Бесплатный фрагмент - Печать Амура: на границе времен

«Когда река выбирает воина, прошлое перестаёт быть прошлым»

Пролог

В конце лета Амур течет плавно и спокойно, но под этим внешним спокойствием затаилась звериная внимательность. Амур, как огромный зверь, привыкший охранять свой рубеж, только внешне спокоен. Вода несёт ил, тёмное стекло неба и редкие искры света, которые кажутся не отражением, а памятью. Здесь всегда знали: река не только разделяет берега. Она удерживает границу, где заканчивается привычный мир и начинается чужая земля, чужая речь, чужая воля.

В августе 2025 года у села Вятского, на месте, где когда-то стояли бараки и полевые классы, открывают мемориал. На плитах — фамилии, часто незнакомые большинству, и рядом — даты, которые слишком долго не называли вслух. 88-я отдельная стрелковая интернациональная бригада. Соединение, о котором десятилетиями говорили шёпотом или не говорили вовсе. Здесь, на дальневосточной окраине войны, в 1942–1945 годах собирали и готовили тех, кто умел исчезать в тайге, переходить реку бесследно и возвращаться с тем, что меняет планы штабов. Китайцы, корейцы, русские, люди амурских народов — не в лозунгах, а в одном строю, в одном дыхании, в одной ответственности за операцию, которая не должна была существовать даже на бумаге.

Их учили по-особому. Разведке, диверсии, подрывному делу, радиодисциплине, снайперской точности. Их учили выживать там, где не выживают. И ещё их учили молчанию — тому, которое не про страх, а про необходимость. На другой стороне границы стояла Квантунская армия, а за линией леса начиналась Маньчжурия: места, где любая ошибка отзывалась не только смертью, но и пропажей без следа.

Но в здешних лесах всегда было то, чего не записывают в уставы. Люди Приамурья называли это по-разному: духом реки, дыханием земли, чёрным драконом, который спит в глубине и просыпается, когда рубежу угрожают. Война лишь усилила древнюю тревогу. В августе 1945-го, перед самым наступлением, возле одной переправы появилась Мёртвая зона — участок, где путались тропы, ломались приборы, исчезали дозоры, а воздух становился густым, как вода. Командиры объясняли это новым оружием противника. Проводники знали: это печать, поставленная чужой волей на чужой земле для нее земле.

Мемориал в 2025-м строили как знак памяти. Но память — вещь не пассивная. Она умеет возвращать долги, открывать двери, соединять времена. В день открытия ветер с Амура приходит внезапно, без грозы и причины. Он проходит по флагам, по венкам, по высеченным именам и останавливается на одном — на фамилии, которая принадлежит не только истории, но и крови.

В толпе стоит молодой человек, потомок одного из бойцов. Он пришёл сюда как на церемонию, а попал на порог. В тот миг, когда ладонь касается холодного камня, граница меняет смысл: становится не линией, а выбором. Вода в реке на секунду темнеет глубже обычного, и под этой тьмой шевелится древнее, внимательное присутствие.

Прошлое не спрашивает разрешения. Оно просто поднимается из глубины — как волна, как приказ, как печать, которую невозможно не принять. И если река выбрала воина, значит, кому-то снова предстоит перейти переправу, где реальность ломается, а память становится оружием.

Глава 1: Открытие мемориала и зов прошлого

Гул медных труб ударил в грудь ровно в тот миг, когда Егор шагнул с асфальта на утоптанную глину у входной арки. Оркестр стоял полукольцом, и марш разрезал августовский воздух так, что вибрация прошла по зубам. Егор машинально проверил карман — телефон, ключи, пропуск на ленте. Пропуск тянул шею, пот собирался под воротом рубашки. Перед самым турникетом рука задела металлическую скобу ограждения: короткий укол, кожа на указательном пальце разошлась тонкой линией. Кровь выступила сразу.

Он сжал палец, спрятал ладонь в карман и продолжил идти. Справа — автобус с табличкой «Делегация», рядом — люди в одинаковых бейсболках волонтёров, гарнитуры, рации. Слева — плотная шеренга школьников в белых рубашках, у каждого в руках гвоздики, лица собранные, учительница шепчет что-то короткое и жёсткое. На площадке уже выстроились флаги — российский, китайский, ещё несколько полотнищ; ткань шевелилась от ветра с реки. Ветер приносил влажный запах Амура и холодок, который спорил с жарой.

Егор поймал себя на том, что ищет глазами место, где можно встать так, чтобы не мешать и при этом не выглядеть чужим. За спинами людей виднелась стела под плотным серым полотном. Рядом — стойки с прожекторами, камера на штативе, люди в костюмах, чьи лица уже заучили выражение торжественной скорби. Впереди — ряд ветеранов: на коленях пледы, на кителях награды, в руках трости, на плечах — тяжесть чужой памяти. Егор смотрел на медали и понимал только порядок металла и ткани: золото, эмаль, ленты. Сами истории оставались где-то за кадром.

— Егор Ли? — к нему подскочила женщина с планшетом, на шее — бейдж администрации. Она произнесла фамилию без вопроса, сразу проверяя реакцию. — Вы по списку потомков. Пожалуйста, ближе к первому ряду. Вас покажут в кадре, это важно.

«Важно» прозвучало с усилием. Егор кивнул, хотя внутри поднялось раздражение: его присутствие уже распределили по задачам, как реквизит. Женщина быстро улыбнулась, отвела взгляд и махнула рукой волонтёру. Тот подал Егорy бумажный конверт с гвоздиками и лентой.

— Держите, — сказал волонтёр. — Лента вниз, цветы — на уровень груди. Когда скажут, подойдёте к стеле.

Егор поправил цветы. Кровь в кармане продолжала тепло пульсировать в месте пореза. Он вытер палец о внутренний шов джинсов, на ткани осталась точка. Снова спрятал руку.

Площадь перед мемориалом уплотнялась. Слышались куски речи на разных языках: русская речь чиновников, китайская речь переводчика, короткие корейские фразы из группы гостей. Егор различал отдельные слова, цеплялся за интонации. Здесь было много людей, которым память требовалась по работе, по статусу, по паспорту. Его собственная память упиралась в семейный альбом и пару обрывочных рассказов, которые всегда заканчивались фразой «потом как-нибудь объясню».

Музыка смолкла. В микрофоне щёлкнуло, по динамикам прошёл сухой шум. На помост поднялся мужчина в тёмном костюме, плечи квадратные, в руках — папка. Он задержал паузу так, чтобы все успели замолчать. Егор увидел, как женщина с планшетом напряглась и проверила положение камер.

— Сегодня, у села Вятского, мы открываем мемориальный комплекс, посвящённый 88-й отдельной стрелковой интернациональной бригаде, — произнёс чиновник. Голос шёл ровно, выверенно. — Соединению, чья история долгие десятилетия оставалась закрытой. Мы возвращаем имена. Мы возвращаем правду.

Переводчик рядом с иностранной делегацией повторил фразу на китайском, чуть мягче, с другой мелодикой. Егор уловил «имена» и «правду» и подумал о своей фамилии: две буквы в паспорте, два звука, которые в этом месте звучали иначе.

Чиновник говорил о подготовке в тайном лагере, о том, что бойцы разных национальностей тренировались рядом, о разведке, диверсиях, о задачах на границе, о финальных операциях августа сорок пятого. В речи всплыли слова «засекречено», «рассекречено», «вклад», «победа над милитаристской Японией». Егор слушал и отмечал детали, за которые цеплялся мозг: дата, география, термин «интернациональная». Всё остальное стекало мимо, потому что не находило личного отклика.

Рядом кто-то кашлянул сухо и долго. Егор повернулся. В первом ряду, чуть в стороне от остальных, стоял пожилой китаец в форме: китель сидел идеально, хотя плечи уже просели. На планке — награды, под наградами — маленький знак в виде дракона, почти незаметный. Старик держал руки за спиной, подбородок поднят, взгляд — ровный. Он смотрел не на чиновника. Он смотрел на стелу под полотном, как на дверь, за которой оставили часть жизни.

Егор отвёл взгляд и тут же поймал его снова — уже на себе. Взгляд старика задержался на секунду дольше, чем требовалось случайной встрече глазами. Егор ощутил, как в груди поднялась тяжесть, и сделал вдох глубже. Пальцы сами крепче сжали стебли гвоздик. Лента на груди дрогнула от ветра, ударила по подбородку.

Чиновник сменился другим выступающим, потом третьим. Слова шли слоями: про дружбу народов, про связь поколений, про долг памяти. Егор видел, как волонтёры шепчут людям, куда встать, где повернуться, когда хлопать. Видел, как оператор ловит кадр: ветераны, лица детей, флаги на ветру. На секунду Егор поймал собственное отражение в тёмном стекле камеры: высокий, молодой, с букетом цветов в руках, с выражением человека, который пришёл из вежливости и пытается это скрыть.

В одну из пауз кто-то за его плечом произнёс негромко, почти в ухо:

— Фамилия у тебя правильная, парень. Держись.

Голос был мужской, местный, с хрипотцой. Егор не успел обернуться — поток людей сдвинулся, организаторы начали подталкивать потомков ближе к ленте перед стелой. Женщина с планшетом снова оказалась рядом и аккуратно поправила ему ленту на груди. Движение было деловым, даже заботливым. Егор заметил, что её пальцы задержались на секунду у его порезанной руки — она увидела кровь, но ничего не сказала.

— Сейчас будет момент открытия, — прошептала она. — Когда снимут полотно, вы подходите к стеле вместе с остальными. И… — она наклонилась ближе, — ищите свою фамилию заранее. Камера будет на лицах.

Егор кивнул. Слова про камеру снова задели. Он шагнул вперёд вместе с потоком, остановился у натянутой красной ленты. Полотно на стеле слегка колыхнулось. Ветер с реки усилился. На секунду воздух стал плотнее, и запах воды ударил в ноздри резче.

Он вынул руку из кармана, чтобы перехватить цветы удобнее. Порез снова раскрылся. Капля крови сорвалась с пальца и упала на белую ленту конверта. Красная точка расплылась, пропитала бумагу, добралась до зелёного стебля.

Егор замер, глядя на пятно. В горле пересохло. Он поднял глаза. Старик в форме стоял всё там же, только теперь его взгляд не отпускал. Между ними не было слов, зато была точность выбора: старик смотрел так, будто ждал именно этой капли — и именно этого человека.

Слева прозвучала команда организатора, короткая, отрывистая. У стелы потянулись руки к полотну.

Егор сделал шаг вперёд.

Полотно на стеле дрогнуло ещё до команды. Ткань потянули вверх, и ветер сразу подхватил край, хлопнул им по стойке прожектора. В динамиках хрустнул микрофон, ведущий попросил «внимание», и вокруг ленты поднялись телефоны — стеклянные прямоугольники на вытянутых руках.

Егор сдвинулся на полшага, чтобы не заслонять ветеранов. Женщина с планшетом оказалась рядом, прижала пальцем его бейдж, выравнивая на груди, и сказала через зубы:

— Лицо вверх. Руки на виду. Камера возьмёт крупно.

Егор поднял подбородок. Порез на пальце отзывался жаром. Он сжал гвоздики так, что стебли вдавились в ладонь. На конверте белела красная точка.

— Дышите спокойнее, — добавила она уже мягче. — Это про вашего… прадеда тоже.

Фраза прозвучала поручением. Егор хотел спросить, откуда она знает про прадеда, но вокруг уже нарастал шёпот: полотно уходило вверх, под ним открывался тёмный камень, свежая резьба, влажный блеск букв.

— …имена бойцов, — произнёс со сцены очередной выступающий, и переводчик повторил по-китайски. — …долгое время находились под грифом секретно. Сегодня они возвращаются в общественную память.

