Бесплатный фрагмент - Отблески солнца в чёрных сердцах

1

Сангир сделал осторожный вдох и коснулся пола кончиками пальцев — для большей устойчивости, чтобы невзначай не пошатнуться в не слишком удобной, почти молитвенной позе, оптимальной для высокой концентрации.

Он медленно вдохнул и так же осторожно выдохнул.

Входить в человека было малоприятно. Как будто в незнакомую, выталкивающую тебя чёрную воду, сквозь которую не видно дна. Большинство тех, в кого сангиру приходилось входить последние месяцы, он бы сравнил с протухшим болотом, а то и со сточной канавой, до краёв заполненной густым склизким зловонием.

Вегдаш сглотнул подошедший к горлу ком и завершил погружение, распределился арухом в каком-то деревенском нищем, склонившем спину перед арачаром цероса Найрима. Сам нищий вряд ли разогнулся бы перед этой женщиной в чёрном с золотом одеянии, смертоносной и красивой, но Вегдаш не смог отказать себе в удовольствии посмотреть на неё. Поэтому старик, подчиняясь пребывающему в нём аруху сангира, спины не распрямил, но приподнял подбородок так, чтобы видеть её, возвышавшуюся над ним на рыжем в бурый крап кавьяле.

«Тшера… что за услада видеть тебя, пусть и этими, уже мало на что годными стариковскими глазами! Что за услада знать, что ты уж который месяц живёшь целью найти меня и не оставляешь своих попыток, пусть всё тщетных. А я всё это время ближе, чем ты думаешь…»

Много месяцев Тшера гонялась за ним, как лисица за собственным хвостом. А он всё это время вёл её подсказками по своему же пути — уводя там, где ему нужно, чуть в сторону. Путая и кружа её. Выжидая одному ему известного момента. Рискуя, что к этому моменту она сможет одержать над ним верх в поединке и окажется готова казнить его.

Он всегда считал Тшеру той, кто превзойдёт своего учителя, если в её руках будут Йамараны, а в его — простые клинки. И он убедился в этом в белой башне, когда в последний раз дрался с ней — и у обоих были обыкновенные скимитары. Сейчас у неё Йамараны. Но и сам Вегдаш сейчас лучше прежнего: он приручил сангирскую силу настолько, что она перестала изнурять его тело.

Он хотел, чтобы Тшера не уступала ему в бою и была верна своей миссии казнить его. Это добавляло в кровь особые искры, и они покалывали его изнутри, струясь по венам приятной дрожью, возбуждая сильнее, чем нагота прекраснейшей из чаровниц, сильнее, чем изощрённое, пугающе-красивое убийство своим арухом, помещённым в неживое…

Вегдаш не сдержал томного стона, но сорвался он с губ старика нищего, и прозвучал уже не томно, а болезненно. Вегдаш сосредоточился, чтобы не растерять концентрацию раньше, чем Тшера закончит расспрашивать этого вонючего побирушку, и можно будет покинуть его тело. Но сторонние мысли всё равно лезли в голову. Вегдаш уже заметил: когда его арух рядом с Тшерой, держать концентрацию сложнее. Хорошо, что амрана нищего ему почти не сопротивляется и больших усилий для того, чтобы управлять им, не требуется.

…Жизни отнимать Вегдашу не приходилось уже очень давно — не было необходимости, а без необходимости он не убивал. Его пугал тот острый миг наслаждения, который приносила ему каждая смерть в момент, когда гас взгляд жертвы; пугало то, что однажды он попросту не сможет остановиться, потеряет контроль над собственным разумом и арухом. Поэтому выбирал путь, схожий с тем, которым шёл в вопросе плотских утех, и этот путь в своё время создал ему безупречную репутацию среди Чёрных Вассалов. Вегдаш держал себя в руках. Он с юности не позволял себе необдуманно следовать сердечным порывам, но уж если за что-то брался, то доводил до совершенства. Именно это и помогло ему скрывать свои сангирские способности и не позволить им расшатать его ум до сумасшествия.

А вот Тшера была другой. Порывистая, горячая, импульсивная. Она зачастую думала не головой, а сердцем, а порой не думала вовсе, и ему, как её наставнику, не раз приходилось подпирать шаткую башню из камней, которые она складывала над собственной головой, сама того не замечая. А пару раз случалось и вытаскивать её из-под этих камней, всё-таки на неё обрушившихся.

Вегдаш вспомнил того бедолагу, которому Тшера во хмелю снесла голову. Её бы за это повесили. И Вегдаша вместе с ней — если бы узнали, каким образом он всё замял. Но привычка доводить начатое до совершенства не подвела его и в тот раз…

Тшера закончила расспрашивать старика нищего, и Вегдаш в последний раз взглянул на неё через его глаза.

«Каково это, погибнуть от твоей руки, Шерай? Так же упоительно, как и самому отнять у кого-то жизнь? Особенно у тех, кем ты пользовалась, чтобы утолить свою страсть. Ты совершенно не умеешь держать себя в руках, Шерай. И даже у своего скетха мало чему научилась. Хотя и стала гораздо сдержанней».

Арух Вегдаша осторожно покинул тело нищего, оставив его непонимающе хлопать глазами посреди дороги, не в силах вспомнить только что произошедшее. Тшера, получившая все нужные ей ответы, поехала прочь из этой безымянной деревни. Вегдаш наконец-то глубоко вдохнул и растянулся прямо на полу маленькой чистой хижины, закрыл глаза ладонью, чтобы сквозь веки не пробивалось льющееся в окно солнце — в горах оно всегда казалось ярче.

— Скоро, — произнёс он одними губами. — Очень скоро, моя дорогая…

2

Тшера выехала из деревни и направила Ржавь выше в горы. Деревенский нищий за мелкую серебряную монетку охотно рассказал ей о том, что в предгорье видели статного мужчину в чёрном — явно из благородных, с породистым профилем, ухоженной короткой бородой на южный манер и лёгкой сединой в ниспадающих крупной волной чуть выше плеч густых тёмно-русых волосах. Не южанин, судя по светлой коже, но и не северянин — слишком уж утончённые манеры. Как есть — Вегдаш. По слухам, собранным Тшерой за последние дни, похожий человек несколько раз спускался с гор в ближние деревеньки — покупал съестные припасы. Значит, он прятался где-то поблизости.

Сегодняшний старик рассказал, что выше в горах есть хижина — заброшенная, но ещё весьма добротная, чтобы переждать в ней грядущую зимнюю непогоду, если запастись дровами и едой.

Зима в этих краях, почти у самого моря, мягкая и малоснежная, но, возможно, сангир устал мотаться по всей Гриалии и действительно решил переждать до весны, а потом, кто знает, может, вновь поедет на север?

Тшера вздохнула и достала трубку. Ржавь осторожно ступала по ведущей вверх тропке, и Тшера отпустила вожжи, чтобы набить трубку тэмекой и раскурить её. Выдохнув в светло-серое, подёрнутое тонкой облачной кисеёй небо струйку дыма, она честно себе призналась, что не верит в то, что найдёт в этой хижине Вегдаша.

