Признание
Где таится в лабиринтах души
Запретный восторг и смятенье,
Где отчаянный разум творит
причудливо тени в миры,
Я ищу не простую глуши,
не земное тому подтвержденье,
А подобье змеи, красою игры.
Пусть пугает её извилистый, гибкий,
холодноватый узор,
Чешуя что сверкает, что темнее ночи,
В ней век, первозданный, могущий задор,
Способен разрушить оковы, сжечь все
мечты.
И хоть шепчет мне голос тревожный:
«Беги от судьбы сей жестокой,
Не вступай в этот танец, где нету ни
правил, ни грань»,
Я склоняюсь к её изголовью с улыбкой
одной, —
Принимаю игру, принимаю её обаянье и
длань.
Этот путь — не для робких сердец,
он извилист, тернист и суров,
И пройти его можно ценой
сомнений и страха,
чтоб познать, как в объятьях шипящих,
коварные слов
Рвётся в бездну душа, отвергая утехи и
прах.
Но в том паденье — свобода,
в том паденье — познанье себя,
В этом жгучем прикосновенье—
и гибель, и новое рденье.
«Полюби меня так, без оглядки, какова
есть, дорога,
Как любит сокрытого серафима змея,
без сомненья и тихого тленья».
И сквозь бездны грехов и восторгов
сквозь мрак и сиянье огня
Прошепчу я, с тобою сливаясь, заклятье
простое:
«Люблю тебя, как без остатка, люблю тебя,
как и меня,
Как любит сокрытого света змея,
Что навек себя обретая».
Вступление
Часов неумолимых тихий ход
Лишь отмеряет путь твой, странник.
Их стрелки не пророческий оплот,
И в римских стенах ты — не пленник.
Пусть все пути ведут на форум вновь,
И толпы к цезарям своим несут дары, —
Ты ворота открой, презрев оковы слов,
Чтоб с ветром говорить и с морем у поры.
В безмолвии ночном, средь вечных звезд,
Вопрос терзает нас, как тайный яд:
Зачем горим мы в этой мгле пустой?
Ответа нет… Но дух не смолкнуть рад.
Когда ж надежда гаснет, как свеча,
И мир теснит, как каменная сроду, —
Взгляни в лицо грядущего, дыша,
И отыщи в себе самом свою свободу.
Но если бездна и свеча едва светла,
И мир лежит во зле, терзая и губя —
Ты в эту тьму войди, душою истязаясь,
И искру возвести, бессмертья любя!..
Когда ж томит тоска, и мир жесток,
И крест свой несть уже иссякли силы —
Сойди в себя, в подпольный свой порок,
Чтоб Божью в нем возжечь из пыли.
Глава I
I
Потускневшие крылья, опаленные руки,
Взор прежде сиял, неподвижен и строг.
В нем тоска затаенной, несказанной муки,
Покинули небо, спустившийся с ног.
Херувим, чье сердце алкало свободы,
Сбросить цепи небес, их надменный устав.
Избавить от рабства у трона Природы,
Он в грешный вступил, забытого, прав.
Он в юдоли пошел, в хаос кромешный,
Где под маской добра процветает обман.
Где улыбка — кинжал, а свет — лицемерный,
Где теряет невинный свой детский обман.
Он искал в грешных душах крупицы участья,
Теплоту у очага, простую любовь.
Но нашел лишь разврат, равнодушие, счастье,
Что кривится, как злой, безобразный покров.
И отринув все, к прежним высотам стремится,
На утес одинокий взобрался, изгнали.
Но и там небеса не хотят с ним делиться
Ни свободой, ни правдой в холодной дали.
Стоит он, приникнув к бездонному склону,
Взор истерк и пуст, простираясь во тьму.
И томится по Истине, словно в затону,
Пред бездной безмолвной, сам не зная, к чему…
II
Но что ж в груди смятением пожар?
Какая мрачная бросается тоска,
Без упованья, без отрадных чар,
Дух тоскою пожирает до заката?
Всепоглощающий отчаянья полет
Трубит в свою серебряную твердь,
Чтоб я дерзнул и смог создать ее,
Но лишь роняю в прах свою же честь.
Сия борьба, сей чувств погибели состав
Все гуще гонит, пуще прежнего туман;
В бой толкая изнурительного сплав,
Суля одной отрадой — смертный хлад.