Егор услышал слово «гриф» и вдруг заметил: на кителе старого китайца блеснула маленькая брошь-дракон. Старик стоял чуть в стороне от строя, отдельно от остальных. Секунду назад между ними был воздух и чужие плечи. Теперь старик оказался ближе, на расстоянии вытянутой руки.

Полотно сняли полностью. Стела выросла над людьми — ровная, строгая, с колонками фамилий. Толпа выдохнула. Кто-то хлопнул, кто-то перекрестился, кто-то поднял ребёнка повыше.

Егор поймал в горле сухость. Глаза скользнули по верхним строкам, по датам, по инициалам. Он искал привычное сочетание букв, которое видел только в паспорте матери и на старой фотографии в рамке.

Женщина с планшетом подтолкнула его локтем:

— Сейчас. Подходите.

Егор шагнул к камню вместе с другими потомками. Ноги переступали как деревянные. Камень тянул холодом, хотя солнце стояло высоко. Егор перестал слышать часть звуков — марш отступил, слова ведущего ушли в фон, остался собственный вдох и шорох ленты на шее.

Он нашёл фамилию почти сразу. «Ли» — коротко, рядом инициалы и год рождения. Под строкой — ещё одно имя, русское, и плечи сами напряглись. Его семейный альбом никогда не показывал эту связку рядом. Значит, связь была, и её прятали даже дома.

Палец с порезом дрогнул. Егор поднял руку и приложил ладонь к камню — ровно туда, где были вырезаны буквы. Кожа коснулась холодной поверхности, и через секунду ударило болью. Короткая вспышка прошла по ладони и поднялась до локтя.

Егор отдёрнул руку. На коже остался светлый след отпечатком. Пульс в пальцах ускорился. Камень под ладонью был теплый, хотя воздух вокруг оставался прохладным.

— Тише, — сказал рядом старик по-русски. Слова прозвучали без акцента, с усталой точностью. — Кровь уже увидели.

Егор повернул голову. Взгляд старика зацепил его порезанный палец и пятно на конверте.

— Вы… вы из делегации? — спросил Егор. Голос вышел ниже, чем он ожидал.

Старик не ответил сразу. Он смотрел на стелу, проверяя её прочность.

— Ты пришёл за фотографией, — произнёс он. — Унесёшь другое.

— Я пришёл… — Егор осёкся. В голове не нашлось честной формулировки.

Старик слегка наклонился ближе, так, чтобы их слышали только они, и произнёс коротко:

— Помни о крови дракона.

В этот момент ветер с Амура ударил по площадке. Флаги дёрнуло так, что древки затрещали. Над рекой быстро потянулись облака. Солнце пропало, свет стал плоским, серым. Люди замолчали одновременно. Общий звук оборвался. Даже ребёнок, которого держали на руках, перестал вертеться.

Егор почувствовал, что ладонь снова горит. Боль не уходила. Под кожей шла дрожь, и вместе с ней поднималось странное знание: прикосновение запустило механизм, который не спрашивает согласия.

За спинами послышался шаг — тяжёлый, строевой. Затем второй. Егор обернулся и увидел людей в форме другого кроя: гимнастёрки, ремни, каски, лица обветренные. Они стояли в проходах между рядами, не раздвигая толпу, и при этом им хватало места. Несколько бойцов смотрели прямо на стелу. Один держал на плече винтовку. Пыль на сапогах была сухой, с примесью песка.

Кто-то из чиновников на помосте продолжал говорить, губы двигались, но звук не доходил. Ведущий улыбался, переводчик тоже улыбался, улыбки застыли.

Егор моргнул. Ветераны в первом ряду сидели неподвижно, их медали не звенели, ткань на кителях не шевелилась. Старик рядом не изменился, только взгляд стал жёстче.

— Смотри на имена, — сказал он. — Не на лица. Лица уведут.

— Кто вы? — Егор выговорил это с усилием. — Почему вы…

Старик поднял палец, касаясь воздуха между ними, и в ту же секунду камень под стелой отозвался глухой вибрацией. Вибрация прошла по земле, поднялась в ноги, дошла до груди. Егор сделал вдох и понял, что воздух не проходит свободно. Грудная клетка сжалась, плечи подались вперёд.

Он снова взглянул на фамилию прадеда. Буквы дрогнули в глазах. По резьбе пробежал тонкий зелёный отблеск, исчез сразу же, оставив после себя холод.

Сзади кто-то окликнул Егора по имени. Голос был знакомый — та самая женщина с планшетом. Он повернулся к ней и увидел, что её глаза смотрят мимо него, на стелу, и в них нет удивления. Есть расчёт.

— Егор, руку уберите, — сказала она громко, для всех. — Вы мешаете кадру.

Егор хотел ответить резко, но слова не вышли. Язык прилип к нёбу. Ветер снова ударил, на этот раз тише, и вместе с ним ушёл шум толпы. Площадка вокруг стелы потускнела, цвет ушёл, оставив тусклость. Серое небо опустилось ниже. Время сжалось в одну вязкую секунду.

Егор сделал шаг назад и вдруг упёрся в пустоту. Плечом он должен был задеть кого-то из людей, но там никого не оказалось. Он повернул голову — и увидел: площадка опустела. Опустела не полностью: стела стояла, лента лежала на земле ровной полосой, прожекторы погасли, флаги висели неподвижно. Дорога к парковке уходила в сумерки, и над ней уже поднимался вечерний туман с реки.

Егор остался один перед камнем с именами. Рука на уровне груди держала гвоздики, пальцы дрожали. Где-то в стороне, за деревьями, прокатился глухой звук воды, и в нём слышался низкий рык, который не принадлежал ни человеку, ни мотору.

Егор сделал вдох, но грудь снова сжалась. Пальцы сами потянулись к фамилии прадеда.

На камне, возле букв, темнело свежее пятно — его кровь.

Телефон в кармане ожил короткой вибрацией, и в пустом сумраке этот слабый толчок прозвучал громче марша. Егор вытащил аппарат на свет — экран светился уверенно, будто сеть работала безупречно. Время в верхней строке стояло «00:00». Дата — «08.08.1945».

Пальцы сжали корпус. Внутри поднялась злость, быстрая и беспомощная: кто-то играет с ним, кто-то подменяет реальность так же легко, как распорядитель меняет людей местами перед камерой. Егор провёл большим пальцем по стеклу, пытаясь вернуть нормальный режим. Экран не реагировал. Сеть показывала полный сигнал.

Сзади хрустнула ветка.

Егор развернулся резко, гвоздики стукнули по руке. Дорога к парковке тонула в тумане. Между деревьями шевельнулась тень — и шагнул человек. Женщина с планшетом. Без бейджа, без ленты, волосы убраны, движения экономные. Планшета в руках не было, только тонкая папка и ключи на кольце.

— Не бегайте глазами, — сказала она тихо. Голос сохранил служебную интонацию. — Здесь лишние движения дают лишние следы.

Егор выставил телефон перед собой.

— Это вы сделали? — спросил он. — Дата. Время. Площадка пустая. Где люди?

Женщина подошла ближе ровно на шаг, остановилась на границе личного пространства. Посмотрела на экран, потом на его ладонь.

— Кровь пошла правильно, — произнесла она. — У вас быстро. У некоторых — дольше.

Егор опустил телефон, пальцы на секунду ослабли.

— Вы знали… про камень? Про имя?

— Про имя знает любой, кто открывал список, — она усмехнулась одними губами. — Про остальное знают те, кто отвечает за результат.

Егор сделал полшага назад. Под пяткой хлюпнула грязь, холодная вода поднялась из земли, на штанине потемнела полоса.

— Какой результат?

— Тот, ради которого вас поставили в первый ряд. — Женщина перевела взгляд на стелу. — Прикосновение. Подпись кровью. Срабатывание.

Егор хрипло выдохнул. Грудь сжимало сильнее, чем раньше, и это сжатие стало привычным, будто ремень затянули на вдохе и забыли ослабить.

— Вы сейчас объясняете, — сказал он. — Вы же сами… говорили, что это про кадр.

Она подняла ладонь, останавливая.

— Слова нужны тем, кто остаётся. Вам — действия. Встать ближе. Коснуться снова. Дольше.

— Зачем?

Женщина не ответила сразу. Она разглядывала его порезанный палец. В свете экрана кровь выглядела почти чёрной.

— Вам хочется вернуться в полдень, — наконец сказала она. — Вам хочется, чтобы это было… мероприятие. Чтобы всё закончилось цветами и фото. Это желание вам мешает.

Егор сжал гвоздики до боли. Стебли врезались в кожу.

— Вы ведёте двойную игру, — произнёс он, не повышая голоса. — Я видел ваше лицо, когда всё… остановилось. Вы не удивились.

Женщина улыбнулась чуть шире.

— Удивляются те, кто работает впервые. — Она наклонилась. — Вы тоже ведёте двойную игру. Снаружи — спокойный потомок на церемонии. Внутри — злость на семью, на молчание, на фамилию. Камень любит злость. Она даёт ток.

Егор шагнул вперёд сам, не заметив, что делает это по её команде. Злость поднялась снова — на неё, на себя, на весь этот спектакль. Он почувствовал, что попался.

— Отойдите, — сказал он. — Не подходите.

Она не отступила.

— Вы всё равно вернётесь к имени, — произнесла она тихо. — Вопрос только в том, кто будет рядом в момент перехода.

Слово «перехода» ударило в виски. Егор повернул голову к стеле. На камне буквы в золоте приковывали взгляд. Только его кровь темнела возле строки прадеда, и от этого пятна тянуло жаром, который противоречил холодному воздуху.

Егор сделал шаг к стеле.

— Руку держите открыто, — сказала женщина ему в спину. — Никаких перчаток, никаких тряпок. Камень берёт только живое.

Егор поднял ладонь. Кожа на месте ожога потянула, будто под ней подсохла тонкая корка. Он приложил ладонь к фамилии. Холод камня сразу прошёл в кости, и вслед за холодом поднялась боль. Не резкая, а плотная, вязкая. Пальцы онемели. Кровь на порезе ожила, побежала по линии отпечатка.

Егор не отдёрнул руку. Он удержал ладонь, заставив себя стоять. В горле скопилась слюна, но сглотнуть не вышло. В груди что-то сдавило сильнее, и он понял: сейчас будет падение.

За спиной женщина произнесла фразу почти ласково:

— Вот. Теперь слушайте.

Егор хотел оглянуться, но шея не послушалась. Звук с реки пришёл низким валом. Туман между деревьями поплыл в сторону мемориала, закрутился у подножия стелы. Воздух стал влажнее. На языке появился металлический привкус.

Где-то совсем близко, за тонкой стеной воздуха, прозвучал другой голос — мужской, короткий, командный. Не из динамика. Голос раздался сбоку, в пространстве.

— По местам!

Егор услышал вторую команду, уже на другом языке. Слова были чужие, но смысл врезался в тело: строиться, готовиться, не шуметь. Земля под ногами дрогнула. Стела ответила глухой вибрацией, и эта вибрация поднялась вверх по позвоночнику, ударила в затылок.

Егор наконец вырвал ладонь. На коже остались мокрые следы и тонкие полосы крови. Он повернулся к женщине.

Она стояла ближе, чем должна была. В руках у неё появилась тонкая полоска красной ленты. Та самая лента, которой перекрывали подход к стеле. Она держала ленту так, будто это не церемониальный атрибут, а инструмент.

— Вы… — Егор попытался заговорить и понял, что голос сорвался. — Кто вы?

Женщина посмотрела прямо в глаза.

— Тот, кто следит за печатью, — произнесла она. — И тот, кто открывает её, когда надо.

