, отражались редкие звезды, рассыпанные серебряными монетами по масляной поверхности.

— Пойми, мой дорогой Брюс, — сказал старый детектив, прислонившись к гнилой балке, лицо его было усталым, с глубокими тенями под глазами, — мы ничего не можем изменить. Мы лишь дворники, которые должны подчищать улицы, не замечая дерьма в особняках власть имущих.

Где-то внизу плеснула рыба. Брюс бросил в воду смятый рапорт, написанный по пути — бумага всплыла на секунду и утонула.

— Если ты все еще веришь в закон, в систему, — хрипло произнес Кармайкл, — погляди вокруг. Этот мост построили лет тридцать назад. Тогда он был частью города. А теперь? — он стукнул каблуком своей туфли по прогнившей доске. — Все держится на честном слове и ржавых гвоздях. Кто-то вырвал заклепки и сдал их на металлолом. Я устал, Брюс…

Брюс взял сигару. Впервые закурил. Табак горчил на языке.

— Знаешь, в чем разница между ними и нами? — спросил Кармайкл, повернувшись в сторону городских огней. — Они играют в шахматы, а мы — пешки, которые думают, что участвуют в большой игре.

Он ободряюще хлопнул Брюса по плечу.

— У нас есть наш информатор — Мерфи. Может, он ферзь в этой партии.

Брюс кивнул.

Они молча курили, слушая, как мост скрипит под ветром. Где-то вдали завыла сирена — то ли приближаясь, то ли уходя. Впереди было несколько дней заслуженного отдыха, которые Брюс планировал отдать семье и уехать подальше от этой грязи.

***

Через два дня тело Кармайкла нашли под этим же мостом. В рапорте значилось всего два слова: «несчастный случай». Больше Брюс туда не возвращался.

Глава 1

Сентябрь 1920 г., Чикаго

Неприметное обшарпанное здание

на одной из таких же

неприметных узких улочек

Кабинет начальника поискового бюро

Потолок протекал. Капли падали в жестяную банку из-под персиков, выбивая дробь, похожую на далекие пистолетные выстрелы. Брюс Баттерс сидел, не шевелясь, и считал эти звуки — тридцать две капели, пока Торнтон, начальник Поискового бюро, чистил ногти перочинным ножом. Лезвие поблескивало тускло, выдавая глаза человека, слишком долго смотрящего в чужое грязное белье.

— Перевод — это не наказание, Баттерс, — нож звякнул о край стакана с мутной жидкостью. — Это перераспределение ресурсов. Не забывай, что наше бюро — не для всех. Слишком мало агентов, которые действительно смогут работать у нас. Ведь наше дело достаточно специфично.

Папка шлепнулась на стол, подняв облачко пыли. На потрепанной обложке жирными черными буквами: «Дело №447-К».

— «К» как Кармайкл? — Брюс не стал открывать.

— «К» как «закрой и забудь», — Торнтон произнес это с нажимом. — Чем быстрее ты поймешь, что наша задача не только знать все, но и вовремя забывать подчистую — тем лучше для тебя.

За окном проехал грузовик с бочками. Брюс понимал, что где-то в городе, несмотря на сухой закон, все еще варили самогон. Рев мотора заглушил капли, и Брюсу почудилось, будто он снова слышит тот выстрел, разорвавший тишину перед складом.

Торнтон протянул новое удостоверение. Кожаная кобура на его поясе скрипнула.

— Теперь ты «тайный агент по розыску», — губы Торнтона растянулись в подобие улыбки. — Пропавшие дети. Интрижки жен. Украденные часы, — он аккуратно положил нож в ящик. — Никаких складов. Никаких Капоне. Никаких следов.

Брюс взял удостоверение. Снимок в нем был давний — еще до перемен.

— Думаю, тебе стоит познакомиться с остальными, — сказал Торнтон, прищурив глаза. — Я наслышан о тебе. Поверь, досье собирал лично я, и стоило мне немало усилий засунуть твою задницу именно к нам, а не в транспортный отдел, где тебя уже ждали. Покажешь себя — получишь то, что тебя не разочарует. Твое первое дело на столе. Все вопросы — через секретаря.

Пауза. Взгляд Торнтона еще несколько секунд сверлил Брюса. — Свободен, детектив.

***

Коридоры Поискового бюро напоминали кишки — узкие, извилистые, пропахшие спертым чернильным воздухом, вязнувшим в легких. Окна, заколоченные грубыми досками, не пропускали ни луча дневного света. В редких просветах между плесневеющими стенами дрожали желтые пятна ламп.

Общий кабинет встретил Брюса клубами сигаретного дыма и хриплым смехом, больше похожим на кашель умирающего. Полумрак царил здесь, как старый, но все еще властный хозяин. Трое детективов кучковались у окна, перебрасываясь потрепанными картами — их лица терялись в дымной завесе. Четвертый — рыжий, с оспинами на щеках, будто изъеденный оспой или пулями, — разбирал на столе «Кольт». Он, не глядя, поднял голову и произнес:

— О, смотрите-ка, герой складов пожаловал!

Карты застыли в воздухе. Один из детективов прищурился, выпустив струйку дыма в сторону Брюса.

— Говорят, ты троих людей Капоне к праотцам отправил, — продолжил рыжий, проводя пальцем по стволу. — Только вот Капоне-то на свободе, да?

— Да, впрочем, как и остальные, кого он поймал, — отозвался кто-то из тени. — Только одному не повезло — слишком меткий оказался стрелок.

Брюс молча прошел к свободному столу. Дерево столешницы было покрыто десятками царапин, кругами от стаканов и темными пятнами, втертыми в древесину — кровь, виски или чернила, кто знает.

— У нас тут, новичок, не стреляют, — рыжий щелкнул затвором. — Если только по бутылкам.

— Значит, тебе повезло. Бутылки хоть не стреляют в ответ, — тихо, но отчетливо ответил Брюс.

Один из детективов фыркнул, другой сплюнул в жестяную урну. Промахнулся. Слюна медленно стекала по ржавому борту.

Внезапно дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнула Мэйбл — секретарша с руками тоньше папиросной бумаги и глазами, в которых давно погас свет. Она двигалась бесшумно, словно боялась разбудить что-то, спящее в стенах.

— Ваш первый случай, — мягко и кратко произнесла она. В ее взгляде плавала тень, которую Брюс позже будет видеть у всех, кто годами задерживался в этом здании. — Жена сенатора Лоринга. Кажется, она…

— Потерялась, — закончил за нее кто-то из угла. В голосе прозвучала насмешка, приправленная усталостью.

Брюс развернул дело. На первой странице — фотография женщины в шляпе с вуалью. Лицо тонкое, бледное, словно высохшее на городском ветру, подбородок острый, губы сжатые, но не от надменности — скорее, от тревоги. Пальцы, сжимающие сумочку, хрупкие и аккуратные, как у тех, кто вырос вдали от грязных улиц Чикаго. В позе — собранность: плечи расправлены, взгляд прямой, будто даже перед камерой она не позволила себе опустить голову.

— Красотка, — хрипло отметил рыжий, внезапно оказавшийся за его плечом, который позже представился Салливаном. Его дыхание пахло забродившим виски. — Такие просто так не пропадают.

Он окинул снимок еще раз, и в его поджарых, прокуренных глазах мелькнуло что-то человеческое. Не жалость — понимание.

— Лоринг — жирный кот, — прошипел он, понизив голос. — Половина полиции на его жаловании. Если жену сенатора действительно увели — это не уличные недоноски.

Салливан шагнул назад, потом резко вытащил руку из кармана и швырнул на стол пулю:

— Держи сувенир. Повторюсь: у нас тут не стреляют, но иногда — попадают.

Пуля покатилась по дереву, оставляя жирный след от оружейной смазки. Она почти упала на пол, но Брюс успел поймать ее на лету. Металл отдал липким холодом, напомнив детективу кровь на морозе.

Где-то в вентиляции шумно скреблась крыса. За окном продолжал жить Чикаго — грязный, шумный, равнодушный.

Глава 2

Сентябрь 1920 г., Чикаго

Поздний вечер того же дня

Дорога на окраине города

Фары «Форда» Тюдора мягко освещали дорогу, выхватывая из темноты то бархатистый мох на обочине, то стволы деревьев, отливающие в свете фар теплым медным отблеском. Брюс неторопливо крутил руль, объезжая лужи, а машина покачивалась на ухабах, будто убаюкиваемая неровностями дороги. Скрип старых рессор напоминал тихую песню.

— Ты уверен, что не хочешь переночевать у родителей? — Мэри укутала Лору пледом, и девочка, прижавшись к окну, смотрела, как за стеклом проплывают тени ветвей, рисующие узоры на ночном полотне.

— Мы успеем, завтра предстоит трудный день, — улыбнулся Брюс, слегка прибавляя ходу.

Лес расступался перед ними, пропуская машину вглубь, где между стволами мерцали огоньки светлячков, а где-то вдалеке, в самой чаще, слышался аромат хвои и сладковатое дыхание папоротников.

Лора, его одиннадцатилетняя дочь, прильнула к окну, оставляя на стекле мокрые отпечатки.

— Пап, смотри! Там кто-то есть!

Брюс выжал педаль тормоза, и они вместе вышли осмотреть лежащий на обочине маленький комочек. Пушистая шерсть цвета спелой пшеницы слиплась в грязные соломенные сосульки, а бочкообразный щенячий животик, который должен быть круглым от молока, сейчас втянулся, обнажая каждое ребро. Левая передняя лапка неестественно подгибалась, оставляя на мокрой земле жалкий след. Когда он скулил, из-под отвисшей губы вытекала тонкая ниточка слюны, смешиваясь с дождевой водой в грязной лужице под мордой.

— Он поранился, — прошептала Лора.

Брюс вздохнул.

— Таких в Чикаго тысячи, солнышко.

— Но этот — прямо перед нами.

Щенок попытался подняться. Упал.

— Ну и вид у тебя, дружок, — пробормотал Брюс, наклоняясь.