И все вокруг одето серой мглой,
И темень пожирает жадно бытие,
Преображая жизнь ее в пустой,
Где нет ни мысли, нет уж острие…
Сей светлый призрак, но туманный,
Зов забыть, дабы мятежный пыл,
Но с ним грядет Сирены страшный,
Его напиток — яд к смерду явил.
Но вот едва мерцающий маяк
Сквозь беспросветную печаль.
Что смерть отступится двояк
Под свет надежды пелена.
Но падший дух на то и обречен,
Чтоб изрыгать хулу на светлый дар;
В нем дремлет скорпион, собою уязвлен,
Сомненьем отравляет белый жар!
Но верю, но дерзаю уповать!
Искупленья плат, внутри сей ад;
Чтоб удостоиться, принять,
Должна душа избыть весь яд.
И с трепетом, с слезами, на коленях,
В ночь шепчу: «Прости!» — в оны судьбины
Узрю, как тьма рассеется в сединьях
Зари, что вечность льет на скорби вины.
III
Он вот, чей образ мрачен и суров,
В чьих кудрях — ночь, лик — блески хлада.
В его очах — озер туманного покров,
Где тень веков уснула без отрада.
Одет в атлас. В цвета вороньих крыл,
В нем дух тоски, что вечностью смущен.
Он — гонец, удел его — чтоб вечно жил
Тот поиск правды, свыше назначен.
Строптивый дух и разум одинокий
Хранят в себе и муку, и тревогу.
Он в тьме идет тропой высокой,
Спеша к своей неотвратимой строгу.
IV
Средь теней бессонных, тишью темных сил,
Бредет, как призрак, дьяволом унылый.
В его очах — зеркал остывшие светил,
Горит звезда, но нет в ней силы и ни пыла.
О, пусть рассудок тверд, под силою суров,
Но что пред страстью, что царит мирами?
Холодный ум, несносен пред клевретами послов,
Разбит и гонит розу с лепестками.
V
Так пал ты, демон! Сраженный, неземной,
Что в смерть обличие явила ему вечность.
И вот паденье стало всем ценой его одной
За миг блаженной, горькой вечность.
Но дух в паденье свежесть обретя,
Средь руин своих взывается на высь.
Ему тропой сполна назначена стезя—
«Сквозь пустоту душою возносись.»
И, приняв в себя и мрак, и благодать,
Свой крест неся покорно, как святой,
Чтоб вечность на ладони удержать,
Он шаг творит — в мир, ставшего иной…
VI
Ты пришел с плохою вестью…
Зачем, Аморфиус, под плач?
Как истощенной Ахлис местью
Протрубить погибель неудач…
И здесь — Ойзис, лазури и обмана —
Тревожат беспокойно вдоль ночи…
От горя с краем и до края океана,
Волной разят уставшие мечи…
Но внемли, друг: в полях забвенья,
Где тень Эвридики поет, грустя, —
Смирится сердца тяжкий пленья,
И утихает злая брань копья…
О, здесь приляг, под сенью кипариса,
Где веет фимиам прохлады голубой…
И для души, тоской истерзанной от мира,
Волною легкой накатится покой…
VII
Виденья целый полон бывший кров,
Где время стынет, властвуя без слов, —
Чтоб в мире снов, в пыли альковов,
Явить закон окаменевших от оков…
Исчез последний луч багровый,
И в сердце — хряск под силою часов.
VIII
И вот, я слышу, в башне дальней,
Что тень моя поет одну из странных нот, —
Как вверх, больной от пальцев белой,
Идет над бездной занавес на взлет…
— «Нещадным быть — восстал союз»,
IX
Разрывая связь меж былью и мечтой,
Где пепел жертвенный остыл так строго,
И возникает в зале бальной,
Где смолк давно и скрипок вой, и смех,
Как призрак дамы погребальной,
На затвердившей сотый раз свой грех…
X
Где вы, мечты, дыханье тихой ночи?
Вы улетели от ее взволнованных очей.
Ей не сносить верховной власти клей,
Ни славой гордой, ни красой спорочить.
Была пора — она, красой нетленной
Сияя, волю речковала всем на славу,
Но Зевс, сокрыв свой гнев кровавый,
Ее увлек в трон брачный, восхище́нный.