Егор сделал движение назад, чтобы увеличить расстояние, но нога провалилась в мягкую землю. Глина поддалась. Под ней оказалась вода. Не лужа — глубина. Холодная, плотная.

Он попытался ухватиться за край стелы, но пальцы скользнули. Гвоздики вырвались из руки и упали, ударились о камень и исчезли в тумане. Егор вдохнул — воздух не вошёл. Грудь сжалась так, что перед глазами вспыхнули белые точки.

— Поздно, — сказала женщина. Слово прозвучало спокойно, даже буднично. — Теперь держитесь за имя.

Егор хотел закричать, но из горла вышел хрип. Туман поднялся до колен, до пояса. Земля под ним исчезла окончательно. Тело ушло вниз.

Падение не было быстрым. Вода сомкнулась вокруг, ударила холодом по лицу, по ушам, по груди. Егор метнулся руками, пытаясь всплыть, но руки встретили плотное сопротивление. В темноте возник гул, похожий на рев реки в половодье. Этот гул перешёл в низкий рык, и от рыка Егор дрогнул всем телом.

Он открыл рот, вода вошла внутрь. В горле вспыхнула боль. Он дернулся, пытаясь вырваться, и вдруг понял: воды в лёгких нет. Он захлёбывался воздухом, который стал водой, и вода стала воздухом.

В темноте вспыхнуло зелёное. Не свет, а знак. Он стоял перед глазами, будто выжжен на внутренней стороне век. Линии складывались в древний рисунок, и в центре этого рисунка была фамилия прадеда.

Рык стал ближе. В нём прозвучало другое — человеческое, надсадное дыхание, короткая команда, звук металла, удар о камень. Егор дёрнулся сильнее, и темнота начала расходиться.

Холод сменился сухостью. Под спиной оказался не ил и не вода — твёрдая земля. Запах — дым, пот, сырая трава, пороховая гарь. Где-то рядом трещали ветки, и через них проступали голоса — живые, резкие, усталые.

Егор попытался подняться. Руки дрожали. Ладонь с кровью прижалась к земле и оставила отпечаток.

В нескольких шагах от него стоял солдат в гимнастёрке. В руках — винтовка. Он смотрел на Егора так, будто видел бойца, который пришёл не вовремя. Солдат шагнул ближе и коротко произнёс:

— Ты из какой роты?

Егор открыл рот. Слова не нашли дорогу.

Солдат поднял винтовку чуть выше, прицелился в грудь и добавил, уже жёстче:

— Говори. Сейчас.

Егор вдохнул дымный воздух и понял: назад дороги нет, а имя на камне осталось там, где уже не август 2025.

Ствол винтовки держал грудь в точке, где билось сердце. Солдат стоял близко, дыхание шло короткими толчками, в нём сидела усталость и приказ.

— Ты из какой роты? — повторил он, и слово «роты» легло тяжело, сдавило горло.

Егор открыл рот. Дым забил лёгкие. Ладонь на земле нашла липкую глину, пальцы вдавились глубже, по коже прошёл холод. Где-то рядом щёлкнул металл — затвор, ремень, карабин. В ушах поднялся гул реки, к нему примешался низкий рык, и этот рык пошёл внутри, от затылка к груди.

Зелёный знак вспыхнул под веками. Линии сложились в узор, и узор потянул за собой воздух. Деревья, голоса, винтовка — всё отступило в темноту одним рывком. Тело провалилось вниз, в грудь ударила вода, холод разошёлся по ребрам. Рот снова открылся, вдох сорвался, и вместо воздуха пришла тяжёлая, влажная плотность.

Глава 2: Пробуждение в теле прадеда

Рывок за гимнастёрку выдрал воздух из груди. Доски под спиной хрустнули, в щели между ними потянуло сыростью и дегтем. Над головой качнулась низкая балка, и вместе с ней качнулся весь мир: тесный барак, натянутые между стойками верёвки с мокрыми портянками, железные кружки на гвоздях, ряд винтовок у стены.

— Ли, подъём. Спишь по-медвежьи, — голос прозвучал близко, почти в ухо.

Ладонь снова ударила в плечо. Больно. Боль была простой и прямой: кожа горела под тканью, мышца свела короткой судорогой. Егор резко сел, и в голове вспыхнула вчерашняя вспышка — ветер у мемориала, камень под пальцами, резь фамилии, потом чёрная вода, рёв реки, тяжесть в груди. Здесь рёва не было. Здесь был стук сапог по полу, шорох ремней, кашель, короткие слова на чужих языках.

Перед ним сидел смуглый парень с узкими глазами и слишком белыми зубами. На шее у него висел ремешок с кожаным чехлом — под чехлом угадывался патронный подсумок или маленькая коробка. На рукаве — потертая красная нашивка. Он улыбался, но взгляд держал колючий.

— Ты что, оглох? — парень наклонился ближе. — Вчера тебя вынесло, сегодня снова в землю врос. Вставай. Петров с утра злой.

Егор провёл ладонью по лицу. Щетина — плотная, короткая, чужая. Пальцы наткнулись на маленький рубчик у подбородка, которого точно не было в его двадцать пятом году. Руки… эти руки были сильнее. На костяшках — темнее кожа, на ладони — мозоль вдоль основания большого пальца. Пахло оружейным маслом, дымом и потом. Пахло так, что хотелось отдёрнуть пальцы от собственного тела.

Слева кто-то ругнулся по-русски, дальше — отрывистый китайский, на другом конце барака — тихий корейский, похожий на шёпот сквозь зубы. Егор поймал себя на том, что смысл цепляется сам, без усилий: отдельные слова складывались в короткие фразы, и от этого стало ещё страшнее.

— Ты меня слышишь, Ли? — смуглый снова ткнул его, теперь мягче, но настойчиво. — Глаза нормальные?

Егор поднял взгляд. В углу, у печки-буржуйки, двое перематывали портянки; один из них посмотрел и сразу отвернулся. У стены подтягивали ремни, застёгивали подсумки, поправляли гимнастёрки. Везде — одинаковое серо-зелёное сукно, но лица разные: азиатские черты, русские, смешанные. Никто не суетился зря, всё делали быстро, привычно, будто утро повторяется тысячи раз.

Егор попытался встать — ноги подчинялись, хотя ступни слиплись от сырости. Нары были деревянные, гладкие от времени, холодные. Он опустил ноги на пол, и под пальцами ног попалась тонкая соломинка. В ней была какая-то мелкая логика лагеря: солома, древесная труха, грязь, которую не выметешь, пока живёшь в строю.

— Кто ты… — вырвалось почти шёпотом.

Смуглый наклонил голову, улыбка на секунду стала меньше.

— Ким, — сказал он сразу по-русски. — Ким Дэ Сон. Ты же сам вчера со мной спорил, что корейский взвод лучше стреляет, чем китайский. Забыл?

Пауза. Ким смотрел в лицо Егора слишком внимательно. В улыбке было прикрытие, в глазах — проверка. Он говорил громко, чтобы услышали рядом, и одновременно тихо, чтобы никто лишний не вплёлся.

— Вчера… — Егор проглотил слово. Горло было сухое, будто он всю ночь дышал пылью. — Голова тяжёлая.

— Голова у всех тяжёлая, — Ким ухмыльнулся и хлопнул себя по виску. — У тебя особенно. Пойдёшь к Вале, она травы даст. Только рот держи на замке.

«Рот держи» прозвучало не советом. Это было предупреждение. Егор поймал себя на том, что благодарен за него.

В памяти вспыхнула плита мемориала и собственная ладонь на фамилии. Нельзя. Здесь нельзя выдать ничего. Нужен голос, который не выдаст дрожь.

— Подъём общий? — спросил он, стараясь говорить коротко.

Ким кивнул, и на секунду в его движении мелькнуло облегчение: Егор задавал «правильные» вопросы.

— На плацу через четверть часа. Лю Чэн сказал, будет приказ. — Ким проговорил имя командира чуть громче, и в этом тоже была игра: чтобы соседние услышали привычное, чтобы их утро звучало нормально. — Ты быстрее. Петров с утра счёт любит. Пропустишь — будет разговор.

Егор натянул гимнастёрку на плечи, провёл пальцами по пуговицам. Пуговицы были настоящие, металлические, холодные. На грудь лёг ремень. Под ремнём — кожа, тёплая, чужая. Он ощутил на шее тонкую нить, будто там висело что-то маленькое, спрятанное под тканью. Егор машинально сунул пальцы за ворот, нащупал узелок и остановился. Не сейчас. Любое лишнее движение заметят.

Ким подался ближе и почти дружески подтолкнул Егора в спину.

— Дышишь, — произнёс он, и это прозвучало странно серьёзно. — Значит, живой. Вчера тебя тащили двое, ты брыкался. Орал по-китайски. Петров сказал: «Контузия». Лю промолчал. Я тоже промолчал.

Егор застыл, не поворачиваясь.

— Орал что?

— Слова, которые тут лучше не повторять, — Ким убрал улыбку. — Про воду. Про реку. Про… — он не договорил, вместо этого сунул в руки Егора алюминиевую кружку. В кружке была вода, тёплая, с привкусом железа. — Пей. И держись прямо.

Егор сделал глоток. Вода стекла по горлу, и в груди чуть разжалось. Пальцы на кружке дрогнули и сразу сжались сильнее.

— Где зеркало? — спросил он, и сам услышал в голосе ноту чужой уверенности. Это была не его нота, но она подходила форме.

Ким мотнул подбородком на стену у входа. Там, между списком нарядов и пожелтевшим клочком бумаги с карандашными чертами, висело маленькое зеркальце в жестяной рамке. Рама была замята в углу, стекло мутное, с сетью царапин.

Егор подошёл. По дороге ударился плечом о стойку — теснота барака не оставляла пространства для привычных движений. Он почувствовал, как тело реагирует без размышлений: плечо ушло назад, шаг стал короче, спина выпрямилась. Это было тело, которое знает, как жить в строю.

В зеркале появилось лицо. Узнаваемое до боли, и всё равно не то.

Скулы резче. Кожа темнее, загар не отпускной, жёсткий, выжженный солнцем и ветром. Волосы коротко острижены. Взгляд — прямой, без городской мягкости. Под левым глазом — тонкая полоска, едва заметная, как след старого ожога или пореза. Егор поднял руку, коснулся этого места. Пальцы нашли неровность.

За спиной засмеялись. Кто-то сказал по-китайски что-то колкое, и ответ прилетел сразу, грубее. Егор услышал смысл и почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение, почти привычное для этого места. Он не хотел этого раздражения. Оно пришло само.

Ким, стоя рядом, тоже глянул в зеркало — на Егора, не на себя. Быстро. И снова улыбнулся.

— Вот. Узнал себя? — спросил он легко. — Красивый. Девки бы ахнули, если бы тут водились.

— Хватит, — Егор отрезал, и в следующую секунду понял, что сказал слишком резко.

Ким поднял ладони, будто сдаётся, и при этом сделал шаг в сторону, закрывая Егора от чужих глаз. Этот жест был точный, опытный.

— Понял. — Ким проговорил уже тише. — Слушай. Лю тебя ждёт. Он добрый, когда хочет. Петров добрый редко. Ты ему сегодня не нужен странный.

«Не нужен странный». Ким продолжал вести двойную игру: для барака он был весельчаком, для Егора — сторожем и проводником. Егор не знал, почему Ким это делает. Дружба? Приказ? Страх?

Издалека донёсся свисток. Одновременно за стеной коротко гаркнули по-русски: «Подъём! Построение через пятнадцать минут!» В бараке мгновенно стало плотнее: люди двигались быстрее, ремни затягивались туже, штыки цеплялись к поясам, сапоги скрипели по мокрой доске.