Год. Она гонялась за ним по всей Гриалии почти год! И каждый раз он ускользал из-под самого носа, словно бесплотный дух. Иногда, валясь с ног от усталости, ёжась под затяжным дождём или пробираясь чуть не в самый зад к Неименуемому какими-то совершенно нехожеными тропами, она думала, что сангира, может, и вовсе не существует. Может, она придумала его, увидела в горячечном бреду и до сих пор бредит, лёжа на каком-нибудь постоялом дворе с плечом, пробитым колом, опоённая травками Биария, и ничего, случившегося за последние полтора года, на самом деле не было.

Но в городах и крупных деревнях, попадавшихся на её пути, она отправляла отчёты церосу в цитадель Хисарета и подписывала запечатанные сургучом конверты на имя Найрима-иссан. И с каждым таким слала ещё один — с весточкой для нагура Верда. Письма принимали с почтением и незамедлительно отправляли специальными гонцами для особо важных посланий. А значит, всё то, что случилось за последние месяцы, ей не привиделось.

Об этом говорило и то, что церос заботился, чтобы её кошель не пустел. В городах, предъявив личные бумаги и заверенное печатью письмо Найрима-иссан, она могла получить своё жалованье.

Ладно, ладно, всё это по-настоящему: и новый церос по крови, и нагур-Верд, и сангир-Вегдаш. И её арачарская плащ-мантия, и монеты, получаемые за службу, и подобострастные поклоны, в которых перед нею гнёт спины простой люд — тот самый, что чуть больше года назад при виде Чёрного Вассала брезгливо кривился и поджимал губы. Пусть всё это по-настоящему. Но Тшере уже не верилось, что она найдёт сангира в той хижине. Что она вообще когда-нибудь его настигнет. Так и будет всю жизнь бегать за ним, как лисица за собственным хвостом. И никогда не вернётся в Хисарет, никогда не увидит Верда…

Воспоминание ударило прямо в сердце, и из него выплеснулась тоска, а кровь быстро разнесла её по всему телу — от макушки до кончиков пальцев. Тшера знала, что это неизбежно — тоска и одиночество как плата за её выбор, за неупущенную возможность исправить хоть что-то, искупить отречение новым служением и поступить правильно. Плата за возможность идти своим путём и позволить следовать своему предназначению Верду.

Тшера не сомневалась, что поступила правильно. Но порою ей становилось так тяжело, что хотелось взвыть и выцарапать из собственного сердца воспоминания о Верде, а из головы — его голос, который она иногда слышала. Особенно часто — в первые полгода разлуки, и тогда ей начало казаться, что это не просто голос в её голове, а действительно сам Верд. Кто знает, какие незримые нити до сих пор могли связывать Вассала с его живым Йамараном. Возможно, в моменты молитвенного сосредоточения Верд мог дотянуться до неё своими мыслями?

«Своей любовью…»

Ведь слышала она его исключительно по вечерам — как раз тогда, когда он обычно исполнял своё молитвенное правило.

Но со временем его голос в её голове появлялся всё реже, и вот уж которую неделю как пропал вовсе. И легче не стало, наоборот.

Теперь Тшеру плотным коконом окружала пустота, и заполнить её не могли ни мускулистые красавцы — последний год сплошь белобрысые северяне; ни фальшивые надежды отыскать сангира. Первые, какими бы жаркими ни оказывались в постели, поутру вызывали лишь смутное чувство вины да жгучую горечь от того, что ни один из них не тот, о ком тосковало её сердце. Вторые же из надежд перетекали в проклятие. Может, и вправду Найрим проклял её, отправив искать того, кого найти невозможно? Может, это вовсе не её истинный путь?

Тшера докурила трубку и посмотрела на небо. Что ж, если в той хижине она не найдёт никакого сангира — а она его там совершенно точно не найдёт — то хотя бы заночует под крышей. Там наверняка есть очаг, можно будет пожарить купленного в деревне петуха. Ну как — купленного… Поцелованного Ржавью столь крепко, что пришлось платить.

— А не твоя бы прыть, подруга, ужинать мне не жёсткими ножками престарелого петуха, которые ещё и жарить самой надо, а уже готовой крольчатинкой, да ещё и в подливке. Но ты ж не дала мне дело сладить, — попеняла кавьялице Тшера. — В следующий раз не обижайся, когда намордник на тебе сразу при въезде в деревню застёгивать буду.

Ржавь отозвалась негромким раскатистым фырканьем. Она, успевшая безвозвратно всосать в себя половину петуха, пока Тшера с птичьей хозяйкой пытались выдрать из её пасти хотя бы нижнюю его часть, ни о чём не жалела.

«Однако петух тоже хорош, полудурок — угораздило же вскочить на околицу прямо Ржави под нос!»

Чем выше в горы, тем уже становилась тропинка под лапами кавьялицы, но всё ещё казалась вполне натоптанной. Такой, которой пользуются. Неужели в заброшенной сторожке и впрямь кто-то живёт? Укромное местечко мог облюбовать и простой разбойник, скрывающийся от наказания. Тогда Тшера разберётся и с ним — не зря же ехала.

«Хоть какую-то пользу Гриалии принесу. Арачар я или нет?»

Недалеко от сторожки Тшера спешилась, велела Ржави ждать и не шалить и пошла пешком — крадучись, сливаясь в опускающихся сумерках с тенями гор, поднимающихся по обе стороны тропы, и жмущихся к ним кустов.

Когда из-за поворота показался край притулившейся у скалы хижины, Тшера бесшумно обнажила Йамараны: старый верный Ньед и связанный с нею ритуалом год назад Скьер, раньше служивший Хольту. Теперь Хольт связан с Вердом, и оба тренируют пары будущих Вассалов и их живых Йамаранов…

Хижина стояла на небольшой каменной площадке, которую с двух сторон обступали почти отвесные скалы. С одной из них тонкой струйкой сбегал ручеёк и прятался меж камней внизу.

«Наверняка не замерзает и зимой, пресная вода здесь есть всегда».

Покосившееся крыльцо в две шатких ступеньки, чуть приоткрытая, словно сквозняком, дверь…

«А в воздухе едва уловимо пахнет очагом».

Тшера огляделась и медленно взошла на крылечко. Мыском сапога чуть шире приоткрыла дверь — и та поддалась легко, даже не скрипнув.

«Ею пользуются».

Внутри было темно. Вечернего света, проникавшего сквозь единственное небольшое оконце, не хватало, чтобы осветить всю комнату, но шкуру в углу Тшера заметила сразу.

«Чья-то постель. Слишком чистая для беглого каторжника».

Рядом стояла кринка, в очаге лежало несколько свежих, ещё не сожжённых поленьев, над ними висел котелок — тоже чистенький. Вот и всё убранство.

«И оно явно говорит, что здесь кто-то живёт. Кто-то, кто любит чистоту».

Тшера ещё раз окинула взглядом окрестности — не поджидает ли кто в укрытии, пока она войдёт, — и бесшумно проскользнула в хижину, разворачиваясь со вскинутыми наготове Йамаранами в ту сторону, которая до того оставалась скрытой от её глаз.

«Ни-ко-го».

Просто глухая стена и пара вбитых в неё гвоздей, на одном из которых висела старая масляная лампа.

Вдруг слабый свет, поступающий из приоткрытой двери, словно стал ещё слабей. Как будто кто-то на миг преградил ему путь.