— Паап? Он не выживет тут один, — сказала Лора не по-детски серьезно.

Брюс еще раз посмотрел на щенка, его большие карие глаза — те самые, что у взрослых собак светятся умом и добротой, были непропорционально огромными на исхудавшей мордочке.

Брюс присел рядом, щенок отчаянно дернулся навстречу, пытаясь лизнуть его руку. Брюс посмотрел на жену. Мэри молча кивнула. Через минуту щенок сидел у Лоры на коленях, завернутый в старую куртку Брюса. Он дрожал, но не сопротивлялся, лишь изредка тычась носом в ее ладонь.

— Он совсем легкий, — прошептала девочка. — Как игрушечный.

Съезжая с обочины, в зеркале заднего вида Брюс заметил, что за ними проследовал автомобиль, не включая фар в темноте.

— Держи его крепче, — пробормотал Брюс, сильнее нажимая на педаль газа.

***

Дом Баттерсов был небольшим. Выцветшая синяя краска, скрипучее крыльцо. Крошечная прихожая с вешалкой из темного дуба и кривым зеркалом в потускневшей бронзовой раме. Из прихожей дверь вела в сердце дома — гостиную с камином, где сейчас тлели угли, отбрасывая дрожащие оранжевые блики на пол. Перед ним лежал большой лоскутный половик из старых платьев, сшитых в геометрические узоры — работа бабушки Мэри. Главным троном в этой комнате было плюшевое кресло-качалка с провалившимся сиденьем и потертыми подлокотниками. Рядом — скромный диван, застеленный домотканым пледом цвета охры. На комоде царил граммофон с медным раструбом, похожим на сказочный цветок. Мэри запустила его, и по комнате поплыли томные, обволакивающие звуки «West End Blues» King Oliver’s Creole Jazz Band. Медленная, глубокая труба и плавный ритм идеально аккомпанировали дождливому вечеру.

На кухне, отделенной аркой, бурлил кастрюль с куриным супом. Стол, застеленный клеенкой с гжельской росписью, украшали лиловые сухоцветы. Занавески в мелкий цветочек, отстиранные до мягкой белизны, открывали вид на темную, мокрую улицу.

Большая спальня на втором этаже, где жили Брюс и Мэри, была аскетична: широкая кровать, скромный туалетный столик, тумбочка с лампой и книги, которые Мэри читала на ночь. Маленькая комната Лоры вмещала все, что нужно одиннадцатилетней девочке — узкую кровать, покрытую стеганым одеялом, стол для уроков и полку, где плюшевые игрушки соседствовали с коллекцией речных камней и стеклышек. На стене висела карта Чикаго, на которой Лора цветными булавками отмечала маршруты, о которых рассказывал отец.

И над всем этим, над потрескиванием углей в камине и тихим хрипловатым голосом граммофона, витал дух дома — небогатого, но непоколебимого, где каждая вещь была на своем месте и хранила след любви и ежедневного труда. Он был их крепостью. Их тылом. И сейчас, когда Мэри зажгла лампы, а Лора бегала вокруг с полотенцами, он казался самым теплым местом на земле.

Щенка вымыли в тазике. Вода была черной.

— У него блохи, — констатировала Мэри.

— И он хромает, — сказала Лора.

— И один глаз плохо видит.

— Зато второй — отлично, — улыбнулся Брюс.

Щенок сидел посреди кухни, мокрый, жалкий, и вдруг… вильнул хвостом.

Лора рассмеялась.

— Он же совсем не злой!

— Значит, будем оставлять? — спросила Мэри, глядя на мужа.

Брюс вздохнул.

— Только если он не будет гадить в доме.

— Он же не будет, правда? — Лора прижала щенка к себе. Тот лизнул ее в нос.

Мэри улыбнулась.

— Значит, нужно имя.

Они перебрали кучу вариантов. «Пират» — из-за одного прищуренного глаза. «Счастливчик» — потому что выжил. «Босс» — потому что уже вилял хвостом, как хозяин положения. В конце концов, остановились на «Счастливчике».

Пока Мэри и Лора обустраивали щенку лежанку из старого одеяла, Брюс разместился на крыльце и закурил, вглядываясь в темноту. Дождь уже стихал.

И тут он замер — в конце переулка, под сломанным фонарем, стояла черная машина. Капот был вмят, на лобовом стекле сверкали трещины, расходящиеся звездой, как от пули. Неужели это следы с того склада?

Дверь скрипнула за его спиной. Мэри протянула стакан лапсанга — дымного, смолистого чая с нотками костра. Редкая роскошь, привезенная из Китая, которую семья детектива могла позволить себе в особенные моменты.

— Для мужа, который сегодня спас целый мир, — улыбнулась она, присаживаясь на ступеньку рядом.

— Мир — это щенок весом в пять фунтов?

— Для Лоры — да.

Они помолчали.

— Ты опять не зашел в дом родителей, — тихо сказала Мэри.

Брюс сжал стакан.

— Там везде он. Его трубка на полке. Его смех в стенах. Даже, черт возьми, пепельницы…

Голос сорвался. Мэри положила руку ему на запястье — легкое прикосновение, которое держало крепче наручников.

— Он был твоим другом. Не вини себя.

— Я был за рулем в тот день, Мэри. Я мог…

— Ты мог ничего, — она повернула его лицо к себе. В ее глазах, этих теплых, как кофе на рассвете, глазах, не было ни капли сомнения. — Отец выбрал эту работу сам. Как и ты. И если бы он услышал, как ты сейчас говоришь…

— Он бы назвал меня сентиментальной бабой, — хрипло рассмеялся Брюс.

— И добавил бы, что ты стреляешь, как слепой старик, — улыбнулась Мэри. — Знаешь, что он сказал мне в день нашей свадьбы?

Брюс поднял бровь.

— «Если этот болван когда-нибудь забудет, какой он счастливчик — напомни ему, что у меня ключ от сейфа с его грехами».

Брюс фыркнул, вспоминая, что в сейфе лежала лишь бутылка любимого виски Кармайкла и фотография их первой серьезной облавы.

— Проклятый старый хрыч…

— Он любил тебя, Брюс. Как сына. И последнее, что он хотел бы — это видеть, как ты грызешь себя.

Резкий автомобильный гудок оглушил тихую улицу. Они оба вздрогнули.

— Заходи внутрь, — строго сказал Брюс.

— Что-то не так?

— Просто… закрой шторы на ночь. И проверь замки.

Мэри посмотрела на него — долго, внимательно, как только могут смотреть жены тех, кто носит оружие. Потом кивнула:

— Не задерживайся.

Когда дверь закрылась, Брюс достал пистолет. Черный автомобиль все еще стоял под фонарем.

***

Пистолет в руке Брюса был холодным и привычно тяжелым. Шаг. Еще шаг. Мокрая подошва прилипала к асфальту с тихим чавканьем. Черный автомобиль стоял неподвижно, его фары погашены, но в салоне слабо тлела сигарета.

— Выходи! — голос Брюса прозвучал резко, как щелчок затвора.

Окно машины опустилось, выпустив клубы сизого дыма. В полумраке за рулем сидел рыжий Салливан — тот самый, что утром бросал пулю на его стол.

— Расслабься, Баттерс, — он щелкнул языком, выдыхая дым колечками. — У нас такая традиция — проверять новичков на прочность. Но ты… — Салливан перевел взгляд на пистолет и снова затянулся, — похоже, и сам в состоянии напугать призраков.

Брюс не опустил оружие.

— Ты мог просто постучать в дверь.

— А ты мог быть более дружелюбным в конторе, но вот мы здесь, — Салливан швырнул окурок в лужу. — Садись. Поговорим.

Брюс колебался секунду, затем резко дернул дверцу и сел.

— Если это шутка, она несмешная.

— Шутки? — Салливан фыркнул. — В нашем бюро не шутят. Но… я тут подумал — зачем нам враждовать? Ты меткий, я — кладезь подпольной информации. Могли бы друг другу пригодиться.

Он потянулся к бардачку, и Брюс мгновенно насторожился, но Салливан лишь достал потрепанную папку.

— Твой первый «пропавший кейс». Жена сенатора Лоринга. Думаешь, она просто сбежала от мужа?

— Думаю, тебе стоит говорить быстрее, — произнес Брюс, не отрывая пронизывающего взгляда от коллеги.

Салливан хрипло рассмеялся.

— Ладно, ладно. Сенатор — грязная мразь. Бьет ее, держит взаперти, но она не простушка. У нее были… связи.

— Какие связи?

— Ты слышал про «Погребок Диониса»?

Брюс нахмурился. Это было название подпольного клуба, где сливки чикагского общества развлекались с кокаином, женщинами и прочими «радостями» Сухого закона.

— Она там бывала?

— Каждую неделю. А потом исчезла. Но вот что интересно… — Салливан понизил голос. — В ночь ее пропажи «Погребок» посетил сам Донован.

Брюс почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты к чему клонишь?

— К тому, что если начнешь копать — упрешься в людей, которых даже Торнтон боится.

Брюс молчал. Захватив папку с фотографиями, он вылез из салона, постоял секунду, обдумывая сказанное, и повернулся к открытому окну.

— Почему ты мне это рассказываешь?

Салливан завел двигатель.

— Шоана Лоринг — моя сестра, — лицо Салливана стало в миг каменным. — Я отстранен от ее поисков, а ты… если то, что о тебе говорят, правда — ты не остановишься.

Он резко дал газ, и машина рванула вперед, оставив Брюса с одной только мыслью в голове: «Погребок Диониса». Туда ему и нужно.

Глава 3

Сентябрь 1920 г., Чикаго. Полночь

«Погребок Диониса»

Вывеска «Аптека доктора Эмбри» мигала желтым неоном, освещая грязные улицы города. Брюс толкнул дверь, звякнув колокольчиком. За прилавком, среди банок с формальдегидом и высушенными змеями, сидел человек в пенсне. Его пальцы, похожие на бледных пауков, перебирали бутылочки с мутными жидкостями.