Егор ещё раз посмотрел в зеркало. Внутри всё требовало сказать вслух: «Это невозможно». Слова не вышли. Вышло другое: дыхание, ровное, короткое. Ладонь легла на край рамы, и металл обжёг пальцы холодом.

В этот момент дверь барака дёрнулась. В проёме появилась фигура в офицерской форме. Тень от фуражки легла на лицо, и взгляд под этой тенью не обещал сочувствия.

Дверь распахнулась шире, в барак ворвался холодный утренний воздух и запах мокрой травы. Голос у входа повторил приказ коротко, без интонаций:

— Ли. К командиру. Быстро.

Ким едва заметно отступил в сторону, словно заранее освобождал пространство. Его улыбка осталась на месте, а глаза стали узкими и серьёзными. За спиной продолжали застёгивать подсумки, кто-то уже стучал прикладом о пол, проверяя замок.

Егор оторвал руку от рамы и шагнул вперёд. В груди снова поднялась тяжесть — не от страха даже, от понимания: сейчас скажут слово, которое придётся принять. И произнести в ответ что-то, что сохранит жизнь.

В узком коридорчике между нарами и стеной стоял капитан. Фуражка сидела низко, лицо тянуло на резкость с утра: серые глаза, сухие губы, щетина в два дня. На петлицах — звёздочки. Петров окинул Егора быстрым взглядом сверху вниз, задержался на шее, где под воротом пряталась тонкая нить, и сразу отвёл глаза.

— Вышел, — сказал он. — Идёшь со мной. Рот закрыт.

Слова прозвучали так, что они подходили одновременно всем и только ему. Егор кивнул, двинулся следом.

Снаружи лагерь жил утренним рывком. На плацу метали тени столбы, брезент палаток темнел от росы, в сторону кухни тянуло кашей и дымом.

С правого края плаца доносились обрывки разговоров: «японцы жмутся к реке», «всё, конец рядом», «домой бы…». Ответы обрывались, когда рядом проходил дежурный, и снова вспыхивали шёпотом, когда шаги уходили. Сапоги глухо стукали по утрамбованной земле, кто-то пробежал с ящиком патронов, на ходу ругнулся и сразу перешёл на китайскую брань. Смысл врезался в слух без перевода, и Егор вздрогнул.

Петров шёл рядом, держал темп чуть быстрее нормы. Егор не смотрел прямо, но всё время слышалось его присутствие — в шорохе кобуры, в сухом дыхании. На повороте к штабной землянке капитан остановился, пропуская двух бойцов. Один из них — высокий, с ровной осанкой, с восточным лицом и спокойными глазами. Командир. Лю Чэн.

Лю не сказал «смирно». Он просто остановился, и рядом с ним движение сжалось, стало тише. Петров вытянулся. Егор повторил жест, и тело подхватило стойку раньше мысли.

— Егор, — Лю назвал его по имени и замолчал, ожидая реакции. — Вчерашнее прошло? Лицо у тебя каменное.

Петров тихо хмыкнул, в этом хмыке слышалась насмешка и отказ от лишних слов.

Егор открыл рот, и первый ответ родился по-русски, сухой, солдатский:

— Всё в порядке, товарищ командир. Голова ясная.

Лю чуть прищурился.

— Скажи то же самое, — произнёс он уже по-китайски.

Язык повернулся сам. Егор произнёс фразу ровно, без запинки. Внутри поднялась волна жара, ладони вспотели. Он поймал на себе взгляд капитана: Петров слушал не смысл, он слушал звук.

— Хорошо, — сказал Лю на русском. — Значит, жив.

Петров шагнул ближе, голос остался ровным, но слова били по ушам:

— Вчера ты говорил много. Сегодня говорить не нужно. Приказ услышишь на плацу, вопросы потом.

Лю повернул голову к капитану. Между ними повисла пауза. Ни один не делал вид, что это спор. Пауза работала для третьего — для Егора.

— Мы собираемся через пятнадцать минут, — продолжил Лю. — Петров прав в одном: язык держи при себе. У нас есть уши.

Он сказал это спокойно, и Егор понял: речь про лагерь и про что-то глубже. На краю плаца, у бревенчатой стены, стояли двое незнакомых бойцов и смотрели сюда дольше положенного. Один опустил взгляд, второй задержался ещё на секунду.

— Эти двое из охраны? — спросил Егор, и сразу пожалел. Вопрос прозвучал слишком живо.

Петров улыбнулся уголком губ.

— Сообразительный стал. Вчера был тише. — Он повернулся к Лю. — Может, и полезно.

Лю не поддержал. Он сделал шаг к бараку и жестом позвал Егора за собой.

— Твой отряд там. Познакомься. Через пятнадцать минут — строй. Приказ получим и разойдёмся по местам.

Петров добавил ровным тоном:

— И форма. Приведи в порядок. На плацу лишних взглядов не нужно.

Егор молча кивнул. Глаза капитана опять скользнули к вороту. Нить под тканью тянула кожу, напоминала о себе. Петров увидел, и в его взгляде мелькнуло: знает.

Они вошли в барак вместе. Ким первым поднял голову и сразу придал лицу привычную усмешку.

— О, командиры к нам, — сказал он громко, на русском. — Ли ожил, можно праздновать.

Смех прокатился по нарам, кто-то бросил короткое слово на корейском. Ким не менял позы, но плечи держал так, чтобы закрывать Егора от дальнего угла.

В дальнем углу стояла на табурете рация. Небольшой ящик, провода, наушники, аккуратно смотанный кабель. Возле неё сидела девушка в гимнастёрке, волосы убраны под пилотку. Она поправляла ручку настройки, работала уверенно. На локте — повязка связиста. Валентина подняла глаза на командиров, затем на Егора. Взгляд задержался на его лице на долю секунды дольше нормы и ушёл в сторону.

— Морозова, — Петров произнёс фамилию, не повышая голоса. — После построения связь проверишь. Канал держи чистым.

— Есть, товарищ капитан, — ответила Валентина. Голос мягкий, но твёрдый. Она сняла наушник и снова надела, пряча мысль за движением.

У печки, на полу, сидел ещё один человек. Тёмные волосы, лицо старше остальных, глаза полуприкрыты. Он держал на ладони тонкую веточку, водил ею по доске, и на дереве оставался влажный след. В следе проступал зеленоватый отсвет, быстро гас. Он не поднял головы, когда вошли офицеры.

— Дерсу, — Лю сказал это тихо, отмечая присутствие. — Пойдёшь с нами.

Проводник едва заметно кивнул. Ветка остановилась. Зеленоватый отсвет исчез.

Ким подошёл ближе к Егору, голос стал доверительным, с привычной насмешкой:

— Вон он, лесной человек. С ним лучше спор не заводить. Он слышит тропы.

Егор не ответил. Он смотрел на Лю и Петрова, пытаясь понять, кто из них говорит больше, чем хочет. Лю держал лицо открытым, но его слова резали точно. Петров держал лицо закрытым, но глаза цепляли мелочи.

— Отряд, — Лю поднял голос, и шум в бараке сразу стих. — Плац через пятнадцать минут. Оружие при себе. Ремни затянуть. Готовность полная.

Кто-то ответил хором. Ким тоже произнёс «есть», а потом наклонился к Егору и добавил почти беззвучно, на китайском:

— Дыши ровно. Они смотрят.

Егор услышал, понял, и внутри снова поднялась горячая волна. Слова на китайском легли в голову без усилия, но смысл пришёл вместе со страхом. В лагере действительно были уши. Уши могли слушать даже его молчание.

Петров задержался у выхода и бросил Егору через плечо:

— Ли, после приказа останешься на минуту. Разговор будет короткий.

Он не сказал, о чём именно. В этом и была ловушка.

Лю уже выходил, но на пороге обернулся и посмотрел прямо в глаза Егору.

— Сегодня никто не геройствует в одиночку, — сказал он. — Сегодня держимся вместе.

Дверь снова распахнулась, и утренний воздух ударил в лицо. На плацу уже строились первые шеренги. Где-то снаружи прозвучал свисток, и в ответ поднялся гул. Егор взялся за ремень, подтянул его, сделал шаг к выходу и поймал себя на мысли: капитан зовёт на разговор после приказа. Командир говорит про уши. Ким улыбается слишком ровно. Валентина слушает эфир и людей. Дерсу водит веткой по доске и гасит зелёный след одним движением.

Через пятнадцать минут прозвучит приказ, и сразу станет ясно, кто в этом бараке подталкивает вперёд, а кто ждёт чужого срыва.

***

Тонкая нить под воротом дёрнулась сама по себе. Егор уже стоял на пороге барака, когда металл на груди коротко ударил холодом в кожу; через ткань прошёл чужой толчок. Пальцы сами нашли узелок, и в этот миг капитан Петров шагнул рядом так тихо, что слышно стало его дыхание.

— Минуту, — сказал Петров, не глядя. — До строя успеешь.

Он увёл Егора за угол барака, туда, где утоптанная земля переходила в траву. Сюда долетали голоса плаца, свисток, тяжёлый топот, а между ними висела полоса тишины. В ней слышался дальний гул: кухня, котлы, скрип телеги.

Петров вынул папиросу, повертел в пальцах, не прикурил. Глаза у него оставались спокойными.

— Вчера тебя «несло», — произнёс он. — Сегодня держишься спокойно. Значит, память вернулась.

Егор удержал подбородок. Тело подсказало стойку: плечи на месте, дыхание короткое.

— Память на месте, товарищ капитан.

Петров наклонил голову.

— Скажи, где твой второй подсумок. Слева или справа?

Вопрос был мелкий. Вопрос был крючком. Егор опустил взгляд на ремень и увидел, что подсумок действительно один; второй отсутствовал. Внутри шевельнулась паника, и тут же поднялось другое знание: вечерняя возня, мокрая тряпка, стол у печки, кто-то забрал лишнее, чтобы не бренчало.

— Один оставил в оружейной, — сказал Егор. — На сушку. Дал Киму, он просил ремень поправить.

Петров молчал две секунды. В эти секунды он запоминал не ответ, он запоминал паузу и глаза.

— Ким, значит, — повторил он. — У тебя с ним крепко.

Егор не ответил. Петров сам продолжил, спокойнее:

— Китайский у тебя сегодня гладкий. Гладкий бывает у тех, кто много слушает и мало говорит. Полезное качество.

Он подошёл ближе, и Егор почувствовал запах кожаной кобуры и табака. Капитан протянул ладонь к вороту, остановился в двух пальцах от ткани, не касаясь.

— Что носишь?

Егор опустил подбородок. Нить тянула кожу. Талисман под гимнастёркой ожил и потянул вверх, к горлу.

— Память, — сказал Егор, и сам услышал, что это слово подходит и сейчас, и потом.

Петров улыбнулся одним уголком губ.

— Память в бою шумит. Шум не нужен. — Он убрал руку. — На плацу держись в строю. На вопросы отвечай коротко. И ещё… если в голове всплывут странные слова, проглоти их. Здесь за странные слова платят кровью.

Капитан повернул голову к плацу. Там уже собирались шеренги.

— Пошёл.

Егор шагнул обратно к дверям барака. Рука потянулась к вороту сама. На пальцах выступила влага, хотя воздух был сухой. Он раздвинул ткань, вытянул наружу то, что висело на нити.

Медальон оказался плоским, тяжёлым, тёплым. На металле — дракон, выгравированный глубоко, с чешуёй, от которой пальцы чувствовали каждую борозду. С другой стороны — буквы, вытертые временем: «Ли». Ниже — две точки, метка.

Егор спрятал медальон обратно и пошёл к плацу. Шаги выравнивались, и в это же время из внутреннего кармана гимнастёрки ткнуло ребром что-то бумажное. Он остановился у бревенчатой стены, где никто не смотрел прямо, вытащил сложенный блокнот. Обложка — тёмная, пропитанная потом и дождём. На ней — пятно от пальца, вмятое в бумагу.