Тшера резко развернулась, перешагнула порог, вновь оказавшись на крыльце.

Сердце стукнулось о рёбра и ухнуло, словно со скалы сорвалось. И она бы подумала, что увиденное в сумерках ей мерещится, если бы не Йамараны, отозвавшиеся в её ладонях не теплом даже — жаром.

На площадке, в нескольких шагах от крыльца, стоял высокий мужчина. Глубокий капюшон скрывал лицо, но под распахнутым чёрным плащом виднелся столь же чёрный камзол, расшитый потускневшим серебром. Высокие сапоги, кожаные перчатки. В одной руке — два скимитара. Без ножен, но держал он их лениво, словно просто переносил с места на место, хотя ведь наверняка только что вытащил из перевязи, скрытой под плащом. Вытащил движением молниеносным и бесшумным — привычным для Вассала.

Конечно, это не мог быть никто иной — Тшера узнала его стать и эту обманчивую вальяжную расслабленность в позе. Но неужели это он, наконец-то, спустя столько времени?!

— Открой лицо, — велела она.

Не опуская Йамаранов, медленно перетекла с верхней ступени на нижнюю, а с нижней — на твердь каменной площадки. Вздумай Вегдаш напасть на неё сразу, на крыльце позиция наиболее невыгодная.

Мужчина откинул капюшон за спину. Глаза его смотрели выжидательно и почти ласково, промелькнула и спряталась в уголках губ знакомая полуулыбка.

— Я рад тебя видеть, Тшера, — сказал Вегдаш.

Знакомый голос раскатился эхом в её сердце, как будто оно было совершенно пусто, и гулким звоном отозвался в висках.

«Я пришла убить тебя. Неужели я действительно пришла убить тебя?»

— Я, арачар цероса Найрима-иссан, властью, данною мне… — начала Тшера, как предписывалось правилами, но Вегдаш усмехнулся и шагнул ближе.

— Не трудись. Я знаю про поединок, — со своей обычной мягкой грустью в голосе сказал он. — Не хочу слушать все эти церемониальные реплики, тем более — от тебя. Может, это последнее, что я слышу. Так что сжалься. И если хочешь что-то сказать — говори со мной, как с бывшим своим нагуром, а не как с преступником.

— Но ты и есть преступник.

— И твой бывший нагур.

Вегдаш улыбнулся.

«Зубы мне заговариваешь?»

— Что ж, кир бывший нагур, сангир, надеюсь, твоей преступной совести хватит на то, чтобы сойтись со мной в поединке?

— Почту за честь принять этот вызов. — Вегдаш дёрнул крылатой русой бровью и склонился в лёгком поклоне.

— И я должна буду казнить тебя, когда одержу победу.

— Почту за великую честь.

«Что за игру ты затеял?»

Тшера выдавила кривую усмешку, указала взглядом на скимитары в руке Вегдаша.

— Приступим?

— Всенепременно. Но прежде скажи, что должен буду сделать я, если одержу победу?

Тшера открыла рот и сразу же его закрыла. Со дна сердца поднялась та мерзкая муть, которую она утишала многие недели: страх, что она не одолеет Вегдаша, что она либо слишком слаба для этого, либо рука её в последний момент дрогнет, занесённая над головой бывшего учителя, человека, не раз спасавшего её жизнь.

«И загубившего множество других, гораздо более невинных, чем моя…»

Вегдаш ждал ответа. Она смотрела в его глаза и искала в них подвох, насмешку, коварство… Но не находила. Этот веросерков выродок умел смотреть так, что ничего, кроме лёгкого сожаления, Тшера в его взгляде прочесть не могла, хотя в нём, безусловно, таилось что-то ещё.

«Что-то больное и пугающее».

Она вдохнула поглубже и бесстрастно ответила:

— Тогда, полагаю, ты будешь в праве отнять мою жизнь. Справедливая кара за проваленную арачарскую миссию.

Ответил Вегдаш не сразу. Но взгляд его при этом не изменился.

— О, этого я не сделаю.

Он скинул плащ и текуче отступил назад, перехватывая один из скимитаров во вторую руку.

— Тогда я продолжу преследовать тебя.

Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке, рука скользнула в приглашающем жесте.

— Чем сделаешь моё одиночество чуть менее невыносимым.

3

Верд искал молитвенного уединения в дальнем уголке хисаретского сада. Время давно перетекло за полночь, на сон оставался лишь скудный огрызок ночи, но в молитве арух Верда нуждался сейчас больше, чем тело — в отдыхе.

Он полагал, что путь его служения не будет прост, но верил, что Первовечный своею милостью не допустит тех испытаний, которые изначально были самым тёмным его страхом. Он сносил любые тяготы, возложенные на его плечи, будь то сложности в работе нагура с амарганами, которым не суждено превоплотиться, или ответственность за каждое слово, сказанное им как таинником Пареона. Верд не страшился ни трудной работы, ни священных обязательств. Он молился Первовечному, чтобы тот даровал ему и силы, и разум на достойное служение. И чтобы отвёл от него единственный его страх, с которым Верд тягаться не мог. Но вот он — при дверях. Крадётся на мягких лапах не только в Вердово сердце, но и в каждый его день, теряя свою призрачность, становясь всё реальнее и — чернее.

Найрим-иссан, последний церос по крови, не справлялся со своей сангирской силой. Верд делал всё, что мог, и даже больше. Привлёк лучших наставников брастеона и даже самого отца наирея, но изменить то, что должное обучение мальчика началось слишком поздно, никто уже не мог. Как не мог и сам Найрим в несколько месяцев наверстать то, что постигается годами, и по щелчку пальцев научиться управлять своим арухом, отягощённым сангирскими способностями.

Он старался и делал успехи, но его сила росла быстрее его умений справляться с нею и стала расшатывать его ум.

Сперва Найрим начал впадать в странные состояния отрешённости, не похожие на молитвенное сосредоточение. Он словно выпадал из этого мира — или часть его аруха без Найримовой воли покидала его тело — и мальчик отвечал невпопад, плохо понимал обращённую к нему речь или вовсе ни на что не реагировал, глядя перед собой пустыми глазами. Это продолжалось недолго, по несколько мгновений, но случалось довольно часто — несколько раз в седмицу.

Потом он начал бродить во сне. Следом — проваливаться в подобное состояние и средь бела дня. А в последнее время у него случались помутнения: вспышки доселе несвойственной ему жестокости. Обходилось без жертв только благодаря тому, что в те моменты Верд или Хольт оказывались рядом с Найримом. А случись такое во время какого-то официального мероприятия?

Впрочем, в последний такой момент Найрим не пытался причинить кому-то боль собственными руками, он отдал приказ пытать и казнить одного, под руку попавшегося бревита лишь потому, что желал посмотреть, как тот будет мучиться и как умрёт. А на возражение одного из таинников, что церос не может мучить и убивать людей исходя только из своих желаний, ответил, что церос по крови может всё.

В этот момент самый большой страх Верда, притаившийся в глубине его сердца, окончательно расправил крылья и заслонил ими солнечный свет.

Найрим же, приходя в себя, никак не мог объяснить собственные приступы и выглядел напуганным и глубоко несчастным, словно маленький, потерявшийся в базарной толкучке мальчик. Он даже не мог вспомнить, что творил во время помутнений.