О, брак! Ты — узы, чей венец — вершина,
Где каждая обида столь именем обидна.
Ей слышится в словах земного сына, —
Хвала отца… И стон души бессильной.
Когда ж душа, тоской воспламененна,
Желала мести в сумраке ночном,
Ей хаос сам, в его обличьи темном,
Явил свой лик, сломив ее со стоном.
Так в мире сем, под бурей неприметной,
Средь суетных надежд и сожалений,
Союз скрепленный клятвой тленной,
Хранит для дум печальный ряд томлений…
XI
И взгляд стремится вдаль,
Ему обратно не вернуться.
Где черты хранят печаль:
Вновь маятник коснуться.
Продолговатого мечтаний,
Когда усыпана хрустальная луна.
Сквозь вдаль ее звучаний,
Издаст лучистая сполна.
Как образ вечного высот:
По тайнам бледного несет.
Тернистым сводится оплот;
Рукой с прощанием встает,
О возврате птиц призовет:
На весть восходящего днем.
С тем важным он возведет,
Как давний от истин огнем,
Как Аталанта, держащего свод,
Бережет основы могучих.
И уверенно у очага свобод, —
Есть им по тени живущих.
Где падение свежий урок,
Всецело строгого взгляда.
Питает хоть страда пророк,
Что спасение в малости яда.
Глава II
I
Среди руин, где тень легла густая,
Свой дух скорбящий Аморфиус таил,
Он памятью о небе к чарам упиваясь,
Свой гордый жребий ввек его явил.
Но вдруг сиянье озарило своды,
Явившись в бархате ночных зеркал, —
То Виктории непорочны взоры
В его душе фантом былой воспрял.
II
«Зачем, — он молвил, — светлый ангел рая,
Ты в мир, где вечно длится муки глад,
Спустилась? Мысль одна, что ты святая,
Мой оскудевший дух терзает в ад».
Но не отринула Викторья ревенье,
В ее очах — небесная печаль:
«Я вижу в падшем сем творенье,
И мне твой мрак явится едва ль».
И в этот миг, где тьма слилась со светом,
Где встретились вражда и благодать,
Они постигли, что незримым следом
Любовь способна бездны покорять.
III
Его удел — холодная пустыня,
Ее удел — лазурная долины высь.
Он пьет из чаши горького полына,
Ей — аромат небесный лишь явись.
«О, не кляни мой жребий своенравный, —
Он молвил, очи полные тоской, —
Я пал, чтоб видеть лик твой благодатный
Во тьме моей, мучительной и злой».
«Кто пал, тот может встать, найти приют—
Любовь — не суд, не приговор судьбы.
Твой мрак души, твой ропот непрелюдный
Я принимаю, как приют слабы».
«Люблю! — восклик, дрожа от страсти. —
Простишь ли грех, мой бред ночной?»
Она в молчанье опустила ясти,
Потупив взор, смущенный и святой.
И в тишине меж них возникло чудо:
Ее лицо склонилось чуть грустя…
Не то отказ, не то согласна будто —
Как на утро их назначена заря.
IV
Он смолк. В очах, потухших и усталых,
Еще тлела последняя мечта.
Средь терний, судьбою ему данных,
Не росла отрадная черта.
Она ж, чиста, как утро в день священный,
Хранила в сердце тихий, кроткий свет.
Ее удел — в обители блаженной
Не знать, каких страданий стоит след.
«Взгляни, — сказал он с горькою враждою, —
На эту цепь, что совесть мне сковала.
Я недостоин быть перед тобою,
Душа моя и черства и мала».
VI
«Душа, любя, не ведает предела,
Она, как Бог, прощает и горит.
И в самом дне, где мрак и стон носился,
Она лучам небесным путь хранит».
«Поверь, — шепнул он, — верю исцеленью,
Твоей любви, что светит сквозь плиту».
И затрепетал, вкушая нетерпенью
Забвения мучительную муть.
И два крыла, подъятые над бездной,
Сомкнули их в молчании немом.
Не победить, не быть врагам совместным,
Пока горит таинственным лучом.
VII
И он пошел за нею, как за чудом,
Покинув тьму своих немых печалей.