Ким возник рядом слишком быстро.

— Ли, ты опять задержался, — сказал он громко. — Петров укусит.

— Ремень проверял, — ответил Егор, не поднимая глаз. Листок под пальцами дрожал.

Ким понизил голос, корейские слова упали мягко, без резкости.

— Что у тебя там? Документы держат глубже. Много глаз.

Егор сжал блокнот сильнее.

— Мои.

Ким усмехнулся, и эта усмешка стала маской. Он глянул через плечо, туда, где у края плаца стояли двое из утренних наблюдателей. Один делал вид, что поправляет портянку, второй держал руки в карманах и смотрел в сторону, где люди строились.

— Твои, — повторил Ким. — Тогда спрячь их. И ходи ровно.

Егор кивнул и всё же развернул блокнот на пару страниц. Почерк был знакомый и одновременно чужой: линия уверенная, буквы плотные, рядом русские слова и китайские. Строки шли коротко, без лишнего.

«Операция близко. Лю верит. Петров слушает всех. В лагере чужой».

Ниже — дата. Август. Число размазано, писали на колене.

Егор перелистнул. На следующем листе — другое.

«Печать Амура».

Слова стояли отдельно, крупнее, вдавленные в бумагу сильнее. Егор провёл под ними пальцем. Кожа на подушечке была сухая, и всё равно лист вдруг стал влажным. На линии выступила тонкая зелёная полоса, затем погасла.

Ким перестал улыбаться. Он смотрел на бумагу, и в его взгляде исчезла игра.

— Не показывай, — сказал он.

— Что это? — вырвалось у Егора.

Ким ответил сразу, по-русски, так, чтобы звучало буднично:

— Твои каракули. Пиши потом. Сейчас строй.

Слова были простые, смысл в них был другой: опасно. Ким толкнул Егора локтем в бок, без силы, но с точностью, и Егор сложил блокнот обратно. В этот момент сверху с плаца донёсся крик дежурного: «Шеренги равняйсь!»

Егор шагнул вперёд. Земля под подошвой отозвалась лёгкой дрожью. Дрожь не шла волной, она возникла точками, там, где стояли люди. Егор понял, где ближайшая яма, где мокрый участок, где под тонким слоем земли лежит камень. Знание пришло и осталось.

— Ли, — окликнула Валентина с края строя.

Она подошла быстро, на ходу подтянула ремень у него на боку, заметила слабину раньше остальных. Пальцы у неё были холодные, движения аккуратные.

— Держи пряжку ниже, — сказала она. — На плацу заметят.

Егор поднял глаза. Валентина смотрела на ремень, на руки, на пустоту за плечом, избегала лица. Голос звучал ровно, а в паузе между словами была просьба: ничего лишнего.

— Спасибо, — ответил Егор.

Валентина чуть наклонилась ближе, и её дыхание коснулось воротника.

— В эфире ночью было шипение, — произнесла она тихо. — Длинное. Лю сказал: помехи. Петров сказал: молчать. Шипение шло с воды.

Егор не спросил, откуда она знает. Любой вопрос мог стать крючком.

— Понял, — сказал он.

Валентина отступила на шаг, и на лице снова появилась обычная связистская собранность. Она повернулась к рации, к своему месту у края плаца, и больше на Егора не смотрела.

Шеренги выстраивались. Лю Чэн прошёл вдоль строя, взглядом фиксируя каждого, руки у него были за спиной. Дерсу стоял чуть в стороне, не в линии, и всё равно держал пространство. Он поднял голову, его полуприкрытые глаза на миг встретились с глазами Егора. В этом взгляде было предупреждение без слов.

Егор сунул руку в карман гимнастёрки. Блокнот лежал там, где и был. Пальцы нащупали уголок страницы. Бумага опять стала влажной. Егор вытащил блокнот на ладонь так, чтобы никто не увидел, прикрыл телом. На странице, где стояли крупные слова, появилась новая строка. Чернила выступили тонко, без пера, сами.

«Если вернёшься, удержи Печать. В строю будет второй голос».

Егор застыл. Второй голос мог быть любым. Второй голос мог быть Кимом, который улыбается и проверяет. Второй голос мог быть Валентиной, которая слышит эфир и молчит. Второй голос мог быть капитаном, который задаёт мелкие вопросы, чтобы поймать паузу.

Свисток ударил снова. Лю поднялся на небольшой помост у штаба. Петров встал правее, рядом с ним — неизвестный офицер в плаще-накидке, лицо закрывала тень, рука была перевязана чистой тканью. От него тянуло металлом и гарью, запах пробивался даже сквозь утренний воздух.

Егор спрятал блокнот. Медальон под воротом нагрелся и стал тяжёлым; тяжесть тянула вниз, в груди всплыла память о воде. Сердце билось ровнее, чем минуту назад, и всё равно грудь сдавило. Он шагнул в сторону командира — и на миг почувствовал в груди резкий укол, будто металл внутри сдвинулся. В сознании вспыхнула строка из блокнота: «дверь».

Петров стоял у края плаца и смотрел на реку за деревьями, туда, где сейчас ничего не было видно. Он не оборачивался, но голос его прозвучал так, что Егор услышал:

— Ли, — сказал капитан спокойно. — Если ночью услышишь воду там, где воды нет, стой. Не делай шаг на звук.

Егор замер на полудвижении.

Шаг на звук — и что откроется за этой дверью.

Глава 3: Боевой приказ интернациональной группе

Рёв горна разрезал утро, и плац мгновенно сжался до узкой полосы мокрой земли под сапогами. Егор шагнул в строй на чужой памяти тела: плечи сами встали ровнее, подбородок нашёл нужную высоту. Вдоль шеренги шли вперемешку русские команды, корейские выкрики, короткие китайские ответы. В груди стучало быстро, ровно — так, будто организм уже привык жить на краю.

Слева Ким Дэ Сон перехватил ремень винтовки, подтянул подсумки и бросил Егору вполголоса:

— Ли, глаза вперёд. Сейчас будут выбирать.

Егор кивнул. Горло пересохло. Ладонь сама нашла под гимнастёркой металл амулета — дракон на холодной пластине ощутимо нагрелся, будто в нём кто-то держал угли. От прикосновения прошла тонкая дрожь к локтю. Егор убрал руку, заставил пальцы оставаться спокойными.

На плацу стояли двенадцать бойцов отдельной группы — не весь лагерь. Остальные шеренги вытянулись дальше, за ними виднелись тёмные бревенчатые строения и столб дыма от кухни. Небо висело низко, морось цеплялась за пилотки. На ветру тяжело шевелились знамёна: красное полотнище с серпом и молотом и рядом — другое, с выцветшими иероглифами, аккуратно пришитыми к ткани. Егор узнал эти знаки по фотографиям из будущего, по музейным подписи, по газетным картинкам, на которые он раньше смотрел без участия. Теперь знамя было живым: ткань тянула плечо знаменосца, капли стекали по бахроме, и от мокрой ткани шёл запах сырости и оружейного масла.

Перед строем появились двое. Первый — широкоплечий, в полевой форме, с сухим лицом и усталостью, которую не скрыть ни выправкой, ни ремнём. Подполковник Чжоу. Второй — ниже ростом, в гимнастёрке, сидящей так, будто она выросла на нём. Майор Ким Ир Сен. Он двигался спокойно, и плац отозвался тишиной сам по себе.

Чуть в стороне остановился переводчик. Худощавый китаец с аккуратно подстриженной головой и слишком чистыми манжетами для такой погоды. На рукаве — повязка. В руках — листы, сложенные вдвое. Лицо держало ровную вежливость, взгляд касался строя и уходил дальше, на штабные окна.

Чжоу заговорил. Голос лёг низко и сразу попал каждому в грудь.

— Товарищи бойцы. Приказ боевой. Секретный.

Переводчик повторил по-русски, затем быстро — по-китайски, и следом — по-корейски. Егор уловил в его русском мягкость, которой не ждёшь от лагерного переводчика. Слова текли гладко, слишком гладко. Паузы он ставил не там, где ставил Чжоу: фраза про секретность стала длиннее, а слово «приказ» прозвучало с нажимом, словно переводчик подталкивал слушающих к единственному выводу.

Чжоу поднял листы, взглядом проверил строй.

— На маньчжурской стороне границы появилась мёртвая зона. Туда ушли наши разведгруппы. Назад не вернулся никто.

Переводчик произнёс «мёртвая зона» и на секунду задержал дыхание. Егор почувствовал это телом — кожа на предплечьях стянулась, волосы на шее поднялись. Под сапогами земля дала короткий толчок, глубокий, без звука, как удар ладонью по мокрой доске. Егор опустил взгляд в грязь и увидел, что капля дождя, упавшая рядом, разошлась кругами, а потом круги сложились в тонкую чешуйчатую линию. Линия исчезла, будто её и не было.

Чжоу продолжил:

— Японский командир укрепился в приграничной деревне. Имеются признаки неизвестного оружия. Имеются признаки аномалии. Задача группы: тайно перейти границу, выяснить природу аномалии, добыть сведения и вернуться. Второе: спасти нашего человека, переводчика, который пропал на предыдущем выходе. Третье: обнаружить и ликвидировать источник влияния врага.

Переводчик, переводя последние слова, слегка улыбнулся — тонко, одними губами, и тут же спрятал улыбку. Егор поймал это боковым зрением. Амулет под гимнастёркой снова отозвался теплом, уже резким. В виске дёрнулось.

Майор Ким Ир Сен сделал шаг вперёд и сказал коротко. Переводчик передал:

— Эта операция решит многое. Успех даст фронту возможность идти дальше. Ошибка похоронит не только вас.

Ким Дэ Сон рядом втянул воздух носом, будто услышал личный вызов. Его пальцы уже проверяли патроны в подсумке. Лю Чэн стоял впереди, на шаг ближе к командованию, и в его неподвижности было другое: счёт, холодный расчёт, привычка держать в голове маршрут и отход.

Чжоу кивнул Петрову. Николай Петров вышел из тени строя командиров, и плац будто стал более «советским»: в его голосе жила привычка произносить слова, за которыми стоит бумага, печать, подпись.

— Приказ товарища Сталина: содействовать китайским и корейским товарищам без промедления. Помнить, что мы работаем на общий разгром врага. Кто здесь ищет личную славу — тот лишний. Здесь нужны те, кто вернётся с данными.

Петров смотрел по лицам и задержался на Егоре на долю секунды дольше, чем нужно. Егор почувствовал, как в животе стянуло. Вчерашняя растерянность, барак, зеркало, чужое лицо — всё это поднялось комом. Егор удержал дыхание, не дал плечам дрогнуть.

Чжоу начал называть фамилии и роли. Каждое имя отзывалось движением: бойцы выходили на шаг вперёд и замирали.

— Лю Чэн.

Лю вышел без лишних жестов, стал напротив командиров. Переводчик произнёс его имя по-русски чуть иначе, с мягким «л», и при этом коснулся взглядом Петрова, словно проверял реакцию.

— Ким Дэ Сон.

Ким шагнул, прищурился, на лице на миг мелькнуло нетерпение. Майор Ким Ир Сен задержал на нём взгляд, и Ким Дэ Сон словно вспомнил о дисциплине: плечи встали жёстче.

— Морозова, Валентина.

Валя вышла из второй линии. Пилотка на мокрых волосах, ранец прижат ремнями, лицо бледнее обычного. Она держала подбородок ровно и смотрела прямо, хотя пальцы на ремне дрожали. Егор заметил это и вдруг ощутил злость на собственный страх: если она стоит здесь — ему точно нельзя проваливаться в панику.