— Рекомендация от мистера Филлипса, — буркнул Брюс, положив на пыльную стойку серебряный доллар, лежавший в той самой папке, которую ему вручил Салливан.

Аптекарь поднес монету к единственной лампе, наблюдая, как свет перебирает на лицевой стороне доллара гравировку «DS» вместо стандартной «1904» под профилем Свободы.

— Добро пожаловать в «Погребок Диониса», агент… — расплылся в улыбке старик, — хотя сегодня вечером вы вряд ли будете агентом, — он нажал скрытую кнопку, и стеллаж с ядами плавно отъехал в сторону, открывая лестницу, освещенную красными фонарями.

Спустившись внутрь, Брюс почувствовал ни с чем не сравнимую густоту опиумного дыма, смешанного со сладковатым привкусом цветущего ладана, ириса и сандалового дерева. Хрустальные люстры, украденные из какого-то закрытого театра, бросали блики на бархатно-красные стены, расписанные золотыми фресками в стиле ампир. На сцене полуголая девушка с тростью напевала что-то похабное.

Брюс протиснулся к барной стойке, где тощий бармен с татуировкой змеи на шее наливал в бокалы жидкость, похожую на мочу.

— Кофе.

— Ха! — Бармен шлепнул перед ним мутную жижу. — Пять баксов. За «бодрость духа».

Кофе пахло кокаином. Брюс отодвинул чашку.

— Ищу девушку. Блондинку. Высокую. В последний раз была здесь две недели назад.

Бармен внезапно заинтересовался пятном на стойке.

— Не припоминаю.

— Может, вспомнишь за десятку? — Брюс положил на столешницу смятую купюру.

Бумажка исчезла под стойкой.

— За десятку я могу лишь временно оглохнуть, — бармен пододвинул чашку к себе и, помедлив секунду, отхлебнул. — Но вот Луиза, — он кивнул на певицу, — у нее память, как у шимпанзе. Жди, когда закончит петь и сядет вон за тот столик в углу.

Луиза разместилась в зале так, будто пряталась от публики. Ее голубые глаза были неестественно расширены опиатами, а на запястье красовался свежий синяк в форме пальцев. Ее фарфорово-бледная кожа всем видом намекала на отсутствие возможности видеть свет.

— Ты не похож на клиентов этого заведения, — произнесла Луиза, когда Брюс подсел.

— Шоана Лоринг. Что тебе известно о ней? — сухо спросил детектив.

— Ты из сысков? — она затянулась через мундштук сигареты, выпуская дым. — Почему тебя вообще должно волновать, что случилось с этой богатой сучкой?

— Это скальпель, — Брюс кивнул на шрам Луизы, который не смог скрыться даже под гримом и полумраком. — Ты можешь дальше делать вид, что ничего не знаешь, а можешь помочь. Выбор за тобой.

Мгновенно изменившись в лице, певица нервно провела рукой по шее.

— Шоана сегодня приходила вместе с этим ублюдком Донованом, но практически сразу они ушли в комнату для особых гостей.

— Где она?

— За зеркалом. Но туда без приглашения…

Она показала направление. Брюс обернулся, двое крепких мужчин в костюмах наблюдали за ними. Не успев сделать и шага к тайному ходу, детектив почувствовал на себе огромную, звероподобную руку.

— Новые гости должны быть представлены!

— Он со мной, — нервно засмеялась Луиза.

Мужчина поднял бровь, изучая Брюса. Взгляд скользнул по его слишком дешевому костюму, слишком честным глазам и слишком напряженным рукам.

— С тобой? — он громко рассмеялся. — Милая Лу, ты же знаешь правила!? Дикие должны быть… одомашнены.

Что-то холодное и твердое уперлось в спину Брюса.

— Не двигайтесь, пожалуйста, — прошептал кто-то сзади. Голос звучал почти вежливо.

Луиза быстро подошла, положила руку мужчине на грудь:

— Он новый поставщик. Из Канады. Виски.

Тот застыл, медленно кивнул, сделал шаг в сторону, жестом приглашая пройти.

— Почему же сразу не сказала? Мистер Донован как раз обсуждает новый контракт.

***

Когда дверь за зеркалом закрылась, оставив их одних в коридоре с кирпичными стенами, Брюс схватил Луизу за запястье.

— Почему? — его голос был тише шепота, но жестче стали. — Ты знаешь, что будет, если он поймает тебя на лжи?

Луиза выдернула руку, поправила сползшую ленту на плече.

— Оглянись, что ты видишь? — она закурила новую сигарету, пальцы дрожали.

В дальнем углу подвала, за шторами с зеленой вышивкой, стояли три клетки. Не тесные собачьи конуры, а массивные железные конструкции, какие используют в цирках для хищников.

Первая клетка была обита внутри красным бархатом, словно дорогой футляр. На полу — смятые шелковые подушки, серебряное ведро для туалета. Вторая клетка представляла собой голый металл без каких-либо украшений. Решетки покрывали царапины — некоторые свежие, другие старые, уже покрытые ржавчиной. Но хуже всего была третья клетка. Она была меньше других и висела на цепях под потолком.

— Там держат «дичь» перед охотой. В прошлом месяце там сидела моя сестра.

Брюс замер.

— Они называют это «контрактом», — взгляд Луизы стал абсолютно стеклянным. — Долги отыгрываешь в покер. Если не можешь заплатить — становишься ставкой. А если проиграешь себя…

Брюс сжал кулаки.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты первый, кто ищет Шоану не ради денег, и первый, кто не опустил глаза при виде шрама. Все прекрасно понимают, чьих это рук дело.

— Донован должен ответить за все, — настойчиво произнес Брюс.

— И потому, что если ты их остановишь… Я хочу увидеть, как Донован умрет. Лично, — она выпрямилась и указала на дверь в конце коридора. — Он там, вместе с Шоаной.

— Я должен попросить тебя продолжить работу здесь, по крайней мере в ближайшее время, — лицо Брюса было сосредоточено как никогда. — Кто-то должен быть моим информатором.

— Тогда постарайся не умереть раньше времени, детектив, — бросила Луиза и ушла на сцену.

Брюс остался один на один с дверью в кабинет Донована.

Глава 4

Сентябрь 1920 г., Чикаго. За полночь

Кабинет Донована

Дверь в кабинет Донована была массивной, дубовой, с медными вставками, которые даже в полумраке подземелья отливали тусклым золотом. Брюс толкнул ее плечом — она поддалась с тихим стоном, будто нехотя впуская его в самое логово зверя.

Кабинет тонул в сизом мареве сигарного дыма, сквозь который пробивался слабый свет единственной лампы под темно-красным абажуром. Стены, обитые тканью, поглощали звуки, превращая каждый шаг в шепот.

За столом сидел Донован. Он напевал. Тихо, почти ласково, как колыбельную — старую песенку, которую Брюс слышал когда-то в дешевых кабаках, только переделанную на свой лад. Его голос был мягким, но в нем дрожала какая-то надтреснутая нота, будто внутри этого человека что-то давно сломалось, но он все еще притворялся целым.

— There is a house in Chicago, They call the Den of Dionysus…

(…есть в Чикаго дом один, известный как погреб Диониса…)

Пальцы Донована с их безупречно подстриженными ногтями медленно выстукивали ритм по стеклу бокала. В нем плескался коньяк — темный, как старая кровь.

— And it’s been the ruin of many poor peoples, And me, oh God, I’m one…

(…он много несчастных людей загубил, и меня, о Боже, и меня…)

Он поднял глаза. И Брюс понял, что ошибался. Донован не был типичным коррумпированным чиновником, не был даже обычным монстром. Он был сумасшедшим. Безумие светилось в его глазах — не яростью, не злобой, а чем-то куда более страшным: абсолютной, ледяной пустотой. Как у человека, который давно перестал видеть разницу между добром и злом, между жизнью и смертью.

— Агент Баттерс… — он растянул губы в улыбке, и она была такой же ненастоящей, как нарисованные окна за его спиной.

Брюс не стал садиться. Его скулы играли, но тело оставалось каменным.

— Где Шоана Лоринг?

Донован наклонил голову, как бы рассматривая его под другим углом, откинулся в кресле и потянулся к сигаре.

— Ах, Шоана… — он закурил. — Знаешь, Брюс, ее муж, сенатор Лоринг, — страстный игрок. И, увы, не слишком удачливый, — Донован постучал пеплом по краю пепельницы. — В прошлый четверг он поставил на кон все: деньги, дом… жену. И проиграл. Но, если хочешь, я могу отпустить ее. Сегодня же.

Он сделал паузу, изучая реакцию Брюса.

— Но? — процедил детектив.

Помощник мэра встал, медленно обходя стол. Его тень, искаженная красным абажуром, плясала на стене, как демон.

— Но сначала давай поговорим о тебе, Брюс. О том, как ты вломился в мой клуб. Как ты допрашивал моих людей, — он внезапно резко хлопнул ладонью по столу. — Как ты посмел?

Тишина.

Донован снова засмеялся, но теперь в его смехе не было ничего человеческого.

— Ты думаешь, ты первый, кто пытался меня остановить? Ты даже не второй. И не десятый, — он потянулся к столу, достал фотографию. — Знакомы?

Брюс узнал его сразу. Кармайкл. Его тело лежало под мостом, глаза застыли в последнем удивлении.

— Он тоже верил в закон. Пока не понял, что закон — это я.

Донован бросил фотографию обратно на стол.

— Но ты… ты особенный, Брюс. Ты не просто веришь в закон. Ты веришь, что можешь его вершить.

Он подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком, коньяком и чем-то еще — чем-то химическим, лекарственным.

— Пойми одну вещь, — Донован снова изменился. Теперь от него источала ясность и спокойствие. — Ты залез не в свое дело. «Погребок Диониса» — это не просто подпольный клуб. Это место, где решаются судьбы. Где начальник полиции пьет с судьями. Где сенаторы проигрывают жен. Где люди вроде тебя исчезают. Ты думаешь, ты борешься со мной? Я лишь посредник. За мной — система. И если ты продолжишь совать нос туда, куда не следует…

Он резко швырнул на стол фотографию. Семья Брюса. Жена. Дочь.