И каждый шаг казался ему судом,
И каждый вздох — предвестие скрижалей.
В ее очах, прозрачных и глубоких,
Как две зари, он видел оправданье.
Не в словах ее, в улыбке кроткой
Нашел он к новой жизни указанье.
VIII
Так дух, сраженный бурей преступленья,
В любви, как в океане, омут был.
В ней — и крест, и пасхальное мгновенье,
И тайный глас, что вечность возвестил.
И двое шли тропою одинокой,
Где прежде мрак и терния росли,
Неся в груди, под ношею высокой,
Одни — любовь, другие — прах делили.
IX
В его душе, терзаемой борьбою,
Еще вилась греха, позором тень,
И призраки, вставая чередою,
Смущали в нем надежды слабый день.
«Куда идешь, безумец утомленный?
Исчезнет ли от слез твоих вина?
Ты — тот же прах, ничтожен и сраженный,
И этот свет — лишь призрак и весна».
X
Но ангел лет, внимая муке строгой,
Не осуждал холодною душой,
Вела его тропою одинокой,
Где каждый миг был пыткой и борьбой.
И ветвь с росой, звездой нетленной,
Подсказала в утренней тиши,
Как будто в ней, в ее красе смиренной,
Таилось все значенье — ширь души.
XI
«Взгляни, — звучал ее напев смиренный, —
На этот рой, в сияньи вдохновенный,
Кружится ввек в любви своей бесценной…
Вот жизнь, и нам дарованная в ней».
И он глядел, восторгом упоенный,
В его душе, где не было теней,
Всходило чувство, трепетно-блаженное,
Как утра луч, пробившийся сквозь тень.
И с сердца прах спадал его усталый,
Не с грохотом, низринутым с горы,
А как листок, под ветром опадалый,
Что просится на влажные ковры.
И в этой боли нега просыпалась,
И слезы шли, лаская его лик,
Как будто в них сквозь муку пробивалось
Светило дня, тьму ночи победив.
XII
И он постиг в минуту озаренья,
Что крест его — не казнь и не позор,
Лестница ввысь, где нету забвенья,
Где каждый шаг — и рана, и простор.
Что ноша та — не узы и не бремя,
А дар любви, священный тот алтарь,
Чтоб искупить паденье и всеми
Воскресшую душу возвратить в тот старь.
Так шли они, и утро, расстилая
Свой золотой и влажный покров вниз,
Лобзало их, прохладою струило
В лицо, с которых скорбь навек сбежит.
XIII
И в сердце, где рыдало сожаленье,
Рождался вдруг неведомый напев,
Не о рае, не о геенне пламенной,
А о любви, что победила гнев.
И двое шли, сплетя свои мечты,
Под тяжестью минувшей темноты:
Один нес крест и прежние речей,
Другая — свет, сияние очей.
О, двое шли, сплетя свои судьбы!
Под тяжестью минут, что были злы:
Один нес крест мучительной борьбы,
Другая — свет нетленной доброты.
XIV
И вот пришли они в долину тихую,
Где сосны старые воспели тишину,
Где гладь озерная, прозрачно-личная,
Хранила вечности заветную весну.
«Войди, — природа им шептала сладостно, —
В обитель, где свой душа найдет покой,
Где все былое, горестно и жалостно,
Становится под небесною силой».
XV
Он слышал листьев в тихом шествии,
И эхо горное вдали ему звучало,
И в каждом шаге — отблеск возрождения,
Что сердцу утомленному сияло.
И видел он: в тумане над водою
Вся жизни им раскрытая краса—
Не призраки с их призрачною тьмою,
А вечная и с тем трепетная связь.
XVI
«Взгляни, — звучало в шепоте ручья, —
Как ива над водой склонила ветви,
Она грустит, но в горести своя
Хранит для мира зелени приметы»».
И узрел в прозрачной он глубине
Свой образ, но преображенный, новый,
Где в строгих чертах на печальном лике
Уж проступал покой судьбы суровой.
XVI
И с небес, в сияньи кротком, ясном,
Сошла к ним благодать в тиши ночной,
Не в буре, не в порыве страстном,
А в трепетной, смиренной глубиной.
«Выбери, — звучал тот глас спокойный, —
Остаться здесь, где вечный идеал,
Иль в мир вернуться, в шум его застойный,
Где новые мечи твой дух ковал».