— Дерсу.

Нанайский проводник выступил почти без звука. На его губах не было ни улыбки, ни суровости — только внимательность. Он посмотрел не на командиров, а на край плаца, туда, где за ограждением начиналась линия леса. В этом взгляде жила тревога, и Егор поймал её, как ловят запах дыма.

— Петров… — подполковник не назвал Николая, но кивнул ему. — Связь и снабжение.

Николай Петров остался на месте, он здесь был в другом качестве: он уже привязал группу к штабу.

— Ли Егор. Позывной «Речной».

Имя ударило по слуху. Вчера Ким тормошил его на нарах именно этим именем. Сегодня его произнёс Чжоу, ровно, без вопроса. Егор шагнул вперёд и на секунду не почувствовал ног. Плац, лица, знамёна — всё стало очень чётким, до мельчайшей капли на ресницах.

Переводчик повторил «Речной» по-китайски, и в его интонации проскользнуло что-то слишком личное. Егор встретился с ним глазами. Переводчик отвёл взгляд, поправил листы, сделал вид, что ищет строку. На белой бумаге проступило пятно влаги. Пятно расползалось, складываясь в угловатый знак. Егор моргнул — знак уже исчез, осталась просто мокрая бумага.

Чжоу закончил:

— С этого момента вы — группа. Вопросы задавать через командира. Сведения о задаче — только внутри группы. Любое слово лишнему человеку — предательство. Готовность — немедленно.

Петров добавил, уже тише, так, чтобы слышали только вышедшие вперёд:

— Время пошло. Ошибка в первые сутки стоит отряда.

Ким Дэ Сон, стоя рядом, прошептал так, чтобы слышал только Егор:

— Речной, держись ближе. Там всё будет… грязно.

Слово «там» повисло тяжёлым грузом. Егор почувствовал, как под гимнастёркой амулет нагрелся ещё сильнее. Тепло не обжигало — оно требовало ответа. Внутри поднялось решение: выполнить. Вернуться. Не потерять этих людей.

Чжоу сделал шаг назад, командиры начали расходиться. Переводчик задержался на мгновение, будто пропуская их вперёд. Проходя мимо строя, он наклонился к Петрову и сказал по-китайски одно короткое слово. Егор его понял, хотя никогда не учил этот язык в своём времени: «переправа».

Переводчик заметил, что Егор услышал. На лице снова мелькнула та самая тонкая улыбка, и он ушёл, оставив после себя запах мокрой бумаги и дешёвого табака.

Егор остался стоять на шаг впереди шеренги, с чужим именем на губах и с новым холодом в животе: кто именно сейчас направляет их к этой «переправе» — командование или человек с листами, который умеет ставить паузы там, где они меняют смысл?

***

В штабной избе за плацем щёлкнула задвижка, и тишина усилилась. Егор вошёл последним, стряхивая с рукавов воду. На лавке у стены лежали стопки карт в промокших конвертах, компасы, сухари в мешочках, пара свёртков с бинтами. На столе — маленькая радиостанция, похожая на металлический кирпич с ручкой, и рядом — чёрный блок питания. Антенна была сложена, но из динамика всё равно прошёл короткий треск, будто кто-то коснулся оголённого провода.

Валентина сразу наклонилась к радио. Лицо у неё было спокойное, только пальцы двигались слишком быстро. Николай Петров стоял напротив, сняв мокрую гимнастёрку и повесив её на гвоздь. Под ней — майка, ремень, кобура. Он раскладывал снаряжение деловито, без лишних слов, и при этом держал взгляд на всех сразу.

— Время ограничено, — сказал он и коснулся карты. — Берёте комплект на трое суток. Больше не унесёте, меньше — останетесь голодными и злыми. Злость делает шум.

Ким Дэ Сон потянулся к ящику с патронами. Лю Чэн перехватил его движение ладонью, мягко, но так, что Ким замер. Лю даже не поднял голос.

— Десять магазинов на человека, — произнёс он. — Остальное оставь тем, кто держит линию.

Ким сжал челюсть. Его рука ещё секунду держалась над ящиком, потом он всё же взял ровно столько, сколько назвал Лю. В глазах у него горело желание спорить. Он проглотил слова, но плечи напряжённо поднялись.

Дерсу стоял у дверного косяка. С него стекала вода, и на полу под сапогами собиралась тёмная лужа. Он смотрел в угол, где висели мокрые плащи, и прислушивался, будто в избе было второе дыхание.

Петров положил перед Егором карту. Бумага пахла сыростью и типографской краской. На краях — карандашные отметки, сделанные уверенной рукой.

— Пойдёте здесь, — Петров ткнул ногтем в тонкую линию вдоль леса. — Граница рядом, речка мелкая, дальше топь. Проводник поведёт. Командир группы — Лю Чэн. Связь — на Вале. Позывной прежний.

Егор кивнул. Грудь сдавило от слова «прежний». Оно прижало к памяти две жизни сразу. Тело прадеда знало это всё давно, привычно. Его собственное «раньше» было другим: офисный свет, экран, цифры. Сейчас пальцы держали карту, и от мокрой бумаги холод пробирался под ногти.

Валя подняла голову от радиостанции.

— Контакты чистые, — сказала она. — Лампочка мигает ровно. Батарея тяжёлая, тащить придётся вместе.

— Потянешь? — Петров спросил тихо, так, что услышали только ближайшие.

— Потяну, — ответила Валя. Слова были простые, а голос дрогнул на последнем звуке. Она опустила взгляд и поправила ремень на плече.

Петров достал из внутреннего кармана свёрток, завернутый в масляную ткань. Развернул аккуратно. На стол легла круглая деревянная пластина с нанесёнными кругами, знаками, тонкими рисками. В центре — маленькая игла под стеклом. Металл иглы дрогнул, хотя изба стояла без сквозняка.

Лю Чэн посмотрел на артефакт так, будто проверял лезвие ножа.

— Это что? — спросил он по-русски, без акцента.

Петров не спешил отвечать. Он положил ладонь на пластину, будто закрывал что-то ценное от чужих глаз.

— Передали через наших людей, лупан — сказал он. — Говорят, монастырь, буддийские монахи. Говорят, помогает против проклятий и путаницы. Для вас.

Слово «наших» прозвучало чуть иначе, чем остальная фраза. Егор уловил эту щель, в которую обычно прячут второе дно. Петров перевёл взгляд на него, и секунду они смотрели друг на друга. У Петрова были глаза человека, который привык считать людей по признакам и не ошибаться.

Лю Чэн взял пластину (лупан) двумя руками. Пальцы у него не дрожали. Он наклонил ее к свету. Игла пошла кругом, сделала полный оборот и остановилась на отметке, где был выжжен маленький знак, похожий на разомкнутую скобу. Лю задержал дыхание, потом ровно выдохнул.

— Работает, — сказал он. И добавил уже для группы: — Подойдёт. Беречь, держать сухим.

Ким Дэ Сон фыркнул.

— Монахи. Война, а нам деревянные игрушки.

Лю даже не повернулся к нему.

— В зоне пропадают группы. Тебе хватает простых причин — грязь, туман, засада. Мне хватает одной странной причины, чтобы выжить. Причины спорить нет.

Ким прикусил язык. Его взгляд остался колючим, но руки занялись ремнями и подсумками. Он искал выход для энергии, пока ему не дали цель.

Дерсу вышел вперёд и поставил на стол свой мешочек. Развязал тесёмку. Пахнуло горькими травами, дымом, чем-то хвойным.

— Жуйте, — сказал он и начал раздавать каждому по маленькому кусочку, сухому, ломкому. — Когда войдёте в мёртвое место, рот держите занятым. Слюну не сплёвывать.

Ким взял траву двумя пальцами, покрутил, понюхал и усмехнулся.

— Духи боятся моих зубов?

Дерсу посмотрел на него ровно.

— Духи любят гордость. Гордость ведёт человека туда, где шаг лишний.

Улыбка Кима погасла. Он молча сунул траву в рот и начал жевать. Лицо его перекосило от горечи, но он выдержал.

Лю Чэн положил свой кусочек в карман, ближе к груди.

— Не сейчас, — сказал он Дерсу. — Потом.

Дерсу не спорил. Только кивнул и снова прислушался. Его глаза на секунду ушли куда-то сквозь стену, в сторону реки.

Егор взял свой кусочек. Трава резанула язык, горечь сразу расползлась по рту, и вместе с ней пришло странное ощущение ясности. Мир стал чуть более острым: капля воды на столе, нитка на рукаве, тонкий скрип лавки, когда Валя переместила вес.

Петров тем временем раздал компасы. Один положил Егору в ладонь и, не отрываясь от своих дел, спросил:

— С местностью знаком?

Вопрос был простым, ответ мог быть любым. Егор понял, что тут проверка, а не разговор.

— По карте пройду, — сказал он. — Дерсу поведёт, Лю решит.

Петров задержал взгляд на Егоре на долю секунды дольше, чем требовала вежливость.

— Решит, — повторил он. — Ты слушай и запоминай. Там слова быстро кончаются.

Валентина подошла ближе. Она достала из нагрудного кармана маленькую ладанку, завязанную узелком. Ткань была выцветшей, нитка — старой. Валя держала её обеими руками, будто боялась уронить.

— Возьми, — сказала она тихо. — Это от бабушки. Узел держит, когда вокруг всё расползается.

Егор принял ладанку. Тёплая ткань отдавала запах воска и сухих трав. Узел был тугой, сделанный крепкой рукой. Егор не стал спрашивать, что внутри. Вопрос разрушил бы то, что она сейчас дала.

— Спасибо, — произнёс он и спрятал ладанку под гимнастёрку рядом с амулетом-драконом.

Валя посмотрела ему в лицо внимательно, будто сверяла что-то. Её взгляд задержался на его глазах, потом ушёл в сторону.

— Дыши ровнее, — сказала она. — Ты выдаёшь себя дыханием.

Слова ударили в грудь. Егор заставил лёгкие работать иначе, медленнее. Плечи опустились. Внутри шевельнулось опасение: она видит больше, чем говорит.

Лю Чэн тем временем раскладывал на столе карту и делал отметки. Он говорил кратко, будто рубил пространство на отрезки.

— До лесной кромки идём вместе. Дальше шаг уменьшаем. Никаких костров. Пища — холодная. Если связь отвалится, знак даём по времени. Валя, проверишь частоту ещё раз, когда выйдем из деревни.

— Проверю, — ответила Валя.

Николай Петров подошёл к радио и наклонился к динамику. Пальцем чуть повернул регулятор. В ответ — тишина. Потом прошёл еле слышный щелчок, чужой, не от механики. Егор почувствовал, как кожа на руках стянулась. Амулет-дракон под гимнастёркой нагрелся и отдал короткой болью в ребро.

Петров выпрямился, будто ничего не произошло.

— В зоне звук любит притворяться, — сказал он ровно. — Слышишь голос — проверяешь глазами. Глазам веришь меньше, чем рукам.

Он сказал это спокойно, почти буднично, и именно поэтому фраза легла тяжело. Петров взял пластину (лупан), который Лю успел положить обратно на стол, и на секунду повернул его так, чтобы игла смотрела на дверь. Игла дрогнула и уткнулась в одно направление, уверенно, без колебаний.

— Запомните, — произнёс Петров. — Если он начнёт крутить кругами, значит рядом узел. Туда шагать будете только по команде.

Лю Чэн поднял глаза.

— Кто вам сказал про узел?

Петров не улыбнулся. Он сложил свёрток обратно и спрятал.

— Те, кто не любят писать отчёты о пропавших группах.

Ответ был прямой, но под ним лежало другое: Петров знал больше, чем положено снабженцу. Он оставлял это знание рядом с ними, как нож на краю стола.