— Ты умрешь героем. А они — просто несчастным случаем.

Тишина. Брюс не шевелился, но внутри все кричало.

— Почему ты просто не прикажешь меня убить?

Донован рассмеялся.

— Потому что ты мне нравишься, Брюс. Этому городу нужен же хотя бы один честный коп. Идеалист, ни разу не бравший взятки, я знаю о тебе все.

Он снова сел за стол и скрестил руки.

— Вот твой выбор: уходи сейчас — и Шоана вернется домой. Продолжишь копать — и я сломаю тебе жизнь по кусочкам.

Донован повернулся, и в его глазах не было ни капли блефа.

— Что выбираешь, детектив?

Брюс медленно поднял глаза от фотографии. Его лицо было непроницаемо, но внутри бушевала буря.

— Допустим, я соглашаюсь. Как я могу быть уверен, что Шоана вернется живой?

Донован улыбнулся, словно ждал этого вопроса. Он потянулся к телефону на столе и набрал номер, не сводя с Брюса взгляда.

— Приведите ее. Да, сейчас.

Он положил трубку и развел руками:

— Видишь? Я человек слова.

Минуту спустя дверь открылась, и в кабинет вошла Шоана.

Ее глаза, широкие от страха, метнулись к Брюсу, ища спасения.

— Миссис Лоринг, — Донован вежливо кивнул, — Вы свободны. Мой человек отвезет вас домой.

Шоана открыла рот, чтобы что-то сказать, но Донован поднял палец:

— Ни слова, дорогая. Не портите момент.

Он нажал кнопку на столе, и дверь снова открылась — на пороге стояли два охранника.

— До свидания, миссис Лоринг.

Когда дверь закрылась за ней, Донован повернулся к Брюсу:

— Доволен?

Брюс молчал.

— Теперь твоя очередь.

Брюс кивнул:

— Я понял правила.

Донован рассмеялся:

— Отлично! Тогда считай, что мы заключили джентльменское соглашение.

Он протянул руку.

Брюс посмотрел на нее, затем — в глаза Доновану.

— Но запомни: если с моей семьей что-то случится…

— Ты не понял меня, — Донован посмотрел совершенно пустым взглядом. — Это не предупреждение, это обещание.

Брюс развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Глава 5

Сентябрь 1920 г., Чикаго

Утро следующего дня

Дом Баттерсов

Утро в Чикаго выдалось серым и влажным, словно город потел от стыда за то, что творилось в его подворотнях за прошедшую ночь. Брюс сидел на крыльце своего дома, потягивая кофе, который уже остыл и стал горьким, как его мысли. В руке он вертел монету с гравировкой DS — пропуск в ад, который теперь жег карман.

Из тумана вынырнула фигура. Салливан. Не тот насмешливый рыжий дьявол из бюро. Этот Салливан шел медленно, сгорбившись, будто за ночь постарел на десять лет. Глаза — красные, как бы всю ночь тер их пеплом.

— Брюс.

Он остановился в двух шагах, сжал кулаки, разжал. Потом неожиданно схватил Брюса за плечи — не для драки, а чтобы устоять на ногах.

— Спасибо.

Это прозвучало хрипло, почти неловко. Брюс не ответил. Поднял взгляд.

— Она жива. Этого достаточно.

Салливан сглотнул ком в горле, сел рядом на ступеньку.

— Она не говорит. Вообще. Ни слова, — он провел рукой по лицу. — Как ты это сделал? Что он хотел?

Брюс посмотрел на монету в своей ладони.

— Он отпустил ее просто так? Не верю. Что он взял взамен? — прошептал Салливан.

Брюс встал, закинул монету в карман.

— Не твоя проблема.

Салливан вдруг схватил его за рукав.

— Я в долгу. Понимаешь? Я… — он замялся, потом выдохнул, — это вообще не было твоим делом…

Брюс медленно повернулся.

— Я догадался.

— Я не мог пойти сам. Он бы сразу…

— Убил, — Брюс закончил за него. — А меня — нет. Потому что я и моя вера в закон новая игрушка для этого психа.

Салливан кивнул, не поднимая глаз.

— Значит, мой труп в подворотне — это приемлемая цена? — спросил Брюс.

Салливан вдруг рванул вперед, схватив Брюса за рукав.

— Я в долгу. Но если ты думаешь, что Донован закончил с тобой… — он сунул руку за пазуху и швырнул на крыльцо потрепанную записную книжку. — Это все, что я успел собрать за пять лет. Там адреса, имена, цифры. Теперь твое.

Брюс взял книжку и, раскрыв на случайной странице, увидел фамилию Торнтона и даты его визитов в «Погребок». Страницы были испещрены пометками, некоторые — в коричневых пятнах.

— Почему сейчас?

— Потому что теперь ты в игре, — Салливан повернулся уходить, но бросил через плечо: — пешка, которая начинает видеть доску целиком.

Попрощавшись, Салливан ушел.

Брюс было зажег сигарету, но так и не поднес ее ко рту. «Ты в игре», — повторились в его голове слова Салливана.

Игре, где правила пишут такие, как Донован. Где закон — это фикция.

Но почему он все еще держался за эту веру?

Пальцы сами потянулись к жетону в кармане — потертому, с выгравированным номером 2287. Последним, что осталось от «него».

Воспоминание ударило, как пуля в лоб:

Чикаго, 1896 год. Пожар на фабрике «Гаррисон». Семилетний Брюс прижался к матери, наблюдая, как из адского пламени вырываются люди с обугленной кожей. И тогда — он, полицейский №2287, бросился в огонь, когда даже пожарные отступили. Вынес ребенка на руках, его мундир пылал, как крылья ангела. «Не бойся, парень, — хрипел он, уходя. — Мы служим, чтобы помогать всем слабым во имя закона и порядка». Это были его последние слова. С ними он передал свой жетон Брюсу.

Он сжал его так, что металл впился в ладонь.

«Ты веришь в закон?» — спрашивал Кармайкл. «Верю», — отвечал Брюс. — «Почему?» — «Потому что иначе тот коп сгорел зря».

Щенок на крыльце взвизгнул — Лора нечаянно наступила ему на лапу. Брюс вздрогнул, возвращаясь в настоящее.

— Прости, Счастливчик! — девочка прижала щенка к груди, а тот тут же лизнул ее в нос.

Брюс медленно разжал пальцы. Медальон остался цел. «Мы здесь, чтобы помогать». Но теперь он понимал: чтобы спасти хоть что-то в этом городе, иногда закон приходилось ломать.

Глава 6

Сентябрь 1920 г., Чикаго

Кабинет начальника поискового бюро

Торнтон сидел за столом, разбирая бумаги, но по тому, как напряглись его плечи, когда Брюс вошел, было ясно — этот разговор готовился заранее.

— Закрой дверь.

Брюс толкнул ее ногой. Дерево глухо замкнулось.

Торнтон, отложив сводки, переплел руки, фокусируя взгляд на Брюсе.

— Ты знаешь, сколько лет я выстраивал работу этого бюро? — спросил он неожиданно. Голос был спокоен, но в нем тянулись нотки недосыпа и нервозности. — Пятнадцать. Вот уже пятнадцать лет я выбиваю финансирование, подбираю людей, закрываю глаза на… многое.

Он поднял на Брюса взгляд. Впервые за все время — без злости. С усталым пониманием.

— И за один вечер ты поставил под удар все.

Брюс потупился.

— Донован позвонил лично, — Торнтон потянулся к графину, наполнил стакан. Не виски — простой водой. — Он просил твоей головы. Буквально. Если ты хотя бы еще раз окажешься у него под ногами.

Он откинулся в кресле, и вдруг его лицо стало еще старше — морщины резче, тени под глазами глубже.

— Ты думаешь, я не знаю, что там творится? — тихо спросил он. — Знаю. Каждую пятницу я сижу в том проклятом «Погребке», улыбаюсь, пью их коньяк. А потом иду в туалет и блюю.

— Почему?

— Потому что иначе они придут за моим сыном, — Торнтон достал из ящика фотографию: молодой мальчик в школьной форме. — Он учится в Швейцарии. Донован оплачивает его учебу. Нет, это не взятка, Баттерс. Это ошейник.

Он швырнул снимок на стол.

— Так что да. Я беру их деньги. Закрываю их дела. И да, я подонок, — Торнтон внезапно ударил кулаком по столу. — Но пока я здесь — хоть кто-то еще может работать по совести!

Тишина. Брюс медленно выдохнул.

— Что мне делать?

— Жить. Работать, — он поднял глаза. — А когда-нибудь… если доживешь… может, и дождемся времен, когда можно будет дышать свободно.

Он протянул Брюсу новое дело — обычное, скучное. О пропаже серебряного сервиза.

— На сегодня хватит геройств. Отныне получаешь дела непосредственно от меня.

Брюс взял папку.

— Сэр…

— Вали уже, Баттерс.

Дверь закрылась. Торнтон остался один — с фотографией сына.

***

Чикаго, 8:17 утра

Угол Мичиган-авеню и 12-й улицы

Брюс прижал газету «Трибьюн» к лицу, притворяясь спящим бродягой. Сквозь прорезь в третьей колонке он видел вход в «Гранд-отель», где по данным бюро скрывался Альберт Моррисси — мелкий мошенник, укравший серебряный сервиз у жены судьи. Обычное дело. Обычный день. В пяти шагах от него, в пахнущем дешевым одеколоном костюме клерка, сидел Салливан.

— Он выходит, — пробормотал Салливан, поднося горошину ко рту.

Брюс не шевельнулся. Только слегка наклонил газету.

Из дверей отеля вышел мужчина в котелке и клетчатом пальто — Моррисси. Он озирался по сторонам, нервно поглаживая карманы.