XVII
И он, в ее руке почувствовав ответ,
«Изберу я путь, где долг и скорбь земная,
Где каждый шаг — за светлый свой обет,
Где жизнь — и крест, и благодать святая».
И дрогнули верхушки вековых берез,
И озеро лучами заиграло,
И пронеслось: «Ты свой свершил вопрос»,
И эхо в горных скалах замолчало.
XVIII
Так завершился час уединенья,
Но не борьбы — душа ее легка,
Ведь в каждом миге — новое рожденье,
И нет конца дорогам мудреца.
И в предрассветный час, когда так чисто
Светил на землю небосвод родной,
Они пошли тропою золотистой,
Неся в душе и мир, и покой, и строй.
XIX
Внемля гласу, что звенел в листве дубравной,
Он поднял очи к выси голубой,
Где в ризах облаков, зарей румяновластной,
Горел последний луч, как обет золотой.
«Я не бегу от судьбы, — шепнул он, — и не ропщу,
И в заботах от мирских не изнемогу,
Но в тишину сию, как тайну унесу
Я в шумный град, насвтречу берегу.
XX
И возвестили сосны вековые,
Качая темной зеленью своей,
Что нет конца у неба и земли,
Что свет разлуки — тоже свет лучей.
И проступила в озерной глубинке,
Средь водяных зыбей и светлых струй,
Не зыбкий лик, а твердый лик святыни —
Печать избранья на челе — крестный поцелуй.
Глава III
I
И вот ступил он на тропу мирскую,
Где пыль седая клубится, как туман,
Где жизнь, борьбою душу истребую,
Встречает стонами со всех сторон и стран.
Ему навстречу — лики искаженные,
Больные скорбью, яростью, тоской,
Души, во тьме ночной заблужденные,
С своей неразрешенною тоской.
II
Он шел меж них, и каждый вздох тяжелый
Ему напоминал о клятве роковой,
О тишине озер, о глади смолой,
Оставленной в стране его святой.
Но не роптал избранник одинокий,
Нес в сердце образ, светлый и немой,
И ветхий мир, что дан был в срок высокой,
Как щит от ужаса и скорбями земной.
III
В его душе, как в келье монастырской,
Хранился тот елей, что все же не угас,
И в шуме площадном, и в речи быстрой
Он слышал отзвук горних, чистых глаз.
И в каждом нищем, падшем и больном
Узреть стремился он черты благие,
Ту искру Божию, под греховным хламом
Томящуюся в плену, всечастно изнывая.
IV
Но демон сомнения, с улыбкой хладной,
Шептал ему: «Вот твой высокий строй!
Где ж благодать? Все здесь так безобразно,
И твой геройский подвиг — лишь покой.
Вернись в твой рай, в долину заповедную,
Где эхо шепчет в сладостной тиши,
А здесь — одна лишь проза бесследную,
Одно людское рабство и грехи».
V
И в час такой, когда душа смущалась,
И крест земной казался нестерпим,
Он образ тот, что в озере остался,
Воздвигнул в сердце, слез омывшим им.
И вновь звучал тот голос, неизменный:
«Прими сей дар — и муку, и любовь,
Иди в народ, в больницы, в сени тленны,
Неси свой свет, свою святую кровь».
VI
И нес он крест, смиряя дух мятежный,
Сквозь гул толпы, сквозь смех и ложь,
Благословляя путь свой безнадежный
И оправдав свою судьбу во всем.
И видел он — сквозь морок и паденье
Порой мелькал родной, нездешний свет,
Как отблеск той, утраченной весны,
Что вечно жив в душе, что гибели и нет.
VII
И в этой скорби, в этом постоянстве,
В борьбе с самим собой, с мирской грозой,
Явился ему новый смысл в состраданье,
Как искупленье в жизни у земной.
Не для себя, для призрачного рая
Он путь — для страждущих, живых,
Чтить тоску, их боль смиряя — растворяя
В бездонной милости души своей больной.
VIII
Так шел пророк в толпе неотличимо,
Неся в груди и холод, и пожар,
Где утешенье становилось бремя,
А тяжкий крест — блаженством из утрат.
