Бесплатный фрагмент - Новогодние приключения Милаши и её друзей

Малашины Сказки

За окном кружился первый настоящий снег декабря. Небо было цвета варежки, растянутой по небу — серо-сиреневое, низкое. Милаша, теперь уже гордая первоклассница, прижалась лбом к холодному стеклу и наблюдала, как пушистые хлопья бесшумно укутывают голые ветки яблони во дворе.

Город постепенно облачался в праздничный наряд: в окнах домов замигали гирлянды, а на центральной площади уже росла пушистая ель, которую в выходные будут наряжать.

В Милашиной ладошке, будто самая драгоценная снежинка, лежал подарок Феи — серебряная ниточка, скрученная в колечко. В последнее время оно было не просто холодным, а леденящим, как сосулька. И лишь иногда, в самые тихие минуты перед сном, ей казалось, что в самой его сердцевине теплится едва уловимая точка тепла, словно далёкий, затухающий сигнал родного сказочного мира.

«Наверное, у них там тоже готовятся к празднику, — думала девочка, рисуя узор на запотевшем стекле. — Серебряная Ткачиха ткёт снежинки для покрывала Зимы. Колобок печёт имбирные пряничные домики, а Баба-Яга… может, варит новогодний кисель и чистит свою ступу для праздничного фейерверка». — так засыпая думала девочка.

Но в эту ночь Милаше приснился не сон, а настоящий кошмар. Не цветной и волшебный, а чёрно-белый, искажённый, как плохой сигнал антенны. Она видела не лесную чащу под снежным покровом, а лес из стеклянных и стальных башен, утыканных мигающими огнями, как огромная новогодняя ёлка для великана. В самой высокой из них, за стеной из синих, бездушных мониторов, сидел не старый Кощей в зловещих бархатных одеждах, а худощавый человек с бледным, почти прозрачным лицом. Вместо короны на его голове были огромны шумоподавляющие наушники, а пальцы с длинными, бледными ногтями порхали по клавиатуре с неестественной скоростью. Он не хохотал, не угрожал. Он тихо, методично, как робот, бормотал в микрофон:

— Инициализация протокола: «Мороз. Поиск и замена переменных: магия на логику, чудо на алгоритм. Сказка. ехе не отвечает. Принудительная перезапись ядра. Выгрузка персонажей в среду… условно-реальную».

А вокруг него, как цифровой вихрь, кружились и таяли знакомые силуэты: Жар-птица теряла перья, которые превращались в падающий пепел пикселей; избушка на курьих ножках дёргалась в конвульсиях, её брёвна расползались в виртуальное пространство; Василиса Премудрая стояла, растерянно глядя, как буквы в её книге заклинаний отсоединяются от страниц и улетают в небытие, словно испуганные чёрные мухи.

Милаша проснулась с тихим вскриком, вся в липком, холодном поту. Её кулак судорожно сжимал серебряную ниточку. И она была на удивление не просто холодной– она обжигала кожу ледяным жжением так, что Милаша невольно выронила её.

Утром за завтраком, в воздухе которого уже витал аромат мандаринов, шоколада и имбиря девочка собралась было рассказать маме про сон, но папа, доедая яичницу и поглядывая на новостную ленту в планшете, вдруг отвлёкся и сказал с лёгкой усмешкой:

— Что-то сегодня наш город, как с другой планеты. Иду я вчера на объект, а на соседней стройке, где жилой комплекс «Лесная Сказка» возводят, новый прораб объявился — просто богатырь на вид! Борода — как еловый лапник, голос — будто из бочки, землю ворочает, как пух кидает. Рабочих строит. Кричит: «Эй вы, лежебоки-снеговики! Кто за смену меньше пяти тонн кирпича-то переместит, тому я… тому я…». И встал в ступор, словно слово на языке замерло. Потряс головой и бухнул: «Тому я отлуп медвежий задам!». Энергичный мужик. По паспорту — Михаил Потапович Черняев.

— Михаил Потапович, — удивилась Милаша, — а что так бывает?

Папа рассмеялся и пожал плечами:

— Сам удивился, но перед Новым годом, говорят, каких только чудес не бывает.