8:23. Первая смена.

У фонаря закурил «дворник» (агент Браун). Через минуту он начал медленно подметать тротуар, перемещаясь вслед за Моррисси.

8:37. Перехват.

На углу Моррисси сел в трамвай. В тот же момент со скамейки поднялась «старуха» и вошла в вагон через другую дверь. Брюс и Салливан пересели в заранее приготовленный грузовик с надписью «Свежие устрицы».

— Ты веришь, что этот идиот действительно сплавил серебро за пять процентов стоимости? — проворчал Салливан, заводя мотор.

Брюс едва заметно поправил воротник — сигнал для другого агента, который изображал продавца газет на следующем перекрестке.

9:15. Обмен.

Моррисси вышел у ювелирной лавки в итальянском квартале. Через окно было видно, как он что-то показывает хозяину — вероятно, последнюю ложку из сервиза.

— Готовьтесь, — Брюс нажал три раза на клаксон.

По тротуару зашагала «гувернантка» с коляской. В коляске лежал фотоаппарат.

9:47. Задержание.

Когда Моррисси вышел с деньгами в конверте, его встретили двое полицейских.

— Мистер Моррисси? — один из них улыбнулся. — Кажется, вы уронили это.

Он протянул серебряную ложку с гравировкой «Семье Миллер от мэра Чикаго, 1912».

— Я… это не…

— Сохраните для суда, — сказал второй полицейский, надевая наручники.

Брюс отвернулся. Тоже мне, нашли козла отпущения. Надеюсь, эта мразь с мэрии будет довольна, — не переставала свербеть мысль.

Дело закрыто.

***

Чикаго, 11:30

Кабинет начальника поискового бюро

Торнтон просматривал фото с коляски-ловушки.

— Четыре часа слежки. Десять переодеваний, — он швырнул снимки в папку. — Все ради сервиза за триста долларов.

— Судья Миллер обещал рекомендательное письмо, — напомнил Брюс.

Торнтон хмыкнул.

— Положите его в папку «Потраченное время».

Брюс вышел. В коридоре Салливан чистил горошины из кулечка.

— Хоть одно настоящее дело в этом месяце будет?

— Когда-нибудь, — сказал Брюс с полной уверенностью, что эта партия была разыграна Донованом — подстава одного из своих мелких жуликов, чтобы увести бюро подальше от «Погребка».

Иногда, чтобы свет стал ярче, его нужно ненадолго погасить, — пронеслось у него в голове.

***

18:30

Дом Баттерсов. Кухня

Брюс задержал дверь локтем, балансируя с бумажным пакетом в одной руке и букетом полевых цветов в другой. Кухня пахла кориандром и жареным луком — Мэри готовила фирменный мясной пирог.

— Папа! — Лора вскочила со стула, чуть не опрокинув миску с тестом.

Счастливчик залаял, кружа вокруг ног Брюса и оставляя грязные следы на только что вымытом полу.

— Не на стол, — Брюс успел поймать дочь за подол платья, когда та пыталась забраться на кухонный стол. — Вот, держи.

Он протянул ей маленький футляр. Лора аккуратно подняла крышку — внутри оказался миниатюрный полицейский жетон с гравировкой: «Помощник детектива Л. Баттерс».

Мэри подняла бровь, вытирая руки о фартук:

— Ты же обещал не приучать ее к этой работе.

— Это просто игрушка, — Брюс поцеловал жену в висок.

19:00.

Дом Баттерсов. Сад.

Брюс сидел на корточках, помогая Лоре закапывать капсулу времени — старую жестяную коробку из-под печенья с рисунками и «секретными документами», которые в прошлом были закрашенными счетами за электричество.

— Когда я вырасту, это будет уликой! — девочка серьезно утрамбовывала землю лопаткой.

— Только если ты найдешь свидетеля, — Брюс поправил ей соломенную шляпу. — Помнишь, что говорил дедушка? Одних улик недостаточно.

Счастливчик внезапно зарычал на забор. Брюс машинально скользнул взглядом в ту сторону.

21:00.

Дом Баттерсов. Гостиная.

После ужина Брюс устроился в кресле с газетой, делая вид, что читает. На самом деле он наблюдал, как Мэри штопала его единственный приличный костюм — тот самый, в котором он когда-то делал предложение.

— Ты сегодня задумчивый, — Мэри откусила нитку зубами. — Опять этот Моррисси?

— Нет, все закрыли, — Брюс отложил газету. — Думал, может, в воскресенье съездим к озеру? Как в старые времена.

Мэри улыбнулась, но глаза оставались настороженными:

— Если ты не сбежишь на очередное «срочное дело». Не просто же так Донован отпустил Шоану. Он явно что-то задумал, а я знаю тебя — ты этого не оставишь. Хорошо, что у тебя всегда есть два… — жена покосилась на хвостатого друга, — а нет, три самых умных и верных помощника.

Счастливчик устроился у ног Брюса, пожевывая его брошенный галстук. За окном неспешно проехал дорогой «Кадиллак» — слишком неспешно для обычного трафика их тихой улицы. Брюс сосчитал до десяти. Машина скрылась за поворотом.

— Обязательно съездим, — он потянулся выключить лампу, чтобы не было видно, как дрожат его руки. — Я обещаю.

Перед сном, проверяя замки, Брюс обнаружил на крыльце мокрый окурок с золотым ободком. Такие мог курить только Донован.

Глава 7

Ноябрь 1920 г., Чикаго

Город лихорадило в предвыборной горячке. На углу Мэдисон-стрит толпа окружила грузовик с громкоговорителем, откуда лился медовый голос агитатора: «Голосуйте за Хардинга — он вернет Америке нормальность!». Над головами колыхались плакаты с усатым лицом кандидата-республиканца, напоминавшего добродушного аптекаря. Чуть дальше, у входа в кинотеатр «Палас», сторонники демократа Кокса раздавали брошюры с кричащим заголовком: «Спасем страну от изоляционизма!».

Брюс протиснулся сквозь толпу, ловя обрывки разговоров:

— Мой кузен в Огайо пишет, что Хардинг обещает снизить налоги…

— Да этот кретин даже по-английски толком говорить не умеет!

— А Кокс — просто марионетка Вильсона!

На ступенях здания суда ветераны в потрепанных мундирах 42-й дивизии развернули самодельный плакат: «Мы проливали кровь во Франции — дайте нам работу в Чикаго!». Один из них, с пустым рукавом, продавал яблоки по пять центов — рядом стояла табличка «Бывший капрал, награжденный Croix de Guerre».

В баре «Золотой колокол» радио вещало последние новости, которые диктор CBS выкрикивал через рупор «Atwater Kent»:

«…по данным опросов, сенатор Хардинг лидирует в штатах Среднего Запада. Его лозунг „Возвращение к нормальности“ находит отклик у избирателей, уставших от войн и забастовок…»

— Нормальность, говорите? Вчера на Южной стороне опять перестрелка — банды О'Бэниона и Дженны дерутся за участки для голосования. Вот вам и «нормальность».

Старый Мерфи вытирал пивные кружки за стойкой, двигаясь с той неторопливой грацией, которую за годы в этом баре отточил до автоматизма. Его черные ладони, изрисованные шрамами от осколков еще с испано-американской войны, ловко ловили отблески неоновых надписей.

— Твой «особый» кофе остывает, детектив, — пробурчал он, пододвигая Брюсу чашку. Под слоем пенки угадывался терпкий аромат виски — не того дешевого пойла, что разливали в подпольных салунах, а настоящего 12-летнего скотча, который Мерфи хранил под стойкой для особых гостей.

Брюс поморщился, отодвигая кофе.

— Не путай меня с Кармайклом, старик.

Мерфи фыркнул, доставая из-под стойки потрепанную записную книжку.

— Тогда вот тебе «обычный» завтрак.

На странице значился список:

«17-й участок — 87 „мертвецов“. 23-й — 112. Особо отметить: Гектор Р. (не собака, а избиратель, умер в 1918 от „испанки“)».

— Донован заказал три сотни таких «Гекторов» по всему городу, — прошептал Мерфи, делая вид, что поправляет галстук. Его пальцы дрожали — не от страха, а от подагры, которая мучила его последние пять лет. — Каждый голос — по двадцатке карманным «избирателям».

Взгляд Брюса упал на газету «Трибьюн», где красовалась карикатура: толстый дядя Сэм разрывается между двумя стульями — на одном сидел похожий на сову Хардинг с лозунгом «Протекционизм», на другом — щуплый Кокс с табличкой «Лига Наций».

— Слышал последнее? — Мерфи понизил голос. — Донован теперь официальный представитель Хардинга в Иллинойсе. Вчера раздавал бесплатные обеды ирландским кварталам.

Снаружи внезапно раздались крики. Брюс отклонился к окну — на противоположной стороне улицы двое мужчин в котелках вырывали у старушки из рук бюллетень для досрочного голосования. Один из них, рыжий, с раздробленным носом, ловил его взор и ухмылялся, демонстративно разрывая конверт.

Из радиоприемника лился бодрый голос:

«…американские женщины впервые в истории смогут осуществить свое конституционное право! Миссис Этель Маккарти из Огайо стала…».

За окном мелькнула тень. Луиза, завернутая в поношенную шаль, постучала ногтем по стеклу, оставив кровавый след — ее палец был перевязан грязным платком.

— Твоя певчая птичка что-то засвистела не в свою ноту, — проворчал Мерфи, быстро пряча блокнот.

Когда Брюс вышел, старый бармен долго смотрел ему вслед. Переключив радио с новостного канала на любимый спокойный джаз, он вынул из кошелька фотографию: молодой Кармайкл и он сам в мундирах 8-го Иллинойсского полка.

— Господи, дай ему продержаться подольше, чем нам, — пробормотал он и налил себе стопку.

***

Луиза прижала перебинтованную руку к груди, когда Брюс зашел за ней в темный переулок за баром.