И в этом был высочайший строй души,
Не отреченье, а ее внимающий закон,
Когда из мук, из тьмы и из суши
Бессмертный дух, как феникс, возрожден.
IX
Их путь пресекся у реки разлившейся,
Весенний гнев вздыбил седой вал,
Вода ревела, пеной осквернившейся,
И переправы смерть им обещала.
«Нам не пройти, — Виктория сказала, —
Волна сомнет и мощь ладьи, и плот.
Одним из нас стать жертвою бы надо,
Чтоб дать другому шанс пройти вперед».
X
Он взгляд ее поймал — в нем не было покоя,
Лишь решимость, холодная, как сталь.
«Нет жертвам! — голос носится над воем. —
Наш общий путь — иль адская нам даль.
Я не приму спасенья той ценой,
Не стану жить, зная, что ты — кость в воде.
Мы или вместе будем погребены,
Иль вместе перейдем на этом судне».
XI
«Безумец! — прошептала, — ради света,
Что ты нести обязан для других…»
Но он, схватив ее за руку, вот ответ
Да к волнам прокричал, безумью вопреки.
И, обернувшись к челну одинокому,
Что буйство накаляло, как щепку в зле,
Шагнул, влача ее за собою строго,
На хлипкий настиг в яростной воде.
XII
И в этот миг, когда вода холодная
Уж обжигала их дрожащие ноги,
И смерть дышала в лицо, голодная,
Случилось чудо, снявшее тревоги.
Не ангел с неба — старик в плаще седой,
Скрытый до срока в тени скал сырых,
Перекрестился медленно рукой
И крикнул: «Держитесь!» — речью волевых.
XIII
И лодка, будто от хаоса вскинута,
Повинуясь единству и смелостью их,
Пошла сквозь вал, волной не опрокинута,
Как будто Господь хранил к цели двоих.
А старик, исчезнув тропою туманной,
Словно и не бывало вовсе его тут,
Оставив им в дар путь неожида́нный,
Что только вера и любовь создают.
XIV
Они, на берег выбравшись дрожащий,
Смотрели вспять, где рев еще звучал,
И понимали в битве настоящей
Не чудо их спасло, а их закал.
Тот шаг в пучину, сделанный благими,
Не для себя, но чтоб другого не предать,
Сломил теченье гибельной стихии,
Сумев саму судьбу за горло взять.
XV
И здесь, в тиши, придя в себя едва ли,
Он обнял Викторию — и в тишине
Понял, что больше нету в мире дали,
Что могла бы разлучить их в беготне.
Не мост из света, не сиянье рая —
А этот берег, мокрый, некрасив,
Им новую дорогу открывая,
Где их дыханье навсегда слилось.
XVI
Еще дрожали руки, кровь стучала
В висках, как отзвук прошедшей беды,
Но дух уже летел, предвосхищая
Все испытания, что ждут впереди.
Развитием был им не крик и не видение,
А тихий шепот: «Вместе и Навсегда».
И в этом — высшее предназначение,
Где торжество, напротив к тьме — звезда.
XVII
Настала ночь. Костер, дрожа, светился,
Бросая блики на скалы кругом.
Все стихло. Только сумрак шевелился
Да изредка трещал огонь сухим сучком.
Их двое в мире — более не нужно,
Ни клятв, ни громких, гордых фраз.
Лишь тишина, что стала вдруг послушной
И сердцу внятен каждый робкий час.
XVIII
Смотрел он в пламя, будто в нем читая
Всю повесть дня — и гнев, и страшный миг,
И как душа, едва не изнывая,
Нашла в себе спасительный родник.
И видел он в багряных угольках
Не адский жар, а внутреннюю силу,
Что подняла из робости и праха
Его же волю, сокрушивши зыбь.
XIX
Она ж, склонив чело на колени,
Молчала, полная иной тиши,
Где нет укора, нет и сожаленья,
Лишь глубь, открывшаяся для души.
И слезы тихие, как жемчуг утра,
Катились вниз, не вызвав и стыда, —
Не слезы слабости, а слезы утраты
Себя самой, что всегда была горда.
XX
«Прости, — вдруг шептала, — мой безумец,
За то, что я хотела путь прервать…
Я мыслью о тебе была, как узник,
Что может волю лишь ценою дать».