Мама, разливая по чашкам ароматный какао с зефирками, неожиданно замедлилась и присела:

— Знаешь дорогой и то верно! Чудеса в городе как будто! У нас в цветочной лавке «У Алены» новую продавщицу взяли. Девушка — загляденье! Коса — толстая, русая, до пояса, глаза — умные-преумные, как у совы. Но с покупателями общается — беда просто. Бабушке Агнии Ивановне на юбилей вместо орхидеи какую-то декоративную тыкву суёт, глаза сияют и шепчет: «Возьмите, бабушка, это волшебная! В полночь, если загадать желание…». Потом спохватывается, краснеет. И зовут-то её… Василиса. Василиса Семёновна. Какое старинное, красивое имя.

Сердце Милаши ёкнуло, а потом застучало, как барабанная дробь. Михаил Потапович? Василиса? Это же… не может быть простым совпадением! Это же друзья из её старой, любимой книги!

— Папа, а Михаило Потапович не говорил случайно: «Кто в теремочке живёт?» — не удержалась Милаша, и голос её прозвучал чуть тоньше обычного.

Папа засмеялся, добрым, грудным смехом:

— В смысле, зайка? Нет, про теремок не говорил. Хотя… «ауф» какой-то говорил, но это, я так понимаю, на стройках, как пароль. Что, испугалась большого дядьку? Он в общем-то душевный, просто… потерянный какой-то.

— Да, верно, –подтвердила мама, — я бы даже сказала, заблудившийся…

Сомнения Милаши превратились в навязчивый, жужжащий комок в горле. После школы она не пошла с одноклассниками лепить снеговика, а, наскоро проглотив полдник, рванула в свою комнату, к старой книжной полке. Её любимый, потрёпанный том «Русских народных сказок» с золотым тиснением стоял на своём почётном месте. Но когда она, с замиранием сердца, открыла тяжёлую обложку, у неё перехватило дыхание.

Иллюстрации, обычно такие яркие и четкие, были размыты, будто их накрыла волна. Краски поблекли, контуры поплыли. На той самой радостной полянке, где когда-то пировали все её друзья, не было ни души — лишь бледные, почти призрачные тени на выцветшей траве. А на странице, где был изображён Кощей Бессмертный в своём мрачном царстве, её ждало самое страшное. Вместо костлявого старика в багровом плаще был нарисован тот самый человек из её сна — с бледным лицом, в наушниках, сидящий в коконе из светящихся струн кода. И под рисунком, выведенным не печатным шрифтом, а как будто детской, но дрожащей рукой, значилось:

«Системный администратор Кощей. exe. Локация: Цифровое Царство (интеграция в процесс…). Статус: ВНЕДРЕНИЕ. Цель: ОПТИМИЗАЦИЯ СКАЗКИ».

Вдруг серебряная ниточка на её пальце дёрнулась так резко, что Милаша ахнула. Она не просто потянула — она завибрировала, зазвенела тихим, высоким звуком, и тянула её руку прямо к зловещей странице. Почти не отдавая себе отчёта, Милаша коснулась кончиком пальца холодного рисунка.

И в комнате, нарушая предновогоднюю тишину, раздался не голос, а голосок. Тихий, металлический, прерывистый, словно доносившийся по плохой связи из-под толщи льда.

— Соединение… установлено. Канал… критически повреждён. Милаша? Ты… слышишь? Это… я. Ткачиха. Он нас… взломал. Нашёл слабое место… цифровой червь в золотом яйце-хранилище… Он переписывает код… заменяет суть… Герои… сброшены. Аварийная выгрузка… в ваш мир. Без памяти… без цели… как сон наяву. Найди… верни… до наступления Нового Года. Иначе… синхронизация оборвётся… сказка рассыплется в цифровую пыль… навсегда. Ключ… у тебя в руке. Помни… только сердце… видит сквозь любой маскировочный код… видит истину…

Голосок оборвался на высокой ноте, перешедшей в болезненный писк. Ниточка на пальце Милаши обмякла, её холод сменился едва ощутимым, угасающим теплом, как последний уголёк на пепелище.

Девочка стояла, прижав ладони к раскрытой книге, дыша коротко и прерывисто. Холодный страх сковывал её, но сквозь него, как первый луч сквозь зимнюю тучу, пробивалось острое, жгучее, взрослое чувство — чувство ответственности. Её друзья. Весь её волшебный мир — здесь, в её заснеженном городе! Они потерялись, заблудились среди праздничной суеты, не помнят, кто они. А какой-то Кощей-программист, «хакер сказочный», устроил этот ледяной, бесчувственный хаос!