— В «Погребке» сегодня не будет оркестра, — прошептала она, оглядываясь на освещенное окно «Золотого колокола». — Донован устроил аукцион на места в новой администрации города.

Ветер донес обрывки джаза. Луиза вздрогнула — казалось, она узнала мелодию. Брюс ощутил холодок под воротником. С улицы шел запах жареных каштанов — обычный вечерний Чикаго.

— Мэр еще не знает, что его уже списали?

Луиза прикусила губу, вынимая из-под шали конверт:

— Вот их план.

Брюс развернул лист:

1. «Чемодан»

23:30 — курьер принесет мэру кожаный портфель. Взятка за контракт на освещение парков. $ 50 000. Помечены серийными номерами из банка, связанного с Капоне.

2. «Обыск»

00:15 — полиция проведет внеплановую проверку по анонимному сигналу. В сейфе мэра найдут еще $ 20 000 с теми же номерами — доказательство системной коррупции.

3. «Падение»

Пока мэра арестовывают — кто-то на ужине с губернатором — железное алиби. Утром выйдет статья: «Мэр продал город мафии».

Брюс смял схему:

— Откуда ты это взяла?

Луиза обнажила изуродованный палец.

— Старый Эдди — глухонемой гардеробщик. Все думают, что он слабоумный, — ее губы искривились в подобие улыбки. — Он-то мне и подсказал, что в углу его коморки есть треснувшее зеркало. Если встать под определенным углом, через небольшую щель видно сейф в кабинете, — Луиза зашептала. — Донован всегда набирал код 1919. В прошлый четверг я увидела, как он кладет в сейф папку с фото мэра и надписью: «Для Его Чести — компенсация за июльское недопонимание».

Ее голос сорвался, когда она вспомнила:

— Он поймал меня там, у зеркала. Сказал: «Ты слишком любопытна для девушки без семьи», — она показала культю. — Это было… частью оплаты.

Глаза Брюса сузились, до него стало доходить осмысление того, что Луиза не просто информатор. Она живая карта, где каждая царапина отмечала путь к правде.

Луиза поправила шаль, туго затянув узел на запястье.

— Хватит, — сказал Брюс. Голос его звучал жестко. — Ты уже знаешь слишком много.

— Ты прав, детектив, — она провела языком по передним зубам, будто пробуя на вкус собственную ложь. — Я больше не буду шпионить.

Она достала сигарету, огонь осветил бледное лицо.

— Потому что шпионы прячутся, — выдохнула она дым. — А я… я просто жду.

Брюс понял. Это не было отступлением. Это была засада.

— Он убьет тебя.

— Возможно, — Луиза швырнула окурок под ноги, раздавила каблуком. — Но сначала я посмотрю, как умирает надежда. Его надежда.

Мерфи, стоявший в дверях бара, хрипло кашлянул:

— Эй, детектив! Ты с ней или с нами?

Брюс не ответил. Он смотрел, как Луиза уходит по переулку, не оглядываясь. Ее тень сливалась с мраком, но звук шагов — твердых, размеренных — еще долго отдавался в тишине, пока Мерфи снова не включил радио:

«…и сенсационное заявление! Сенатор Хардинг отменил визит в Чикаго по совету врачей. Его официальным представителем на предвыборном митинге в Чикаго станет…». Голос диктора потонул в треске. Брюсу не нужно было слышать продолжение. Он прекрасно все понимал.

Глава 8

Ноябрь 1920 г., Чикаго

Дом Баттерсов

Дождь. Всегда этот проклятый дождь. Брюс сидел в своем «Форде», пальцы вцепились в руль так, что костяшки побелели. Запотевшие стекла превращали уличные фонари в расплывчатые пятна — желтые, как синяки на теле города. Свой выбор он сделал.

Радио трещало:

— …сенатор Хардинг обещает вернуть Америке былую стабильность…

Он вырубил его ударом кулака.

***

Брюс припарковал машину за углом — привычка, от которой не стоит избавляться даже в собственном районе. Он шел, ступая по опавшим листьям, которые шуршали под ногами, словно шептали предостережения.

Остановившись у своего дома, Брюс достал сигарету. Из окон лился теплый свет — такой желанный и такой хрупкий в этом оскалившемся мире. Напротив, в тени вяза, стоял черный «Паккард». Брюс закурил, наблюдая, как дым клубится в холодном воздухе. Машина не двигалась, но он знал — за стеклами следят за ним.

Спокойной ночи, ублюдки, — подумал он, бросая окурок в лужу, где тот погас с тихим шипением.

***

В прихожей пахло выпечкой и воском — Мэри натирала полы, как делала это каждую субботу.

— Па-а-ап!

Лора маленьким вихрем влетела в прихожую, ее косички разлетелись в разные стороны. За ней бежал Счастливчик, виляя хвостом так, что казалось вот-вот оторвется.

— Ты обещал научить меня шифровать записки! Ты всегда обещаешь и забываешь!

Брюс подхватил дочь на руки, вдыхая запах детских волос — ромашка и что-то сладкое, возможно, карамель.

— На днях обязательно, клянусь своим детективным значком.

На кухне Мэри вынимала из печи вишневый пирог. Руки ее двигались плавно, но взгляд, брошенный через плечо, выдавал все.

***

Лора уснула, уткнувшись носом в отцовский жилет, оставив мокрое пятнышко от слезы. Ее дыхание было чистым как первый снег — таким невинным, что Брюс на мгновение закрыл глаза, пытаясь впитать этот звук в себя навсегда. Счастливчик свернулся у их ног, подрагивая лапой, точно гнался за кроликами в собачьих снах.

— Донован выдвигает свою кандидатуру на пост мэра, — прошептал Брюс, поправляя плед на хрупких плечах Лоры. — Сегодня ночью будет грандиозный спектакль.

Мэри не подняла глаз от глажки его служебного пиджака.

— Чикаго ждет новый мэр? — спросила она тихо, но четко.

— Да, сам Донован. Помимо этого, еще и доверенное лицо будущего Президента.

Луч фар из окна скользнул по ее лицу, высветив новые морщинки — те, что появились после смерти Кармайкла.

— И твой план?

— Ничего, — выдохнул он.

Мэри отложила работу и посмотрела на него тем взглядом, от которого сжималось сердце — взглядом партнера, знающего все твои слабости.

— Вранье, — сказала она без упрека. — Ты либо идешь остановить это, либо позволяешь случиться. Ничего — это когда ты уже в могиле.

Он бережно отнес Лору. В детской поправил одеяло, задержавшись на лишнюю минуту, чтобы провести рукой по нежной щеке.

Когда вернулся, Мэри стояла у окна, освещенная тусклым светом ламп — хрупкая и несгибаемая.

— Мерфи? — спросила она, не оборачиваясь.

Брюс достал тот блокнот, который бармен передал ему после разговора с Луизой.

— Достал список. Мертвые души для голосования.

Мэри повернулась. В ее глазах не было осуждения — только понимание цены, которую придется заплатить.

— Значит, выбор сделан?

— Нет. Я выбираю вас. Я не смогу рисковать семьей. Сегодня они выиграют. Но завтра… вы должны купить билеты и уехать подальше.

Она подошла ближе, положив руку ему на грудь — прямо над жетоном в кармане.

— Если мы уедем, они все равно найдут нас, — сказала она спокойно. — Ты знаешь это.

— В Милуоки у Марты есть связи…

— Которые Донован перекупит за неделю. Мы остаемся. Потому что бегство — это поражение. А мы Баттерсы.

***

Ночь тянулась медленно. Брюс лежал без сна, слушая ровное дыхание Мэри. Чем больше он думал, тем больше понимал, что не сможет бороться, зная, что где-то далеко в чужом городе Лора просыпается без него, а Мэри годами прячется, не зная покоя. Бегство — не защита. Это медленная капитуляция, то, чего и добивается Донован.

Где-то на улице заурчал двигатель «Паккарда». Всего на секунду, но намек был понятен.

В три часа дверь скрипнула — Лора, босая, в ночной рубашке, прокралась к их кровати.

— Пап, мне приснилось, что Счастливчик потерялся…

Он укрыл ее своим одеялом, чувствуя, как дрожит маленькое тельце.

— Все хорошо, солнышко. Он рядом, — Брюс закрыл глаза, прижимая к себе дочь.

— Но он был как настоящий!

— Тогда давай сделаем его смешным. Представь, что Счастливчик…

— …Надел папину шляпу! — Лора фыркнула сквозь слезы.

— И пытается вести расследование!

Они смеялись шепотом, пока девочка не уснула, протиснув ножки в теплую шерсть Счастливчика.

Завтра будут выборы. Послезавтра начнется война.

Глава 9

Ноябрь 1920 г., Чикаго

Тем временем

Луиза знала, что это безумие. Но если Брюс не решился ударить первым — значит, должен кто-то другой. Она перевернула флакон с «Крыльями ангела», наблюдая, как белый порошок нехотя растворяется в виски.

— За правду, — прошептала она и выпила залпом, отчего язык моментально занемел, а мир распался на яркие, но бессвязные осколки. Зеркало перед ней задышало.

Зрачки расширились, впуская слишком много света. Вдруг она увидела не одну себя — а множество Луиз:

Ту, что в 12 лет пела в церковном хоре — еще не тронутая этим городом.

Ту, что впервые взяла деньги за то, чтобы молчать — испуганная.

Ту, что смотрела, как сестру уводят в комнату для «особых гостей» — немая от ярости.

Нет, не сейчас. Тряхнула головой. Наркотик лгал. Она не была ими больше.

Вторая волна: Сердце забилось так, будто хотело вырваться. В ушах — звон, как после выстрела. Она обхватила нож, и металл вдруг стал частью ладони. Я не боюсь. Я — гнев. Но наркотик шептал: «Ты все еще та девочка, что пряталась в чулане, когда отец напивался».

— Заткнись, — проворчала она и выпрямилась. Время остановилось.

В отражении уже стояла не она — а сестра. Та самая, что исчезла после «карточной ошибки». Та же бледная кожа, те же синяки под глазами. Только теперь ее шею украшал фиолетовый ошейник — след от удавки.