Он вздрогнул. Пламя озарило строго
Ее лицо, смиренное, простое.
«Не ты проси, — сказал он, — а у Бога
Прощенья я прошу за сомненья живое.
XXI
За то, что в миг верховного искуса
Я усомнился в силе двух сердец,
Что могут, встав против теченья, стуза,
Свершить и больший подвиг, наконец.
Ты — не кость в воде, не жертва бренная,
Ты — та рука, что путь мой озарит.
И в этом наша вечная измена
Тем правилам, что рок слепой велит».
XXII
И вновь молчанье. Но уже иное,
Лучистое, прозрачное, как лед,
Где каждое дыханье — в нем живое
Единство, что сама судьба несет.
И ночь вокруг, и звезд немые хоры,
И тень скалы, и отблеск на воде —
Все говорило им, что споры,
Что бури — в прошлом. Жизнь — в нужде.
XXIII
Он встал. И, длань подняв к ночным светилам,
Не с мольбой, а с признанием глухим,
Поклялся не перед земным кумиром,
А перед небом, вечным и немым:
«Идти. Нести. Гореть. Не угасая.
Любить не для себя — любить сквозь боль.
И пусть душа, порой изнемогая,
Не назовет сей избранный путь — юдоль».
XXIV
Она в ответ лишь руку положила
Ему на сердце. Тихо. Не спеша.
И в этом жесте больше было силы,
Чем в громких клятвах, что звучат, шурша.
Так ночь их души скрепила и слила
Не узами страстей, а глубиной,
Где из огня и ужаса родила
Ту тишину, что вечно за спиной.
Глава IV
I
И вот пришло прохладное рассветы,
Светало. Влажным сумраком дыша,
Заря рождала призрачные цветы
На склонах, где царила тишина.
Он потушил костер, что догорая,
Еще хранил теплоночной тьмы,
И взор его, встречая светы рая,
Тверд, спокоен — в нем царили сны
II
Она, с земли поднявшись, поправляла
Легкими перстами сбившийся свой плат,
И в этом жесте благодать сияла
Смиренной простоты. Ничейный взгляд
Не видел бы в ней ангела иль девы, —
Лишь женщину, уставшую с пути,
Но для него в чертах ее и гневе
Весь смысл грядущих дней могло найти.
III
«Куда теперь?» — спросила, не печалясь,
А подтверждая лишь его устав.
Он указал туда, где даль казалась
Мерцающей сквозь утренний туман.
«Туда, где дым от очагов ложится
Столбом немым на бледный небосклон,
Где слово наше должно пригодиться,
Где каждый шаг — и подвиг, и закон».
IV
Пошли они. Тропа, едва видна,
Вилась меж скал, как нить судьбы прямой.
И солнце, из-за туч показавшись, дня
Лило на них поток живой.
Не говорили ни о чем высоком,
О будущем, о жертве, о борьбе, —
Их мир был полон тишины глубокой
И согласия в немой самой себе.
V
Он думал о том, как душа, сгорая
До пепла в пламени своих тревог,
Не умирает, а, себя теряя,
Находит смысл, что вынести бы мог.
Она ж, ступая след в след за любимым,
Ловила отблеск мысли на челе
И знала, что единственным общиной
Останутся они в любой земле.
VI
Вдруг встречный — старец, сгорбленный годами,
С клюкой, с сумою, пустою на вид.
«Куда путь держите?» — спросил он глазами,
Где мудрости свет холодный горит.
«Идем туда, где боль, и скорбь, и муки», —
Ответил путник. Старец усмехнулся:
«Так вы уже пришли. Вокруг разлуки,
И ад — не там вдали. Он начался — оглянулся».
VII
И, не добавив более ни слова,
Побрел своей дорогой, в глубь лесов.
От встречи этой в сердце вновь сурово
Заныло, как от незаживших ран и зов.
Но не смутился. Лишь Виктории
Взглянул в лицо — и увидел он в ответ
Не страх, а свет спокойной истории,
Что обращает самый мрак в совет.
VIII
Так шли они, и утро, разгораясь,
Сулило день и зной, и тяжкие труды.
Но в них уже горела, не сгорая,
Та ночь, что вечный мир, свершив чуды.