Она тихо, с нежностью, закрыла книгу, положила на тёплую обложку свою ладонь, как когда-то клала её на лоб заболевшей кукле, и прошептала так твёрдо, как только могла:

— Не бойтесь. Я найду вас. Я всё исправлю. Я не дам сказкам исчезнуть.

Первым и самым главным шагом было рассказать всё маме и папе. Всё. Не как весёлую фантазию перед сном, а как тревожное донесение, как сигнал SOS из другого измерения. Они, её родные, её команда, должны ей поверить и помочь. Вместе они будут сильнее любого, самого хитрого цифрового колдуна.

И, глядя в окно на привычный, но теперь таящий бесконечные загадки двор, где ребята играли в снежки, а на лавочке грелась, подставляя лицо снежинкам бабушка, Милаша вдруг с абсолютной ясностью поняла: её город больше не был просто местом на карте. Он превратился в гигантскую, живую, заснеженную книгу, на страницах которой, под масками обычных людей, затерялись и ждали спасения самые настоящие герои сказок. И ей, Милаше, предстояло стать гидом в этом странствии — прочитать эту книгу заново, и спасти героя за героем, чтобы успеть до боя курантов.

Самое большое приключение в её жизни, о котором даже её папа-спасатель мог только мечтать в самых смелых фантазиях, начиналось прямо сейчас, под тихий шелест падающего снега.

Глава 1: Медведь на стройплощадке и глиняный горшок с мёдом

Уговорить родителей оказалось проще, чем Милаша думала. Она не стала сыпать сказочными терминами. Вместо этого, за завтраком, пока папа доедал яичницу, а мама размышляла о списке новогодних покупок, девочка взяла самый красивый, праздничный пряник в форме звезды, положила его в центр стола и сказала очень серьёзно:

— Мама, папа. Помните, я вам рассказывала про Серебряную Ткачиху и волшебное Веретенце?

Родители переглянулись. В их взглядах не было недоверия, лишь лёгкая настороженность и привычная нежность.

— Конечно, помним, солнышко, — сказала мама, откладывая блокнот. — Самые лучшие наши сказки на ночь.

— Это были не просто сказки, — тихо, но чётко проговорила Милаша. Её глаза, большие и синие, как зимнее небо перед снегопадом, смотрели прямо на них. — Это было на самом деле. И сейчас… сейчас им очень плохо. Всем. Колобку, Бабе-Яге, Василисе. Они все здесь. В нашем городе. Но они забыли, кто они. И если мы им не поможем до Нового года… они исчезнут навсегда. И с ними исчезнут все сказки в мире.

Она разжала ладошку. На её ладони лежало серебряное колечко-нить. Оно было матовым и холодным.

— Сегодня утром она… она заговорила. Вернее, попыталась. Это была Ткачиха. Её голос был таким слабым и испуганным. — Голос Милаши дрогнул. — Она сказала, что их мир взломал Кощей-программист и выгнал всех сюда. Стерев память и погрузив сказочных героев в наш мир. По этому они такие потерянные и рассеянные. И первое, что мне пришло в голову, нам нужно проверить… это стройку рядом с папиной работой. И цветочный магазин «У Алёны».

Наступила пауза. Шумел холодильник, за окном проехала машина, скрипя шинами по снегу.

— Милашенька, — осторожно начала мама. — Ты уверена, что это не… не такая очень яркая игра? Или сон?

— Нет, — твёрдо ответила девочка. — Посмотрите в книгу. Сами посмотрите.

Она принесла старый том. Родители, склонившись над пёстрыми, но странно выцветшими страницами, молчали долго. Папа провёл пальцем по размытому рисунку Василисы и хмуро взглянул на жену.

— Ты говорила, новую девушку Василисой зовут?

— Да, — кивнула мама, и в её глазах загорелся не праздный, а профессиональный, исследовательский интерес. — И её поведение… оно выходит за рамки обычной рассеянности. Это похоже на то, как будто она потерялась или заблудилась и не поймёт кто она и где.