— Ты все еще боишься? — шевельнулись губы в зеркале.

— Нет, но он да… — Луиза сжала кулаки. — Я должна ему помочь. Я должна отомстить за тебя. Я слишком долго жила в страхе, прости меня.

Смахнув слезу, она подвела ресницы и посмотрела на вход на сцену. Она действительно больше не боялась.

***

Зал «Погребка» жил своей отдельной, подземной жизнью. Толпа гудела. Кто-то играл в кости, кто-то шептался у стены, кто-то слишком громко смеялся. Бар был перегружен до предела: кресла скрипели, будто жаловались на вес ночи, а стойка давно потеряла блеск и теперь была усеяна белыми следами от стаканов.

Официантка протискивалась между столами и улыбалась тем, кто протягивал купюры. Неподалеку двое спорили о ставках, третий пытался влезть в драку, но его удерживали за ворот пальто. Где-то в глубине раздался звон бутылок — и тут же стих, поглощенный гулом зала.

Луиза стояла у стены, ловя равновесие. Дрожь от «Крыльев ангела» еще не отпустила, и казалось, что помещение слегка шевелится — не от галлюцинаций, а от жадного дыхания сотни людей в тесном подвале.

— Живо, — шепнула официантка, появившись рядом. — Донован уже смотрит.

Луиза поднялась на шаг, и шум погребка начал стихать, как будто кто-то незаметно убавил громкость мира. Она вышла под софиты.

— Сегодня особая песня для вас, джентльмены! — ее голос зазвенел, она глубоко вдохнула и начала тихую джазовую мелодию:

«Есть в Чикаго дом один,

Где закон — всего лишь дым…»

Музыка замедлилась.

«Судья — за пятьдесят, мэр — за сто,

А честь — за бутылкой вина…»

Тишина.

Где-то звякнула ложка. Овации оборвались на полуслове. Из тени поднялся Донован.

— Браво, Луиза, — он улыбался, но глаза были пусты. — Такой талант… жаль терять.

Она не сбавила темп.

«А если вдруг язык длинней,

Чем надо бы — ну что ж…

То для таких, как я, в углу

Уже готов нож!»

Последняя строка повисла в воздухе. Донован аплодировал. Медленно. По слогам.

— В мой кабинет.

***

Дверь захлопнулась с глухим стуком. На столе — персики и нож для фруктов. На стене — фотография ее сестры в том же кресле. Голая. Испуганная.

— Нравится? — Донован запер дверь на ключ. — Она тоже пела перед тем, как исчезнуть.

Луиза не дрогнула.

— Я знаю, что ты сделал с ней.

— О, милая, ты даже не представляешь, — он провел по лезвию ножа. — Но ты не за этим пришла, да?

Она улыбнулась.

— Нет. Я пришла, чтобы ты знал.

— Знал что?

— Что ты уже проиграл. Посмотреть тебе в глаза и увидеть в них страх.

Донован рассмеялся.

— И кто же меня победит?

Он наклонился, как если бы хотел поцеловать ее.

— Ты оставила что-то в нотах, да? — прошептал он. — Документы? Записи?

Луиза не ответила. Донован вздохнул.

— Неважно, — он взял нож. — Я найду.

Лезвие вошло ей в живот мягко и беззвучно.

Луиза вцепилась в его руку. Не чтобы остановить — чтобы запомнить.

— Ты… уже… опоздал… — ее голос стал шепотом.

Донован выдернул нож.

— Глупая девчонка.

Луиза упала на пол. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Глаза теряли фокус, но она упрямо смотрела вверх.

Донован присел рядом, поправил манжету, чтобы не запачкать кровью.

— Жаль. Ты могла бы стать кем-то большим, — сказал он, как будто делал ей одолжение.

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвались лишь багровые пузыри.

— Тсс… — он приложил палец к ее губам, словно успокаивая ребенка. — Не трать силы. Я знаю, о чем ты думаешь. «Он заплатит». Но твой детектив Баттерс — всего лишь человек. А люди… — он провел по ее щеке, оставляя кровавый след, — ломаются.

Луиза резко дернулась, пытаясь укусить его. Не получилось. Донован рассмеялся.

— Нет, нет, милая. Никаких последних слов. Никаких театральных жестов. Ты уже сделала свой выбор, когда открыла рот на сцене.

Как странно. Все они одинаковые в конце. Сначала блеск в глазах — вызов, ярость, надежда. Потом секунда недоумения, будто не верят, что это всерьез. И наконец… понимание.

Когда ее тело обмякло, он резко отступил на шаг, наблюдая, как алая лужа растекается по полированному дубу.

Грязно. Неопрятно. Но иногда приходится пачкать руки, чтобы поддерживать порядок.

Он бросил нож в серебряный тазик со льдом и потянулся к телефону.

Придется ускорить планы. Баттерс наверняка уже что-то знает… так будет даже веселее.

Его пальцы замерли над диском. На мгновение — всего на мгновение — в роскошном кабинете повисло что-то тяжелее дыма сигар. Сомнение.

Но уже через секунду он набрал номер, и голос его звучал привычно-равнодушно:

— Да, это я. Уберите здесь. И сажайте уже чертова мэра, мне пора в его кресло.

Вешая трубку, он невольно взглянул на пятно крови на своем рукаве.

Чертов перфекционизм. Всегда нужно делать все самому.

Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла.

Пусть служанка пробует вывести пятно. А вдруг получится?

***

Старый Мерфи разминал подагрические пальцы, когда в дверь постучали. Глухонемой Эдди стоял на пороге бара, его глаза — два черных озера в морщинистом лице — блестели неестественно ярко. В руках он сжимал конверт.

Мерфи не спросил. Проткнул взглядом тишину, взял его и кивнул.

Эдди указал на письмо, после — провел рукой по горлу в резком жесте. Она больше не споет.

— Где тело?

Эдди развел руками. Где все они. Река. Переработка. Нигде.

Когда дверь закрылась, Мерфи осторожно развернул письмо. Пожелтевшие ноты с пометками на полях (Судья Мортон — 50 тысяч, 12 апреля). На последней странице, багряным, словно засохшей краской из треснувшей губы: «Теперь твой черед петь, детектив».

Мерфи налил две стопки. Одну поставил перед пустым стулом.

— За правду, девочка.

Где-то в пригороде просыпался Брюс Баттерс, еще не зная, что в его жизнь только что вошла смерть и оставила на пороге ноты своей последней песни.

Глава 10

Декабрь 1920 г., Чикаго

В ту ночь температура упала ниже нуля, и город проснулся, стесненный ледяными оковами. Брюс стоял у окна, наблюдая, как первые снежинки — хрупкие, почти прозрачные — кружатся в свете уличных фонарей. Где-то за спиной тикали часы — подарок Кармайкла на свадьбу, их маятник все еще отмерял время в этом доме, хотя самого старика не было уже полгода.

Он потянулся к граммофону, поставил пластинку. «Nobody Knows You When You’re Down and Out». Бэсси Смит заполнила комнату словами о предательстве, а игла прыгала на царапине, словно спотыкаясь о собственную боль.

— Опять не спал?

Жена стояла в дверях, закутавшись в красно-черный плед, как карточная масть. В ее глазах читалось беспокойство, но голос оставался ровным — она давно научилась не показывать страх.

— Разбудил?

— Нет. Счастливчик заскулил — наверное, почуял, что ты собираешься уходить.

Брюс кивнул, застегивая кобуру. Холодная сталь «Кольта» прижалась к ребрам, знакомая тяжесть, ставшая частью его тела. На мгновение его лицо отразилось в стекле — бледное, с темными кругами под глазами, лицо человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить.

— Сегодня могу задержаться.

Мэри не спросила, куда. Она лишь поправила воротник его пальто, ладони задержались на шраме у ключицы.

— Хотя бы поешь.

На кухне пахло кофе. Лора, еще сонная, ковыряла ложкой в тарелке овсянки. Счастливчик устроился у ее ног, бдительно следя за каждым движением хозяйской руки.

— Пап, а правда, что теперь у нас новый мэр? — девочка подняла глаза. — Мисс Дженкинс говорит, он будет раздавать детям конфеты.

Брюс замер с чашкой у губ.

— Мисс Дженкинс должна рассказывать таблицу умножения, а не городские сплетни, — ответил он резче, чем планировал.

Кофе оказался горьким, как хинин. За последний месяц — с тех пор как Донован официально вступил в должность — даже продукты стали другими. Хлеб — плотнее и черствее, молоко — водянистее. Бедность научилась маскироваться под норму.

***

Город за окном автомобиля напоминал декорации к рождественской пьесе. Витрины универмагов сияли гирляндами, на столбах висели плакаты с улыбающимся Хардингом: «America’s Present Problem is a Normalcy!». Уличные торговцы предлагали елочные игрушки и горячие каштаны.

Но в переулках, куда не заглядывали туристы, Чикаго сбрасывал маску.

Бродяги — вчерашние герои — грели руки над бочками с тлеющим мусором. В подворотнях торговали «рождественским чудом» — флаконами с «Крыльями ангела». На углу улицы полицейские в новых шинелях обыскивали итальянского мальчишку — вероятно, искали контрабанду, а нашли лишь горсть конфетных оберток.

— «Трибьюн»! Читайте сенсационные разоблачения! — разносчик тыкал газетой в окно «Форда». — Мэр Донован лично возглавил рейд против коррумпированных полицейских!

Брюс бросил монету, даже не взглянув на заголовки. Он и так знал, что там: отставки неугодных, аресты конкурентов, статистика «улучшения жизни». Театр теней, где Донован одновременно был режиссером, суфлером и главным злодеем.

Выборы прошли по сценарию, написанному заранее. Скандал с «мертвыми душами» быстро замяли — пара мелких клерков из избирательной комиссии отправились в отставку, газеты получили опровержения, а Донован… Донован стал мэром с рекордным перевесом.