Пока никто из посторонних не видел этих вспышек безумия. Пока удавалось держать это в тайне, попеременно быть рядом с Найримом даже ночью и запирать его в покоях, когда безумие вновь им овладевало. Но если утвердить его расшатывающийся ум не удастся, если сангирская сила одержит над ним верх, он станет по-настоящему опасным. Вечно прятать его взаперти не получится: рано или поздно народ заподозрит, что с церосом что-то не так.

Верд был готов тренировать и обучать Найрима, помогать ему советом и поддерживать, чем только может, но он не мог стать вместо него церосом. Принимать от его лица решения, управлять Гриалией. Он не чувствовал в себе на это ни сил, ни должного разумения или опыта. В конце концов, он не имел на это никакого права. Но сейчас ему приходилось делать именно это. При поддержке нового наирея и новых таинников Пареона, но вся ответственность всё равно лежала на нём. Потому что никто больше не захотел взвалить это на свои плечи — во всяком случае пока церос находится то в уме, то нет. Вот если он сойдёт с ума окончательно, тогда да — Гриалию ждёт кровавая грызня и делёж власти, и тогда Верд тем более не сможет удержать страну от кровопролития. Но сейчас, пока всё так зыбко, пока ничего не ясно, и любой шаг может привести в пропасть — смельчаков не находилось.

Но кто-то должен был страховать цероса в моменты его несостоятельности. И этим кем-то стал Верд.

Он вздохнул и коснулся лбом травы, согнувшись в коленопреклонённом поклоне.

— О, Первовечный, всесветлый и всемогущий! Раз ты возложил это на плечи мои — да не посрамлю я твой свет своею слабостью и неразумием! Даруй мне сил, дабы достойно преодолеть ниспосланные тобой испытания! Поддержи меня всеблагим твоим светом, даруй мне сил, ведь своих я уж совершенно не чувствую…

Его шёпот и жар от склонённого к земле лба растапливали иней на траве, в руках медленно ползли чётки, бусина за бусиной отмеряя молитвы. Слова звучали в стылом ночном воздухе, слова звучали в голове, слова текли чётками сквозь пальцы, но сердце казалось пустым. В сердце слова — слёзные, преисполненные отчаянной мольбой и надеждой на то, что самый большой страх всё же минует, зацепит чёрным крылом лишь слегка, несерьёзно — закончились и словно сожгли его дотла. И оставшиеся на его месте уголья пугали Верда сильнее его самого большого страха. Ведь если в сердце угаснет последний отблеск света Первовечного — тьма наступит и внутри. И что тогда противопоставить тьме, обступающей снаружи?

— О Первовечный, всесветлый, многомилостивый! Дай мне сил сохранить твой свет, да не угаснет он по моему слабосердию! Укрепи мой арух, дабы мог я, даже ослеплённый тьмой, неотступно верить в твой свет и идти за ним!

Тяжёлая тёплая ладонь легла на его плечо и дружески его сжала.

— Что-то с Найримом? — поднял голову Верд.

— Он спит в своей постели, — ответил Хольт. — Принесли два послания: ему и тебе. — Он протянул два конверта, и Верд, поднявшись с колен, взял их. — Но прочесть и то, и другое, наверное, придётся тебе.

— Дождусь утра. Надеюсь, завтра Найриму станет лучше.

— И он сможет побыть церосом, — в невесёлой задумчивости вздохнул Хольт.

Они помолчали, глядя в ночную темноту. Вокруг клубилась недосказанность, какая случается, когда хочется с кем-то разделить сердечную тяжесть, но страшно произнести её вслух: пока слова не сказаны, происходящее как будто ещё можно повернуть назад. Как будто именно произнесённое слово делает его реальным и закрепляет в Бытии как бесповоротно случившееся.

— Давай начистоту, Верд, — заговорил Хольт. — Ты слишком много на себя берёшь.

Слова полоснули по сердцу острыми краями. Верд опустил глаза на письма в своих руках.

— Я знаю. — Слова выталкивались из горла с трудом, словно комья сырой глины. — Я просчитался, решив, что смогу стать достойным наставником церосу, к тому же — сангиру. И уж тем более я не в праве принимать решения от имени цероса. Не по моим плечам это бремя, не по моим рукам такие крылья. Но выбора у меня теперь нет. Я сам попал на то место, которого желал Вегдаш, и которое мы так рьяно берегли от его посягательств. И порой думаю, что с ним на этом месте бороться было бы не в пример проще, чем с собой. Когда смотришь на другого, проще различать тьму и свет. Когда на себя — всё сливается в бесконечные сумерки. И не знаешь, какое решение принять. Но не принять никакого нельзя вовсе.

Хольт заложил руки за спину и чуть качнулся вперёд-назад.

— Да я не о том. Всё, что ты делаешь сейчас с Найримом и за него, я, да и весь совет Пареона вместе с варнармурской верхушкой, считаем верным, ты это знаешь. Если где-то ошибёмся — то и ответственность на всех. Хоть тебе, конечно, кажется, что ты отвечаешь больше, как тот, за кем решающее слово, но это твоё слово ни разу ещё не шло вразрез с нашим мнением. — Хольт усмехнулся в седую бороду. — Я как раз о том, что ты взвалил на себя ответственность за то, за что отвечать не можешь. Ты ж не Первовечный, чтобы иметь власть над безумием Найрима. И эти приступы, которые всё чаще и сильней, не от тебя зависят. И в том, как повернулось его решение насчёт Вегдаша, нет твоего участия. Как и вины за то, что Тшера всё не может нагнать этого сангира. — Хольт кивнул на послания в руках Верда. — Я через тебя чую, какой тоской несёт от её писем. Аж мне тошно становится, хоть я ни единого не прочёл, просто ощущаю отголоски через нашу с тобой связь. А уж тебе каково…

— А ей…

Хольт вновь качнулся и вздохнул.

— Зря Найрим взвалил это на неё… Ну не тот она человек, который сможет казнить Вегдаша, а потом жить себе поживать… Хотя, если откинуть сантименты, церос прав: уж если Вегдаш кому и позволит себя убить, так ей. Остальных же убьёт сам — и клювом щёлкнуть не успеют. — Он невесело усмехнулся. — Я знаю обоих. Видел и её, малу́ю совсем, на плацу под его руководством, и его, когда она старше стала и под Астервейга легла. Кхм…

Хольт осёкся, то ли поймав быстрый гневный взгляд Верда, то ли через связь ощутив, как отозвались в его живом Йамаране эти слова.

— Вегдаш порой так смотрел Астервейгу в спину, что я готов был на что угодно спорить: однажды он выпустит тому кишки — голыми руками из глотки вырвет, только момент улучит.

Для Верда этот разговор становился столь же приятен, сколь приятна песчинка под пяткой в тесном сапоге, и он двинулся в сторону цитадели. Хольт пошёл рядом, но беседу не прекратил и тему не сменил.

— Ты знаешь, как она проходила свои итоговые испытания?

— Слепая против гиелаков? Знаю. Она рассказывала.

— А говорила, что сама не помнит, как справилась?

— Говорила.