Не в клятвах страсти — в нерушимом следе
Двух душ, постигших высшую любовь,
Они несли, как крест, в единой беде
И благодать, и непреклонность вновь.
IX
Вошли в селенье. Застройки пыльные
Смотрели щелями, как мертвый взор.
Тоской, подобно запаху полыни,
Был пропитан сей убогий простор:
Раздор меж небом, что отсверкавшим,
И землей, в беспутный вросшей сор.
Здесь, в сей ране, грубой и безгласной,
В их званье «избранных» явился укор.
X
И он, чей дух так жаждал пригодиться,
Узрел не подвиг — мерзость запустенья:
Ребенок, волоком старухи-злой сестры,
Безгласный пес у скользкого корытца —
Все было исповедью искаженной,
Где даже крик застренывал в гортани.
Им овладел не гнев, а холод стонный,
Как будто он глядел в акварели брани.
XI
Он ждал, что вот — воспрянет, загорится,
Призывный клич сорвется с уст его…
Но сердце, будто в тяжком сне, томится,
И слово таяло, как все сего.
Лишь Виктория, руку положивши
Ему на локоть, легкою рукой,
Вела его, безмолвную, но жизнью,
Сквозь этот сон, отравленный тоской.
XII
И в этот миг явилось раздвоенье:
Он видел двойника в себе самом,
Того, кто полон был святого нетерпенья,
Кто мог сказать: «Я здесь! Я вправлен влом!»
Но тот стоял вдали, немой и бледный,
Сквозь призрак стен в него взирая строго,
И между ними, в бездне безнадежной,
Лежала тень от старца у порога.
XIII
«Не ты ль хотел служить? Так что ж, ты медлишь? —
Звучал в нем голос, но не Божество. —
Иль ты боишься, что их ад разделишь,
Впустив их грязь в святилище свое?»
И он в ответ: «Молчи. Страшусь не я.
Но как прорвать сию стеклянну стену?
Их боль — не плач, а немота немая,
Ей не страшны и ни стрела, и ни сиену».
XIV
А ночь тем временем, как черный ворон,
Спускалась на убогие дома.
В окне одном, где слабый свет уронено
Боролся с тьмою, видялась сама
Картина, леденящая сознанье:
Два силуэта — муж иль брат — в углу
Сидели молча, полные страданья,
И между них — лежащую на полу.
XV
Они прошли. Но образ тот немой
Вонзился в мозг, как наважденье, вон.
И мир для них распался на двойной:
На явь, что есть, и на ад, что он
Прозрел внутри, как вечное зерцало,
Где каждый сам — и жертва, и палач.
Их «подвиг» в этом свете задрожал,
Что обратился в тягостный их плач.
XVI
Остановились. Тишина меж ними
Была полна, как полная луна.
Не взор ее — а дух ее, хранимый
Таинственной любовью, с нею сна
Давал и воздух сладкий, и прохладу.
«Не здесь, — прошептал он, — наша доля.
Она — не в битве шумной. В тихом ладе
С самим страданьем… Вот святая воля».
XVII
Вдруг скрип двери. В проеме жалко-темном,
Мальчишка, с лицом как воск,
Протягивал горшок с немытым зерном,
Без слова, только взором — вопрос.
И вещий взор тот был исповедью целой:
«Возьмешь ли ты сию мой долю-грязь?»
И понял путник: здесь его предела,
Где воля ставится, и падает, и вязнет.
XVIII
Он не дал хлеба, не нашел и слова,
Но, опустившись на одно колено,
Взглянул в лицо ребенку — и изнова
В себе узрел того, в ком дух задернут.
«Я не спасу. Но разделю позор,
— прошептал он, сжираемый тоскою. —
Мы теперь — одно. В твоем позоре
И мой отныне дух, и крест, и воля».
И, поднявшись, узрел в его чертах
Не благодарность — ужас без предела.
И этот ужас стал его наградой
И истинной точкой, где путь его удела.
XIX
И вышли они из селенья в поле,
Где ветер гулял по высокой траве.
Не солнце — а бледное, влажное доле
Лежало вдали, на краю в синей мгле.
Он шел, не глядя, но в каждой былинке,
В прозрачной росе на согбенном стебле,
Читал продолженье немой исповеди,
Что началась в той беспутной земле.
XX
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.