Дерсу вдруг поднял руку. Все замолчали. Он смотрел на щель между брёвнами, откуда тянуло сыростью.

— Земля там больная, — сказал он тихо. — Вода держит чужое. Река помнит.

Ким Дэ Сон перестал жевать.

— Река везде, — пробормотал он.

Дерсу повернулся к нему медленно.

— Эта — особенная.

В тишине снова треснул динамик радиостанции. Теперь треск был длиннее. Сквозь него прорезался звук, похожий на слово, на отрывок чужой речи. Валя резко повернула регулятор на ноль. Треск оборвался, будто его перерезали.

Лю Чэн посмотрел на Петрова.

— Мы ещё на своей стороне, — сказал он.

Петров застегнул кобуру, поднял мокрую гимнастёрку и накинул на плечи.

— Значит, узел тянется дальше, чем думали, — ответил он. — И значит, времени у вас меньше.

Егор сжал в ладони компас. Стрелка дрожала, затем замерла. Дрожь вернулась через секунду, уже сильнее. Внутри ладанки под гимнастёркой что-то едва заметно шевельнулось, будто узел потянул нитку. Егор поднял глаза и увидел в дверном проёме фигуру — худощавую, с аккуратными манжетами. Переводчик стоял в тени, слушал, ничего не говоря. Его взгляд скользнул по лупану, по радио, по лицу Егора. Потом он тихо прикрыл дверь, оставив им внутри ещё меньше света.

Динамик радиостанции ожил сам.

Сначала — ровный фон, потом резкий провал, затем короткая фраза на китайском, обрубленная в середине. Валентина вздёрнула голову, пальцы замерли над ручкой громкости. Николай Петров шагнул ближе, но не тронул аппарат: смотрел, слушал, считал паузы. Лю Чэн поднял ладонь, удерживая всех в тишине.

Вторая фраза пришла тише. Егор уловил знакомое слово — «переправа». Слова утонули в треске, и снова наступила пустота. Валя медленно повернула регулятор в ноль. Тишина стала плотной, с запахом мокрой бумаги и горьких трав.

— На нашей стороне такие голоса не живут, — сказал Николай и проверил антенну, не глядя на остальных. — Запомните: если связь заговорит сама, значит рядом узел.

Ким Дэ Сон хмыкнул, подкинул на ладони пачку патронов и сунул в подсумок.

— Узел, печать… слова для тех, кто боится стрелять. Самурай понимает пули.

Лю Чэн повернулся к нему. Движение было спокойным, голос тоже.

— Пули заканчиваются. Шум остаётся. Задача держится на тишине.

Ким откинул голову, упрямо глядя в потолок. Его пальцы продолжали считать патроны, будто он разговаривал с металлом, а не с человеком.

— С тишиной умирают быстро. У меня на родине тишина начинается после выстрела.

Лю не повысил тон.

— Тишина начинается до выстрела. Ты сохраняешь её для момента, когда решать будет один шаг.

Николай бросил на Кима короткий взгляд. В этом взгляде было предупреждение без слов: разговор слышат стены, стены несут дальше.

Дерсу всё это время молчал. Он стоял у двери, смотрел на щель между брёвнами. Лицо оставалось спокойным, дыхание ровным. Его ладонь лежала на ремне ножа, и нож от этого казался частью руки.

Егор переступил с ноги на ногу. Под гимнастёркой жгло в месте, где лежали амулет-дракон и Валентинина ладанка. Тепло было живым, требовательным. Егор поймал себя на том, что снова тянется рукой к груди, и остановил движение.

— Николай… — он обратился к Петрову, но тот уже ушёл к окну, проверяя двор и плац. Егор перевёл взгляд на Лю. — Где именно эта зона? На карте много воды.

Лю Чэн разложил карту шире, прижал углы ладонями, чтобы бумагу не скручивало.

— Здесь, — он ткнул ногтем в место, где тонкая линия реки раздваивалась, а дальше уходила в петлю. — Переправа. Деревня напротив. Японцы держат её. Дальше в лесу пятно. В пятно входят, из пятна не возвращаются.

Егор наклонился. Место на карте выглядело обычным: линии, условные знаки, подписи.

— А переводчик… тот, кого вытаскиваем… кто он?

Ким Дэ Сон сразу перестал жевать траву. Его взгляд стал прямым и острым.

— Наш человек, — сказал он. — Понимает японский. С ним можно разговаривать без ножа у горла.

Лю коротко посмотрел на Кима. Потом ответил Егору:

— Линь Вэй.

Слово ударило. В дверном проёме, в тени, стоял переводчик с чистыми манжетами. Он уже вошёл внутрь, прикрыв дверь. В руках держал папку, мокрую по краям. Лицо оставалось ровным, на губах привычная вежливость.

— Имя распространённое, — произнёс он по-русски и сделал шаг ближе к столу. — В бригаде не один Линь.

Егор услышал, как Валя задержала дыхание. Дерсу перевёл взгляд с щели в стене на человека у двери и тут же отвёл — так, будто в глаза смотреть не положено.

Лю Чэн не убрал руку с карты.

— Вопрос к тебе, — сказал он переводчику. — Где был наш Линь Вэй.

Переводчик улыбнулся одними губами.

— Был на задании. Возвращение задержалось. Пропажа не подтверждена.

— Не подтверждена, — повторил Ким Дэ Сон и стукнул пальцами по подсумку. — У нас подтверждение в форме крови на тропе. Два дня назад нашли.

Переводчик чуть наклонил голову, будто слушал неприятную музыку.

— Кровь бывает чужая. Бывает старая. Бывает подложенная.

Слова прозвучали ровно, но в них лежало острое лезвие: «подложенная» касалось каждого. Валя сжала ремень на плече, побелели костяшки. Николай Петров у окна продолжал смотреть наружу, но плечи его заметно напряглись.

Егор почувствовал, как внутри поднимается холод. Переводчик говорил уверенно, и эта уверенность требовала платы. Егор посмотрел на Лю. Тот держал лицо неподвижным.

— Зачем его отправили? — спросил Егор. Голос вышел суше, чем хотелось. — В приказе говорили про документы.

Переводчик шагнул ближе. Он положил папку на край стола, но не раскрыл её.

— Был перебежчик, — сказал он. — Японец. Хотел продать сведения. Документы обещал через посредника у переправы. Линь пошёл брать пакет. Пакет забрал кто-то другой.

Ким Дэ Сон хрипло усмехнулся.

— Кто-то другой всегда успевает раньше.

Лю резко поднял взгляд на переводчика.

— Посредник кто.

Переводчик выдержал паузу. В паузе слышно было, как капли бьют по крыше и как в радиостанции едва заметно щёлкнуло реле.

— Имени нет, — ответил он. — Есть отметка. Иероглиф на узле верёвки. У переправы такие узлы понимают.

Валя подняла руку.

— Узлы? — спросила она тихо. — Те самые, что держат… — она замолчала, не договорив.

Переводчик посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно.

— Ваша бабушка учила правильным словам, — сказал он. — Узел держит путь. Узел держит память. Узел держит человека.

Егор ощутил, как под гимнастёркой ладанка потянула нитку, будто ткань стала живой. Амулет-дракон отдал жаром в ребро. Егор поймал себя на желании отступить на шаг. Ноги остались на месте.

Николай Петров оторвался от окна.

— Хватит загадок, — сказал он. — Называйте печать.

Переводчик повернул голову к нему, словно оценивал вес слова.

— В донесениях её зовут «Печать Переправы», — произнёс он. — Так удобнее. Удобство заменяет понимание.

Лю Чэн медленно сложил карту, но ладони не дрожали.

— Удобство заменяет жизнь, — ответил он. — Нам нужно понимание.

Ким Дэ Сон выдохнул резко.

— Понимание придёт, когда увидим японца. Пуля объяснит всё быстро.

Лю повернулся к нему, и в этом повороте было предупреждение, которое больше не пряталось.

— Пуля объяснит твою гибель. Задача держится на саботаже. На том, что они не понимают, почему рушится их печать.

Ким шагнул ближе. Плечи поднялись, глаза потемнели.

— Ты говоришь про саботаж, потому что боишься смотреть врагу в лицо.

В избе стало тесно. Валя подняла руку между ними, но не коснулась ни одного: просто обозначила границу.

— Замолкните, — сказала она. Голос оставался тихим, но ударил чётко. — Радио слышит всё. Даже когда молчит.

Ким дернулся, будто его окатили водой, и отступил на полшага. Лю тоже отступил, возвращая дыхание к ровному ритму.

Дерсу наконец заговорил. Тихо, без нажима.

— Земля стонет там, — произнёс он. — Вода держит чужую тень. Духи реки ушли в глубину.

Переводчик чуть повернул голову к Дерсу, улыбка исчезла.

— Духи — слово удобное, — сказал он. — Оно закрывает страх.

Дерсу не ответил сразу. Он посмотрел на переводчика, потом на Лю, потом на Егора.

— Страх закрывает глаза, — сказал он. — Там глаза нужны открытые.

Егор проглотил горечь травы и почувствовал, что пора задавать последний вопрос — тот, ради которого он держался весь разговор.

— Если Линь Вэй жив… — Егор остановился на секунду, выбирая слова. — Если он жив, почему связь принесла «переправу» раньше, чем мы вышли?

Переводчик медленно поднял папку со стола, прижал к груди.

— Потому что переправа уже работает, — сказал он. — Она тянет. Она зовёт. Это слышно тем, у кого в карманах есть узлы и компасы.

Лю Чэн сделал жест, от которого разговор закончился.

— Достаточно. Дальше говорим в лесу. В избе слишком много ушей.

Николай Петров кивнул, подошёл к двери и распахнул её. Внутрь влетел влажный воздух, запах дыма и мокрой травы. Дерсу шагнул первым, будто выход уже был частью маршрута. Валя подняла радиостанцию, ремни впились ей в плечо. Ким подтянул подсумки и бросил на Лю взгляд, в котором кипела обида, смешанная с готовностью идти.

Егор вышел вслед за ними и на пороге обернулся. Переводчик остался внутри, в полумраке. Он держал папку так, будто в ней лежала чужая судьба. В его глазах не было просьбы и не было приказа. Был расчёт.

Динамик радиостанции, уже выключенной, снова щёлкнул. Один раз. Коротко. Ровно.

Егор почувствовал, как амулет-дракон под гимнастёркой согрелся до боли, и понял: переправа действительно зовёт. Вопрос оставался один — кого она зовёт сильнее: их или того, кто остался в избе.

Шёпот в динамике прорвался сквозь выключенную ручку громкости.

Валя дёрнула ремень на плече, прижала радиостанцию к груди и замерла. Из чёрной решётки шёл сухой треск, затем один слог на китайском, обрубленный до хрипа. Егор почувствовал, как у него под гимнастёркой вспыхнул жар — амулет-дракон отдал болью в ребро. Ладанка, завязанная бабушкиным узлом, натянула ткань в одной точке, словно внутри кто-то потянул нитку.

— Тихо, — сказал Лю Чэн и поднял ладонь.

Двор перед штабной избой уже был пустым. Ночь закрыла плац. Дождь не лил, он висел в воздухе мелкими уколами, лип к ресницам. Где-то за кухней бухнуло ведро, потом всё снова утонуло в глухом шуршании листвы. Дерсу стоял у калитки, будто его здесь поставили вместе со столбом. Он не смотрел назад. Он слушал землю.

Николай Петров подошёл к Вале и наклонился к динамику. Не тронул регуляторы, не полез пальцами. Просто поднёс ухо ближе.

— Сама, — сказал он одними губами. — Значит, уже рядом.

— Тут же лагерь, — выдохнул Ким Дэ Сон, и в этом выдохе было раздражение. — Тут свои.