— Я всё это видел. И тоже многого не понимал. Ну, списал на то, что девка не только умелая — что очевидно, но и везучая, словно сам Первовечный её на ладошке держал и в морды тем гиелакам, которых она рубить не успевала, дул. А теперь понимаю: не в том дело.

Верд резко остановился и посмотрел на Хольта. Тот кивнул его догадке — мрачно, словно подтверждая смертельную хворь.

— Сангирские фокусы. Кто бы мог догадаться, не ведая, что сангир был на этом представлении едва ли не в первом ряду и обо всём знал заранее? Но теперь-то оно известно, и всё встаёт на свои места. Хотя тогда у него ни силёнок, ни мастерства, видать, не доставало, чтобы живой плотью управлять, и гиелаки вели себя словно хмельные, но всё равно на неё пёрли. Так что спасти её он, может, тогда и не спас, но помог весомо.

— Она об этом знает?

— Я своими соображениями только с тобой сейчас поделился, так что она знать может, если сама догадалась. Но, надеюсь, что нет — иначе для неё же тяжелей всё будет.

Они вновь направились к цитадели.

— Но я всё это к чему, — продолжил Хольт. — Вегдаш — не горячий молодчик, который на поводу собственных страстей дело порешит в момент, схвативши первый подвернувшийся топор. Нет. Он готов выжидать годами, чтобы ударить так сокрушительно, как только возможно. Вот Астервейгу он приготовил самую страшную для того смерть — знал его слабые места и засунул поглубже зуд в собственных кулаках. Так же поступит и сейчас: выждет, а потом ударит. И будет этот удар куда опаснее, чем если бы Найрим держал сангира в поле зрения и продолжал бы глядеть на него с уважением, но решения принимал сам и с поддержкой Пареона. Глядишь, при должной дипломатии и кавьялы бы сыты остались, и куры целы. А он погорячился: ударил со спины и потребовал от сангира того, на что тот попросту неспособен. Читал Ироенира Гура?

— «Обходясь со змеёй, как до́лжно обращаться со смертоносными гадами, получишь яд для ле́карства и избежишь укусов. Но обходясь с нею, как с беззубым псом или певчей птицей, не вини её в своей гибели. Она следует собственной природе, ты же совершаешь глупости». — процитировал Верд.

— Вот так, — кивнул Хольт. — И добавить нечего. Тем своим решением Найрим только всё усложнил. Так что теперь либо Тшера убьёт Вегдаша, либо жди беды. Церос ещё, может, и выиграет. Но Тшера проиграет в любом случае. И с этим ты тоже ничего не сможешь поделать. Я знаю, она дорога тебе. Но не взваливай на себя лишнего.

Верд кивнул, но ответить ничего не смог. Пожелал Хольту доброй ночи и ушёл в свои покои.

Там, в небольшой, аскетично убранной комнате, он зажёг масляный светильник и в нерешительности замер с посланием Тшеры в руках.

Ещё не так давно он мог дотянуться до неё мыслями — пройти по тонкой ниточке соединяющей их связи сквозь пространство и прикоснуться к её амране своим арухом. Он мог слышать её и знал, что в эти моменты она его тоже слышит.

Сейчас у него не хватало сил даже на то, чтобы прочесть её письмо — глотнуть той горькой тоски, которой пропитано каждое её слово. Он чувствовал, что нужен ей, и отчаянно хотел поделиться частичкой своего света, чтобы поддержать и согреть её. Но у него не осталось ничего, кроме чувства безысходности и вины, а уж этим делиться с Тшерой не следовало.

4

— Считаешь, я всё ещё недостаточно хороша?

За её кривой усмешкой таилась неуверенность, за острым, словно лезвие Йамарана, взглядом — тоска, а не злость, как год назад. Той злости — за смерти близких, за всё пережитое ею по вине сангира хватило бы на исполнение арачарской миссии. Сейчас эту опору в сердце Тшеры заменила тоска, а на тоску особенно не обопрёшься — Вегдаш знал это очень хорошо.

— Думаешь, я не смогу убить тебя?

— Мне нравится думать, что сможешь, — ответил он и не соврал.

Твердь под ногами чуть содрогнулась — здесь, в горах, такое случалось, но редко доходило до камнепадов и вряд ли стоило внимания. Тшера тоже не придала значения земному толчку, и они продолжили медленно кружить по площадке, не сводя друг с друга глаз. Но ни один не нападал первым.

— Смеёшься надо мной?

С чего она это взяла? Вряд ли в его взгляде возможно отыскать смех — его нет ни в уме, ни в сердце. Но если ей нужен задор на злость, повод ненавидеть его чуть сильнее, чем сомневаться в своих силах, он его предоставит.

— Любуюсь. Как созданием, близким к редкому в этом мире совершенству, в становлении которого поучаствовал и я. Не тебе сомневаться в своих силах, Тшера. И не тебе искать их за пределами своей амраны.

Этого хватило, чтобы Тшера атаковала. Его искренность ударила её под дых сильнее любой насмешки.

Она была хороша настолько, что бой с ней требовал от Вегдаша немалых сил и сосредоточения — играючи он бы уже не справился. Но он по-прежнему предугадывал все её выпады заранее, потому что всему её научил именно он. Тшера была хороша, но всё так же, как и год назад, когда они дрались с нею в зале белой башни, и Вегдаш с досадой отметил, что за этот год она серьёзно не практиковалась. Да, приноравливалась к новому Йамарану, да, не пренебрегала тренировками, но они не стали сложнее её обычных. Она упустила возможность усовершенствовать свою технику и не слишком-то серьёзно отнеслась к грядущему поединку, переоценила себя или недооценила Вегдаша. В любом случае, выглядело это как неуважение — к нему и к тому, чему он её учил, и это неприятно холодило сердце. Поэтому Вегдаш не счёл нужным драться с нею на равных и лишь парировал её удары, но сам не атаковал.

Он не стал отбивать очередной её удар, который мог бы стать смертельным, зайди она на него похитрее. Просто уклонился, пропуская её Йамаран мимо, и тот задел кончиком его камзол, оставив на чёрной ткани тонкий разрез.

— За год ты могла бы довести этот удар до совершенства, и сейчас я был бы мёртв, — сказал, опустив свои скимитары, и вновь уклонился — уже от другого удара.

— Дерись! — выплюнула Тшера.

Но Вегдаш ушёл и от третьего удара.

— Атакуй!

— Зачем? Это ведь тебе надо убить меня, а не мне тебя.

Твердь под ногами вновь вздрогнула. Тшера остановилась.

— Церос оказал тебе великую милость, позволив погибнуть не на плахе, а в честном поединке. Ты вряд ли заслуживаешь такой чести. И я не позволю тебе пренебречь ею. Дерись!

— Ты достойный противник, Тшера. Но к этому поединку ты не готова.

В ответ она лишь зло фыркнула.

— Мы не на плацу! И это не очередной проверочный бой. Оставь свои нагурские методы. Сам же только что сказал, что не мне сомневаться в своих силах.

— При должном усердии. Которым ты пренебрегла.

— Прекрати!

Тшера не на шутку разозлилась. Что ж, может, именно это ей и требовалось?

— Прекрати говорить со мной, как наставник с ученицей! Просто дерись!