Банкет в честь победы длился три дня. Брюс видел его через запотевшие окна ресторанов — шампанское, устрицы, смех. Судья Миллер, чей серебряный сервиз они так старательно искали, теперь похлопывал Донована по плечу, как старого друга. Начальник полиции Смит, тот самый, что год назад клялся очистить город от преступности, теперь чокался бокалами с Аль Капоне.

А бывшего мэра арестовали ровно в полночь после выборов. Как и обещала схема Луизы.

Ее тело так и не нашли. Эдди, глухонемой гардеробщик, описал все языком жестов: как Луизу увели в кабинет, как через час вынесли сверток, как на следующий день в «Погребке» заколачивали стены.

Брюс свернул в переулок за зданием суда. Здесь, среди мусорных баков и обледеневших луж, висел единственный уцелевший плакат прежнего мэра. Кто-то нарисовал ему петлю на шее.

***

Двенадцатый участок полиции, к которому их недавно присоединили, дышал на ладан. Вывеска с облупившейся краской скрипела на ветру, готовая вот-вот рухнуть. Брюс толкнул дверь — стекло, исколотое паутиной трещин, дрогнуло, но выдержало.

Стены, некогда увешанные пожелтевшими ориентировками, теперь украшал новый портрет — Донован в золоченой раме, улыбающийся, как голливудский актер. Ниже поблескивала табличка: «На страже порядка и добродетели».

— Ну, вот и призрак прошлого, — раздался хриплый голос из угла.

Салливан сидел за столом, заваленным бумагами, перекидывая колоду потертых карт. Перед ним лежала газета с заголовком: «Чистка рядов завершена! Мэр Донован представляет новую команду» и потрескавшийся медальон, раскрытый на фотографии женщины с ребенком.

— Ставлю ящик виски против твоего молчания, что ты не доживешь до января, — сказал Салливан, не глядя.

Брюс поднял медальон. Фотография внутри была пожелтевшей, но улыбка женщины — все такой же яркой.

— Рэндалл?

— В морге. Семь аккуратных частей, — Салливан щелкнул пальцами. — Как в том фокусе, где даму пилят пополам. Только вот обратно собрать не получится.

Он ткнул грязным ногтем в железнодорожный бюллетень: «Изменение графика в связи с визитом мэра».

В другом углу комнаты, как раз под портретом Донована, сидел новобранец — молодой, чистенький, с только что выданным револьвером. Он методично чистил ствол, его движения были точными, почти механическими.

— Наш ангел-хранитель, — прошипел Салливан, наклоняясь. — Из личной гвардии Его Чести. Каждому участку по такому. Для… порядка.

Брюс взял со своего стола бумаги и вышел в колючий ветер. За спиной хлопнула дверь.

— Баттерс!

Салливан стоял на пороге, освещенный газовой лампой. Его тень растянулась по начинающему оседать на земле снегу.

— Там, где кончается расписание… — он сделал паузу, плюнул. — …начинается настоящая работа.

Ветер подхватил его слова и унес в темноту. Пройдя несколько метров, Брюс обернулся. Салливан все еще стоял в дверях участка, его силуэт четко вырисовывался в свете той же газовой лампы. Но теперь за ним виднелась еще одна тень, только что начищенный револьвер неестественно переливался в тусклом свете.

Салливан медленно поднес руку к шляпе, будто поправляя ее, но пальцы сложились в знакомый жест — три растопыренных, два согнутых. Тот самый сигнал, которым они предупреждали друг друга об опасности на облавах.

Брюс незаметно кивнул и повернулся к машине. В отражении лобового стекла он увидел, как новобранец сделал шаг вперед, но Салливан небрежно поставил ногу на порог, блокируя выход. Их разговор донесся сквозь вой ветра:

— Вам что-то нужно, офицер?

— Протоколы. Для инспекции.

— Ах вот как? Ну что ж… — Салливан широко улыбнулся, обнажив желтые зубы. — Давайте я вас с ними ознакомлю.

Снег падал все сильнее, заметая следы. Где-то в городе звонили колокола — может, к церковной службе, может, к очередным похоронам. В Чикаго декабря 1920 года разница была невелика.

Глава 11

Декабрь 1920 г., Чикаго

Дом Баттерсов

Брюс прижал ладони к воспаленным векам, пытаясь выдавить из себя последние капли концентрации. На столе перед ним нотные листы покрылись кофейными пятнами, края обтрепались от постоянного перелистывания.

«Опять тупик», — пронеслось в голове Брюса. Он снова посмотрел на первую строку: «Есть в Чикаго дом один».

Первая ночь.

Он начал с самого очевидного — пляшущих человечков Конана Дойля. Сигара догорала в пепельнице, когда он выписывал: Е-1, С-2, Т-3, Ь-4, В-5, Ч-6, И-7, К-8, А-9, Г-10, О-11, Д-12, О-13, М-14, О-15, Д-16, И-17, Н-18.

Ударные слоги: 1 (Есть), 14 (дом), 18 (дин). 1-14-18. Номер участка? Сейф? Слишком просто. К утру стол был завален исписанной бумагой, а Счастливчик грыз перевернутую чернильницу. Тупик.

Третья ночь.

В библиотеке на Вэбстер-авеню он нашел потрепанный трактат о шифрах Пинкертона 1893 года. Страницы пахли плесенью и отчаянием.

А если цифровые соответствия?

Он выписал все слоги, присвоив порядковые номера:

1-Есть, 2-в, 3-Чи, 4-ка, 5-го, 6-дом, 7-о, 8-дин.

Ударные — 1, 4, 7. 147. В голове всплыл адрес: 147 South Wabash. Старый склад аптекарских товаров. На рассвете он уже стоял перед заколоченным зданием. Пусто.

Пятая ночь.

Лупа увеличивала странный диез над нотой «фа» в слове «дом». Неестественно. В джазовой партитуре 20-х такие пометки редкость.

«Актриса… Каждое спотыкание — ремарка…» — вспомнил он слова Мэри, которая порой засиживалась вместе с ним до ночи.

Он пропел строчку, намеренно сбиваясь:

«Есть в Чи-ка-го… пауза… дом о-дин»

Голос сорвался. В горле стоял ком. На четвертый час утра он в ярости швырнул карандаш в камин.

Седьмая ночь.

— Пап?

Лора стояла в дверях, в рождественской пижамке, с помятым плюшевым медведем.

— Опять ее песня? — она забралась на стул, разглядывая исчирканные пометками листы. — А почему ты не спросил меня?

Брюс устало потер переносицу. Глаза жгло как после многочасовой слежки.

— Мы в школе играли: буквы — это ноты, — сказала Лора, тыкая пальцем в первую строку. — Смотри!

«Есть в Чикаго дом один».

Ударения: «Есть» (G-соль), «дом» (F-фа), «дин» (E-ми).

Длительности:

«Есть» — четверть (4)

«дом» — восьмая (8)

«дин» — четверть (4)

G4, F8, E4> 484 GFE Avenue

Брюс онемел.

В голове всплыла карта Чикаго. Угол Грин-стрит (G) и Фэрбанкс-авеню (F). Дом 484.

Лора зевнула, обхватив его руку:

— Тебе же говорили — я лучшая в школе по арифметике…

Когда первые лучи зимнего солнца упали на стол, Брюс разглядывал последнюю страницу. Под fermata (знаком бесконечной паузы) Луиза поставила точку. Не нотную — обычную. Как в конце предложения.

Значит, ты нашла их логово.

За окном хрустнул снег — слишком громко для пустой улицы. Счастливчик зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. Ветер завывал в дымоходной трубе, напоминая последнюю песню Луизы. Теперь он понимал — каждый ее сбивчивый вздох, каждое фальшивое ударение были криком о помощи. Криком, который Брюс наконец услышал.

***

Утро после бессонной ночи.

Брюс сидел за столом, пальцы сжаты вокруг чашки. Кофе остывал, но он даже не притронулся. Вместо этого его взгляд уперся в газету, развернутую на первой полосе:

«МЭР ДОНОВАН ОБЪЯВЛЯЕТ БОРЬБУ ПРЕСТУПНОСТИ: НОВЫЕ АРЕСТЫ В ПОЛИЦЕЙСКИХ РЯДАХ»

Фотография Донована — безупречный костюм, холодная улыбка. Внизу мелким шрифтом: «Бывший агент бюро расследований Дж. Рэндалл найден мертвым. Подозреваются связи с бутлегерами».

— Ты вообще спал? — голос Мэри был тихим.

— Нет.

— Потому что опять копался в этих нотах? — Мэри открыла шкаф, изучая его.

Брюс молчал. Счастливчик, свернувшийся у его ног, поднял голову, уловив напряжение.

— Я нашел, что искал.

Рука Мэри замерла в воздухе.

— И что теперь?

— Теперь ты с Лорой едете в Милуоки.

Тишина.

За окном закаркала ворона, и Счастливчик зарычал, но тут же притих, будто почувствовал, что это не главная опасность.

— Нет, — Мэри хлопнула дверцей. — Мы уже говорили об этом.

— Мэри…

— Нет, Брюс, — она резко подошла к нему, уперлась ладонями в стол. — Ты не отправишь нас, как чемодан на хранение, а сам полезешь в драку. Я не позволю тебе снова играть в мученика.

Брюс встал, их лица теперь были в сантиметрах друг от друга.

— Это не игра. Рэндалл был расчленен. Ты хочешь, чтобы с Лорой случилось то же самое?

Глаза Мэри, обычно теплые, сейчас были холоднее чикагских улиц в декабре.

— А ты думаешь, если мы уедем, он просто отпустит нас? Ты знаешь, как он работает. Он найдет нас. И тогда Лора останется одна — без меня, без тебя.

Брюс сжал кулаки. В груди колотилось что-то горячее и тяжелое.

— Я не прошу навсегда. Месяц. Пока не разберусь с ним.

— Как? — Мэри засмеялась, но в этом смехе не было радости. — Ты что, собираешься убить мэра Чикаго?

Он не ответил.