— Свои тоже пропадают, — ответил Петров. Голос оставался ровным. — Шагать будете по тени, говорить будете глазами.

Лю Чэн коротко кивнул Дерсу. Тот открыл калитку, и группа потянулась следом в тёмную улицу Вятского. Шли цепочкой, с расстоянием в два шага. Егор оказался в середине: впереди — Дерсу и Лю, за спиной — Ким. Валя шла рядом с Николаем, тяжёлая батарея била ей по боку через ткань. Егор слышал её дыхание — ровное, сдержанное, без жалоб.

Лагерь спал, но сон был тонким. Из барака тянуло угольным дымом и мокрой одеждой. На крыльце сторожки темнела фигура часового. Он стоял неподвижно, опираясь на винтовку, и в его неподвижности было напряжение, а не расслабленность. Лю Чэн поднял два пальца, прижал к губам. Цепочка замерла на вдохе.

В это мгновение в одном из окон штаба мелькнул свет. Узкая щёлка, затем огонёк погас. Егор успел заметить силуэт у стекла: худощавые плечи, ровная посадка головы, белесая полоска манжеты. Переводчик. Он смотрел в темноту, туда, где уже двигались люди. Егор не видел лица, видел только то, что взгляд держал их путь, будто заранее знал направление.

Ким Дэ Сон тихо процедил:

— Он провожает.

— Пусть смотрит, — ответил Николай почти беззвучно. — Лишний взгляд тоже метка.

Егор хотел спросить, что Николай называет меткой, но язык не поднялся. Слова привлекали внимание, внимание тянуло за собой звук, звук поднимал чужие головы.

Дерсу вывел группу за край деревни. Дома остались за спиной, впереди лежал лес — тёмный, плотный, без просветов. Ветки ели свисали низко, капли били по каскам и пилоткам. Под ногами хлюпала земля, и каждый шаг приходилось ставить в готовую лужу, чтобы не ломать сухие ветки.

— Темп держим, — сказал Лю Чэн. — Дерсу ведёт. Ким замыкает. Егор, смотри под ноги и по сторонам.

Ким фыркнул, но промолчал.

Через несколько минут лес принял их полностью. Ветви закрыли небо. Дождь стал тише, зато усилился запах сырой коры и болотной воды. Егор поймал себя на том, что старается идти на память тела прадеда: ступня сама ищет устойчивое, колено чуть мягче, плечи не цепляют кусты. Это спасало. Собственная привычка ходить по асфальту здесь оборачивалась шумом.

Петров приблизился к Егору, поравнялся на полшага.

— Речной, — произнёс он так тихо, что слово услышало только ухо рядом. — Вопросы держи до остановки. И ещё.

Николай будто споткнулся, затем выпрямился. На деле он просто изменил шаг, подошёл ближе и опустил руку к ремню Егора. Пальцы на секунду коснулись ткани у груди, там, где лежала ладанка.

— Узел у тебя живой, — сказал Николай. — Если он потянет в сторону, скажешь Лю. Сразу.

Егор сглотнул. Откуда Николай знал? Валя говорила про узел осторожно, переводчик говорил про узлы так, будто проверял реакцию. Николай называл ладанку живой, и в голосе не было сомнений.

— Понял, — ответил Егор.

— Понял — значит сделаешь, — Николай ушёл на шаг назад.

Валя прошла мимо и коснулась локтем локтя Егора — коротко, поддерживающе. Её пальцы на ремне дрожали уже меньше. Радиостанция на груди молчала, но Егор чувствовал её вес, словно аппарат стал частью группы.

Дерсу остановился на кромке низины. Под ногами началась вязкая земля, скрытая травой. Он присел, провёл ладонью по дерну, поднял её к носу. Пахло железом.

— Тут в воде яма, — сказал он. — Шаг в сторону — уйдёте по колено, шум поднимете. Идём след в след.

Лю кивнул. Встал первым в след Дерсу. Затем Валя. Егор шёл третьим, чувствуя, как липкая грязь тянет сапог. Ким замыкал, и Егор слышал его сдержанное дыхание. В этих звуках было нетерпение, однако оно уже не рвалось наружу.

На середине низины у Вали под ремнём что-то щёлкнуло — застёжка, металл. В тишине звук прозвучал слишком громко. Лю резко поднял руку. Все замерли. Егор застыл на одной ноге, вторая уже потянулась ставиться на новый след.

Слева, в темноте, ответил другой щелчок. Не их. Чуть глубже в лесу. Потом ещё один — уже ближе.

Ким Дэ Сон опустил ладонь на приклад. Лю молча показал два пальца вниз. Лечь. Но Дерсу не лёг. Он медленно повернул голову в сторону звука и тихо выдохнул:

— Кабан.

Щелчки повторились, теперь с хрустом, с рывками. Тяжёлое тело пробивалось через кусты где-то на границе слышимости. Затем звук ушёл в сторону. Тишина вернулась, только дождь продолжал вбивать иглы в листья.

Лю опустил руку. Егор поставил ногу в след. Сердце билось жёстко, с короткими паузами, и эти паузы пугали сильнее ударов.

Когда низина осталась позади, Дерсу вывел группу к узкой полосе воды. Маленькая речка или протока, тёмная, со скользкими камнями. На другом берегу деревья стояли плотнее, и воздух там казался холоднее.

— Граница рядом, — сказал Николай, глядя на часы в темноте. Циферблат светился тускло. — Переходим быстро.

— Без брызг, — добавил Лю.

Дерсу вошёл первым. Вода поднялась ему до голени, он не издал ни звука. Лю шагнул следом. Егор вошёл третьим. Холод ударил в ноги, и тело прадеда отозвалось привычно: мышцы сжались, дыхание не сбилось. Егор вдруг понял, что именно это тело умеет переносить. Оно создано для таких ночей.

На середине воды стрелка компаса в ладони дрогнула. Дважды. Потом повернулась и застыла на направление, которое не совпадало с течением. Егор хотел убрать компас, но ладонь не послушалась сразу. Амулет под гимнастёркой опять нагрелся. Ладанка потянула вниз, к воде.

Егор поднял глаза. На дальнем берегу, в тени, стоял столб — пограничный знак. Белая краска потемнела от дождя. На уровне груди у столба была свежая царапина. Тонкая, длинная, будто ногтем. Рядом висел обрывок нитки. Красной.

Егор перешёл на берег и на секунду задержался у столба. Нитка была мокрой, липла к пальцам. Он не стал её снимать, только запомнил. Красный цвет в этой ночи выглядел слишком ярко. Внутри поднялось ощущение, что кто-то оставил след для того, кто пойдёт следом. Вопрос оставался один: свой оставил или чужой.

Ким подошёл последним, оглянулся через плечо.

— Вот и всё, — прошептал он. — Теперь настоящая сторона.

Лю резко повернулся к нему.

— Дальше говоришь только по делу.

Ким хотел ответить, и Егор увидел это по движению губ, по напряжению в скулах. Он проглотил слова. Пальцы крепче сжали ремень. В его молчании впервые появилась дисциплина.

Дерсу пошёл вперёд. Лес на этой стороне был другим: меньше птиц, меньше случайных шорохов. Тишина не успокаивала, она давила. Дождь тоже изменился — капли стали тяжелее, падали реже, оставляя между ударами длинные промежутки пустоты.

Валя вдруг остановилась и прислушалась к радиостанции. Динамик молчал, но Валя смотрела так, будто услышала.

— Слышишь? — спросила она у Николая одними губами.

Николай не ответил сразу. Он поднял ладонь, заставил всех замереть. Затем очень медленно кивнул, глядя в темноту между деревьями.

Егор тоже услышал. Не голос, не слово. Ритм. Короткий треск, пауза, снова треск. Слишком последовательно для случайности. Радио молчало, а ритм всё равно жил в воздухе, будто лес сам стучал по невидимой антенне.

Лю наклонился к Дерсу.

— До Амура сколько?

Дерсу ответил без колебаний:

— Час. Если земля пустит.

Егор оглянулся туда, где осталась протока и столб с ниткой. За спиной была страна, где ещё работали правила. Впереди начиналось место, где правила держала чужая печать. Егор почувствовал, как внутри поднимается обещание, короткое и тяжёлое. Он не произнёс его вслух. Он просто подвинул ладанку ближе к коже, будто укреплял узел, и подтянул ремень винтовки.

В этот момент компас в ладони ожил снова. Стрелка резко дёрнулась, затем сделала пол-оборота и застыла на направление, которое шло прямо к воде. К Амурской темноте. И вместе с движением стрелки в ушах вспыхнул один слог, узнаваемый, холодный:

— Речной…

Звук пришёл из ниоткуда. Радио молчало. Лю поднял ладонь, и группа застыла в тот же миг.

Дерсу медленно присел, коснулся земли и поднял пальцы, показывая след. На мокром дерне отпечаталась подошва сапога. След был свежий. Шёл впереди их цепочки, туда же, куда тянула стрелка.

Лю Чэн посмотрел на Егора, затем на след, затем в темноту.

— Кто-то ведёт нас к переправе, — сказал он шёпотом. — Вопрос один. Кто.

Глава 4: Переправа через Амур

Шорох под ногой вышел громче, чем выстрел. Егор замер на полушаге, ещё не успев перенести вес — мокрая ветка под сапогом треснула и отдала звук в пустоту леса. Лю поднял ладонь, пальцы сжались в кулак. Впереди меж стволов уже тянуло сыростью и холодом, и эта сырость шла широкой стеной: река.

Дерсу прошёл первым, без колебаний, и остановился у самой кромки. Внизу, за крутым осыпающимся берегом, была вода — чёрная, тяжёлая, почти неподвижная на виду и живая внутри. Лунный свет цеплялся за мелкую рябь и за редкие полосы тумана, стелившегося вдоль уреза. На том берегу темнели чужие деревья, плотнее и выше, и где-то дальше угадывались редкие огоньки — то ли костры, то ли окна. Оттуда ничего не доносилось. Молчание держало границу крепче проволоки.

Николай присел, снял с плеча вещмешок и молча проверил ремни на рации, завернутой в промасленную ткань. Валентина стояла рядом на коленях, прижимая свёрток к груди, и смотрела на воду так, будто пыталась выучить её заранее. Ким Дэ Сон хотел щёлкнул предохранителем и тут же остановил пальцы, вспомнив, где они. Егор видел, как у корейца на скулах ходят мышцы — там уже копилась злость, требовавшая выхода.

— Дальше без разговоров, — прошептал Лю. Голос был едва слышен, но в нём чувствовался приказ. — На веслах по очереди. Шум не поднимать. Сначала рация и карты, потом люди.

— Понял, — так же тихо ответил Николай, не поднимая глаз.

Егор заметил: Николай смотрит не на воду. Он смотрит на Егора, коротко, выверяя. Взгляд цепляет детали — дыхание, руки, то, как держится человек в темноте. В этом взгляде не было доверия. Был расчёт.

Дерсу отступил на два шага в кустарник и раздвинул мокрые ветви. Под корнями, прикрытая жердями и дерном, лежала свёрнутая надувная лодка. Верёвка была намотана аккуратно, узел — простой и надёжный. Проводник подал знак: помогайте. Ким молча подхватил край, Николай вытащил насос, Валентина развернула ткань, стараясь не задеть камыши.

Егор присел у самой кромки и опустил ладонь в воду.

Холод сжал пальцы, но не резанул. Вода приняла руку и сразу пошла внутрь кожи мягкой вибрацией, глубокой, тёплой в основе. По запястью поднялась волна, не болью — знанием: река чувствует. Под рубахой, там, где лежал медальон с драконом, ожило тепло. Сердце выровнялось. Дыхание стало ровным, коротким, удобным для тишины.