— Как пожелаешь, — мягко согласился Вегдаш. И атаковал Тшеру.

***

Она очень быстро поняла, что собственную неуверенность за высокомерной злостью не спрячешь. Вегдаш кругом был прав: к бою она действительно могла бы подготовиться гораздо лучше. Занимаясь этим спустя рукава, она словно надеялась таким образом отодвинуть решающий день. Она не найдёт Вегдаша, пока не будет готова. Она станет готовиться вполсилы, чтобы отсрочить этот момент. Но вот день поединка настал, а она к нему действительно не готова. Чего не скажешь о Вегдаше.

Он атаковал в полную силу, заставив Тшеру мигом пожалеть и о зря потраченном времени, и о том, что она вообще ввязалась в это дело. Какой, к Неименуемому, из неё арачар? Может, лучшего фехтовальщика Гриалии кто-то когда-то и одолеет. Но не сейчас. И не она.

Вегдаш заставлял её отступать и пятиться, оставляя возможность лишь защищаться, но не атаковать. В голове ожили все те тренировки на плацу и в зале, запах свежего пота, боль во всём теле и размытые чёрные спирали перед глазами, когда, закруженный наставником чуть не до смерти, падаешь на пол и даже лёжа уже не можешь понять, где верх, а где низ. А нагур — ничего, стоит над тобой, сдержанный, статный, словно даже не запыхавшийся, хоть русые пряди у лица и липнут к влажным от пота вискам. Стоит, ждёт, когда ты придёшь в чувства, чтобы потом бесстрастно перечислить твои ошибки и объяснить, как над ними работать. Затем мальчишек он обычно ставил на ноги за шиворот, одним лёгким движением, а Тшере всегда подавал руку. Кажется, лет в четырнадцать она даже была влюблена в эти руки: крепкие, тёплые, с длинными сильными пальцами…

— Соберись! — рявкнул Вегдаш, когда Тшера едва не пропустила удар.

И этот окрик подстегнул её кнутом, словно она снова на плацу, ей пятнадцать, вокруг стоят мальчишки — ученики Вассальства, смотрят на неё с насмешкой и презрением, радуются каждому её промаху. И нагур вот так же рявкает: «Соберись!». И она атакует его, они входят в клинч, одно мгновение смотрят друг другу в глаза, но этого хватает, чтобы она прочла в его взгляде, спокойном и властном: «Покажи этим мамкиным детям, чего ты сто́ишь, девочка! Ведь сто́ишь ты гораздо больше каждого из них».

Прекратив отступать, Тшера ринулась в атаку, заставила попятиться Вегдаша. Его породистая бровь дёрнулась вверх, во взгляде промелькнуло одобрение и… гордость за неё?

Какое-то время он отступал, а потом вновь атаковал, и Тшера поняла, что ошиблась. Драться в полную силу он начал не тогда, когда она думала, а только сейчас.

Быстрый, филигранный, чудовищно мощный натиск отбросил её на прежние позиции. В голове промелькнула блёклая радость о темляках вокруг запястий, иначе, чего доброго, Вегдаш выбил бы из её рук Йамараны. Вот это позор для Чёрного Вассала!

«Соберись!»

Тшера вновь отступала, но уже медленней, яростно сопротивлялась и держала удар вполне достойно.

«А могла бы и получше!»

Вегдаш вынуждал атаковать изощрённо, на грани подлости, и её Йамараны то и дело проскальзывали в опасной для жизни близости то к его сердцу, то к горлу, но он парировал даже самые злые и хитрые удары. И после каждого уголок его губ заметно дёргался вверх — не в удовлетворённости собственным удачным манёвром, но в одобрении её действий.

«Так-то лучше, — говорил его взгляд. — Так-то лучше!»

И Тшеру это злило ещё сильней.

«Когда я тебя проткну, тоже улыбаться будешь?»

Земля под ногами вновь вздрогнула, да так сильно, что на голову Тшере посыпались мелкие камушки. И только сейчас она поняла: отступать некуда, Вегдаш припёр её к скале. Она не рассчитала расстояние, чтобы уйти по дуге, пренебрегла тем, чему он её учил: можно отступать до бесконечности, кружа и изматывая противника, если не позволять ему загнать тебя в угол.

«Ладно, здесь ещё не угол, а стена, попробую прорваться».

Но Вегдаш почему-то остановился. Вскинул взгляд вверх. И, отшвырнув скимитар, хотел схватить Тшеру за запястье, но она бессознательно защитилась взмахом Йамарана. Благо, успела сдержать клинок и не отрубить Вегдашу пальцы, которые сомкнулись не на её руке, а на лезвии Йамарана.

Вегдаш рванул клинок на себя. Тшера держала крепко и не выпустила рукояти, но от силы рывка не устояла на месте и полетела следом. Вегдаш развернулся, пропуская её мимо себя, и отшвырнул в сторону с такой силой, что Тшера не удержалась на ногах, упала и ещё несколько шагов проехалась по гладкой каменной площадке на животе. Она заметила, как Ньед рассёк перчатку Вегдаша, когда тот выпустил Йамаран, как с лезвия сорвались алые капли его крови. А потом ей в глаза ударило облако пыли и мелкого крошева.

Сердце в ушах стучало настолько громко, что Тшера не слышала ни грохота обвала, ни собственного кашля. Когда пыль осела и стало хоть что-то видно, она поднялась на ноги. От каменной осыпи, съехавшей со скалы, под которой она стояла мгновение назад, её отделял шаг. Вегдаш, после того, как выдернул из-под летящих сверху камней Тшеру, пытался спастись сам, длинным прыжком устремившись вперёд, словно нырял в море, но не успел — несколько камней всё же его нагнали.

«И поймали…»

Тшера стояла над ним, всё ещё сжимая в руках Йамараны.

Вегдаш был без сознания. Лежал лицом вниз, выпростав вперёд руки. От каменной пыли его волосы стали как будто совсем седыми, а камзол из чёрного превратился в серый. Под правой ладонью натекала красная вязкая лужа. Наверняка натекала ещё и под камнями, навалившимися на его ноги.

«Переломали. Конечно же — переломали, размозжили, раздавили, разжевали…»

Сейчас Тшера могла беспрепятственно исполнить свои арачарские обязательства и казнить Вегдаша. Бой же всё-таки состоялся, так что…

Она тяжко вздохнула.

Или исполнить акт милосердия — убить его быстро и безболезненно, пока он ещё не в сознании, пока не видит, что с ним сталось, и не знает, во что он превратится, если выживет…

«Но вдруг Первовечный смилостивился, и там просто переломы? Они заживут, если кости не раздроблены…»

…избавить его от боли, пока он не знает, какой ценой обошлось ему очередное спасение её жизни…

«Или сразу предполагал, чем кончится?»

Она вспомнила чувство, промелькнувшее в его взгляде перед тем, как он схватился за лезвие Ньеда. Так не смотрит тот, кто действует по наитию, безотчётно, у кого рука срабатывает вперёд разума. Так смотрит тот, кто знает, на что идёт.

Тшера зажала рот ладонью и хрипло заскулила, словно подбитый стрелой в горло кавьял. На звук откуда-то из кустов вылезла Ржавь, подошла со спины, потыкалась мордой ей в плечо.

Тшера нечеловеческим усилием задавила то, что рвалось изнутри, и судорожно вздохнула.

— Нужны чистые тряпки… И ты поможешь оттащить мне камни.

Она посмотрела на Ржавь, та неопределённо фыркнула.

— Я проигрывала, понимаешь? — сипло сказала ей Тшера. — А потом он меня спас. Я не подведу цероса. Выполню свою миссию. Но… не так.

И она убрала Йамараны в ножны.

5

От него пахло дубовым мхом и переспелой, чуть забродившей вишней — терпкий, тёплый, хищный запах с тонкой обманчивой сладостью, отдающей на языке привкусом тлена. Так пахнет скрытая угроза, оскал под маской почтительности, спрятанный в рукаве отравленный клинок, замешанное на крови и пепле вино для тёмных ритуалов, запретная страсть.

Сейчас он казался уязвимым, открытым, словно бабочка на ладони: вот он весь, перед её взглядом, без потаённостей.

Тшера провела кончиками пальцев по изгибам сакральных татуировок на его руке — от запястья к плечу. На шее узор завершался, и её пальцы, достигнув его конца, остановились, замерли, а потом мягко обхватили горло Вегдаша. Сейчас отнять его жизнь не сложнее, чем раздавить бабочку — сожми покрепче, и всё закончится. Он ничего не почувствует, он даже ничего не узнает.

Ни во что ему обошлось её спасение, ни как она, раздирая руки в кровь, спасала его. Как они со Ржавью волокли его в хижину, как она освобождала его от одежды — всё ещё вассальской — как могла аккуратно. Гораздо легче было сре́зать, но среза́ть было жалко. Впрочем, штаны всё равно оказались безнадёжно испорчены…

Как, набрав студёной воды, смывала с него кровь, промывала раны, бинтовала их и боялась смотреть — оценивать урон. Знала, что всё равно одна не справится — она ж не Биарий, в травах и лекарских затеях понимала ровно столько, сколько ей требовалось: тэмека снимает боль, успокаивает сердце и придаёт сил, отвар кореньев праздноцвета предотвращает зачатие, умывание шалфеем сохраняет красоту. В седельной сумке у неё всегда имелся запас сушёной тэмеки, праздноцвета и шалфея, но Вегдашу ни то, ни другое, ни третье не поможет…

Как, боясь оставлять его одного, всё ещё бесчувственного, всё же отправилась в деревню за знахарем — нещадно погоняя Ржавь. Как нашла какого-то плюгавенького лекаря только в третьем селении и угрозами казни гнала его в горную хижину. Как мерила шагами комнату за спиной целителя, демонстративно поигрывая Йамаранами, пока тот, склонившись над Вегдашем, сосредоточенно и немилосердно долго выполнял свою работу. Как её голос сорвался на беспомощный сип, когда она спросила наконец закончившего лекаря.

— Он умрёт?

— Нет, кириа, если не оставить его здесь в одиночестве, — с поклоном ответил лекарь.

— Останется калекой?

— Нет, кириа, если взяться выхаживать его. За хороший кошель золота человека найти несложно.

— Найдёшь? Тебя монетами тоже не обижу.

Лекарь учтиво поклонился.

— К следующему вечеру отыщу и пришлю. А пока оставлю здесь травы и притирания, которые ему понадобятся.

— Долго он будет без чувств?

— Я дал ему противоболевый настой, с него он проспит около суток. Оставлю ещё порцию — когда проснётся, будет шибко болеть. Вот в этом горшочке. Куда поставить?

Тшера неопределённо махнула рукой, и лекарь сгрузил все нужные снадобья прямо на пол, у ложа из шкур, на котором лежал Вегдаш. Ни стола, ни стула в хижине всё равно не водилось.

— При должном уходе он начнёт ходить уже к весне, но пока несколько седмиц на ноги подыматься ему нельзя вовсе, потом же можно костыли справить и понемножку ходить. Первовечный к нему многомилостив, кости его переломаны, но не раздроблены. Тело крепкое, здоровое. На таком славно заживёт. Я найду вам хорошего человека, расскажу ему, что да как тут справить, чтобы на лад шло. Могу, если желаете, и в деревню его свезти, в горницу к хорошей хозяйке на постой устроить. Всё ж уютней зимой будет, чем в пустой хижине, да и сытнее.

— Не нужно в деревню.

Тшера отсыпала лекарю монет, и тот, приговаривая «как пожелаете, кириа, как пожелаете», с поклоном попятился к выходу.

— Погоди. Мне расскажи, что да как тут… чтобы на лад. А человека не надо.

Тшера лёгким прикосновением провела рукой по его горлу, погладила пальцами и сжала чуть сильней, чем в первый раз.

«Он ничего не узнает…»

Она склонилась ниже. Медленно и глубоко вдохнула сладковато-терпкий запах дубового мха и переспелой, чуть забродившей вишни. Пальцы помимо её воли стиснулись на его горле ещё сильней.

Вегдаш не приходил в себя третьи сутки. Ничего хорошего это наверняка не сулило. Третьи сутки она выполняла все предписания лекаря и не спала — боялась заснуть и пропустить его смерть. Ночами лежала на полу возле его ложа, положив ладонь ему на грудь, чтобы чувствовать его сердце. И надеялась, что оно остановится. Освободит её от этой бесконечной погони, от подготовки к поединку, в котором ей необходимо победить, и от самого поединка. Она сможет вернуться в Хисарет, наконец-то увидит Верда. Ей не нужно будет убивать Вегдаша…

Она желала ему смерти. И мучительно боялась, что он умрёт вот так: на полу захудалой хижины, голый, беспомощный, с перебитыми ногами, отдавший свою жизнь, чтобы спасти своего палача.

Тшера всё ещё могла казнить его сама, прямо сейчас.

«…он даже ничего не почувствует…»

Тогда все её желания в один миг станут реальностью. Все, кроме одного — не убивать Вегдаша. Впрочем, одолей она его в поединке, всё было бы по чести, и упрекнуть себя не в чем. Она исполняет свою службу, он защищает свою жизнь. В этом противостоянии все на своих местах и всё безупречно.

«Безупречно — как ты всегда и требовал, кир нагур!»

Исход закономерный и достойный.

Но одолеет ли?

Или, упуская возможность казнить его сейчас, она обрекает себя вечно преследовать его? Она не хочет убивать его так. Но не пожалеет ли?

Тшера склонилась ещё ниже, так низко, что кончик её носа коснулся седеющих прядей у его виска.

— А ты когда-нибудь пожалеешь, что спас меня? — чуть слышно прошептала она.

— Никогда.

Слабый, едва слышный голос заставил её резко выпрямиться и отпрянуть. Вегдаш с трудом разлепил пересохшие губы, но в их уголках уже притаилась тень знакомой полуулыбки.

— Даже когда я казню тебя?

— После казни я вряд ли смогу о чём-то жалеть.

Тшера протянула Вегдашу кринку с водой, помогла напиться. Сделав пару глотков, он тяжело приподнялся на локте и окинул себя взглядом. Тшера заметила, как забилась жилка на его виске — только это и выдало его боль.

— У тебя переломаны ноги, но лекарь уверил, что к весне кости срастутся, и ты сможешь ходить. Ещё рёбра, но это, по его словам, совершенный пустяк.

Вегдаш опустился обратно на шкуры и какое-то время молчал. Тшера так и сидела рядом на полу, не в силах ни смотреть на него, ни выйти, оставив его одного.

— Значит, у тебя есть несколько месяцев, чтобы подготовиться к поединку, — сказал Вегдаш. — Не беспокойся, вновь искать меня тебе не придётся. Я подожду здесь.

В ответ она криво усмехнулась.

— Я тоже.

После этих её слов в холодный взгляд Вегдаша прорвалось чувство. Удивление? Он не ответил, лишь посмотрел на неё и закрыл глаза.

— Тогда мне стоит… хотя бы одеться. Во что-то более достойное той скудной тряпицы, которой я сейчас прикрыт, — сказал чуть погодя и то ли усмехнулся, то ли кашлянул.

— Вообще-то эта скудная тряпица — моя сменная рубаха, — дёрнула бровью Тшера. — Совершенно новая. Ну, почти.

Вегдаш вновь кашлянул.

— Мою одежду… пришлось срезать?

— Только штаны, остальное цело. Хоть и снять это с тебя было непросто. — Тшера хмыкнула. — Я укрою тебя твоим камзолом, если тебе холодно. Но он довольно грязный после… после всего. Может, у тебя хотя бы запасная рубашка где-то припрятана?

Вегдаш медленно кивнул.

— В седельной сумке.

Тшера озадаченно оглядела пустую хижину.

— А где сумка?

— На кавьяле.

«Ты бредишь?»

— Я здесь уже три дня и не видела никакого кавьяла, кроме Ржави.

— Его нужно позвать, — сдавленно ответил Вегдаш и снова кашлянул.

На лбу его проступила испарина, губы совсем побелели, смеженные веки дрожали, на виске заполошно билась жилка. Тшера вдруг поняла, насколько ему больно — до стонов, которые он прячет за кашлем. Нашарила среди оставленных лекарем снадобий противоболевый настой, лекарской деревянной ложкой отмерила порцию. Подсунув ладонь Вегдашу под шею, осторожно приподняла ему голову и поднесла к губам ложку.

Вегдаш выпил, даже не спросив, что это. Слегка кивнул, поблагодарив её. Тшера опустила его голову обратно на шкуру и про себя подивилась, как достойно он держится даже в таких паршивых обстоятельствах.

Она страшно боялась собственной беспомощности, особенно если та случалась на чужих глазах. А Вегдашу предстоит мириться с тем, что его не одну седмицу будет выхаживать его же палач. И бывшая ученица. К тому же — женщина. Любой другой из знакомых Тшере молодых Вассалов уже бы сто раз показал гонор, утопив её в похабных шутейках. Коли оказался в столь неприглядной ситуации, вгоняй в краску того, кто пусть даже в мыслях может тебя осмеять. Показывай свою силу и превосходство через грубость, раз уж иного не осталось. Так поступали все Астервейговы щенки.

Но Вегдаш оказался из другого теста. И Тшера отметила, что он сейчас не выглядит ни жалким, ни слабым, даже в таком беспомощном состоянии. Наоборот, он словно стал ещё сильнее. Потому что настоящая внутренняя сила открывается в достоинстве, с которым ты принимаешь собственную немощь.

— На мой зов твой кавьял откликнется? — спросила Тшера, пока Вегдаш ещё не провалился в сон после настоя.

— Его зовут Шалфей, — ответил он, не размыкая век. — Откликнется, если он поблизости…

Рука Вегдаша на ощупь нашла ладонь Тшеры и накрыла её, легонько сжав пальцы. Тшера заметила, что все свои перстни Вегдаш, видимо, продал — осталось только тонкое золотое с красным отливом кольцо на его мизинце, которое до того совершенно терялось на фоне драгоценных перстней. Кольцо выглядело ровно так же, как и кольца, унизывавшие пальцы Тшеры, и тут она поняла, что это и есть одно из её колец, которое она отдала Вегдашу давным-давно, в благодарность за то, что выгородил её после того, как она во хмелю снесла голову невинному.

Ей тогда было плохо и стыдно, густая горькая вина подступала к горлу подобно рвоте, и если искупить убийство она не могла, то поблагодарить Вегдаша хотелось так отчаянно, что она даже расплакалась — впервые расплакалась при нём — когда просила его взять это кольцо. В то время ничего ценней колец и Йамаранов у неё и не было. Он тогда уступил и улыбнулся — мягко, немного грустно. Она думала — кольцо это выбросит или передарит. Да и пусть. Но нет. Оказывается — носил. Всё это время.

Вегдаш уснул. Тшера посидела с ним ещё пару мгновений и решила, что у неё есть время не только разыскать Шалфея, но и спуститься в деревню, отправить письма, прикупить у местных топор — рубить ветки на растопку очага — и пару одеял. А ещё договориться, чтобы кто-нибудь взялся стряпать для них с Вегдашем и раз в несколько дней привозить готовое на тропу к сторожке. Тшера могла бы что-то несложное сварить и сама, но продукты всё равно придётся покупать у местных, так уж лучше сразу в готовом виде — забот меньше. А их грядущей зимой Тшере и без того предстояло немало.

6

В этот раз письма от Тшеры не приходили долго, несколько седмиц. Потом гонец всё же привёз два послания. Найриму в то время как раз стало лучше, приступы повторялись реже и были слабее, поэтому письмо, адресованное ему, он прочёл сам, а потом дал прочесть и Верду.

Послание было кратким. Тшера писала, что отыскала сангира и взяла его под стражу, но поединок придётся отложить на полгода — у сангира переломаны ноги. По этим причинам можно не опасаться, что он вновь сбежит. Притом она держит его подальше от людей, в горной хижине, и найти себе союзников ему не удастся. Словом, он полностью в её власти, беспокоиться не о чем, осталось только дождаться, когда он сможет сойтись с нею в поединке, и дело будет решено. Пока же она обязуется извещать цероса о положении дел раз в две седмицы.

Письмо, которое Тшера написала Верду, оказалось значительно длиннее. От него разило совершенно иным настроением, и даже почерк немного отличался: буквы прыгали, словно Тшера торопилась, или рука её вздрагивала, когда писала эти строки.

Верд знал, что она тоскует по нему, но сейчас эта тоска словно достигла своей вершины и лилась, лилась, лилась на него сквозь строки её письма, и рвала сердце, и сжимала горло, и звучала в голове знакомым голосом с сипотцой, и касалась его губ привкусом дорожной пыли и табачного дыма.

Тшера писала ему о том, о чём смолчала в послании церосу. О том, как всё случилось на самом деле. О том, что бой всё же состоялся, и она бы проиграла его, не оборвись он так нелепо. О том, как и из-за чего пострадал Вегдаш. И о том, какое решение она приняла, но всё ещё едва ли ни каждую минуту терзалась: верно ли оно? И не находила ответа.

«…Неведение, верно ли я поступаю, терзает меня сильнее самих поступков. Потому что даже самый страшный из них совершить куда легче, если уверен, что правда за тобой, и принятое решение — безошибочно, — писала Тшера. — Как бы ты поступил на моём месте, Верд? Как дорого я бы дала, чтобы услышать твой голос!..»