— А этот Михаил Потапович, — добавил папа, откидываясь на спинку стула. — Он не просто «энергичный». У него… такой набор слов… И сила. Он вчера сдвинул кран-балку, которая застряла, в одиночку, представляете!. Просто упёрся плечом и двинул. Так же не делают…

Они снова посмотрели на Милашу, на её сжатые в комочек пальчики и полные решимости глаза.

— Хорошо, — сказал папа, и в его голосе прозвучала та самая командирская нотка, которая появлялась, когда он собирал команду для сложной операции. — Допустим, гипотеза имеет право на существование. Что предлагается?

— Расследование, — выдохнула Милаша, чувствуя, как камень спадает с сердца. — Нужно действовать сейчас, так как сегодня выходной и все мы дома. Сначала на стройку.

— Это верно, но нужен план! — папа почесал голову и сказал — есть у меня тут одна идея, берем планшет, мёд и выдвигаемся!

**

Стройплощадка жилого комплекса «Лесная Сказка» была похожа на гигантского, спящего под снегом зверя. Бетономешалки молчали, башенный кран замер с вытянутой стрелой, и только в бытовке горел свет. Вокруг пахло морозом, металлом и свежим деревом. И посреди этого царства стали и бетона, спиной к ним, стояла настоящая гора в тёмно-синей телогрейке.

Михаил Потапович Черняев что-то сверлил в щите управления, и каждая его мышца играла под одеждой. Его борода, седая и густая, была припорошена снежной пылью. Он обернулся на скрип калитки. Его лицо, обветренное и суровое, с глубоко посаженными, маленькими, но очень пронзительными глазками, не выразило ни удивления, ни радости.

— Чего надо? — прогремел он. Голос был низким, густым, словно шум далёкого бульдозера. — Приём по личным вопросам после обеда. Работаем мы, не видите?

— Михаил Потапыч, добрый день! — бодро, по-деловому начал папа, протягивая руку. — Я Сергей, с соседнего участка, по инженерным сетям. Зашёл познакомиться. Вижу, у вас дело спорится. Но логистику, я смотрю, можно упростить. Я мог бы вам составить схему электронного учёта материалов в планшете — всё под контролем, ни одного лишнего кирпича.

Медведь (а это был, без сомнения, он) медленно посмотрел на протянутую руку, потом на планшет в руке папы. Его густые брови медленно поползли вверх, образуя на лбу глубокие складки.

— Ты про каких таких «электронов» и «планшетов»? — спросил он с неподдельным, грубоватым недоумением. — У меня учёт простой, правильный: взял кирпич — положил кирпич. Сосчитал в уме. Не положил — получай шишкой по лбу, чтоб другим неповадно было лодырничать! Ваши штучки… они только портят зрение да голову людям морочат.

— Вы, наверное, сами из далека, Михаил Потапыч? — мягко, почти музыкально вступила мама, делая шаг вперёд. Её голос был таким тёплым и располагающим, что даже суровый прораб немного размяк. — С лесом рядом росли? От Вас так и веет землёй, природой. Должно быть, и мёд настоящий, лесной, любите?

При слове «мёд» в глазах великана вспыхнул быстрый, как всполох, огонёк — тёплый, дикий, узнаваемый. Но почти сразу же его лицо снова нахмурилось, а в глазах появилась мучительная, непонятная тоска.

— Мёд… — прошамкал он, и его голос внезапно стал тише. — Да… словно что-то тут щемит, под ложечкой, как от сладкого воспоминания… Аромат… цветочный… липовый… А леса-то тут нету, девица. Одна эта… башенная кран-берлога да стены голые, растущие. Не по мне это.

В этот момент из-за спины мамы осторожно выглянула Милаша. Она не произнесла ни слова, просто смотрела на этого огромного, потерянного человека. И серебряная ниточка на её пальце вдруг стала чуть теплее. Рабочие как раз потянулись в сторону столовой, и площадка на минутку опустела. Это был их шанс.

— Папа, горшок, — тихо прошептала Милаша.

Папа кивнул, достал из сумки не пластиковую банку, а настоящий глиняный горшок с завёрнутой в холщовую тряпицу крышкой. Мама сняла тряпицу. И в морозный воздух, перебивая запах железа и снега, ударил густой, пьянящий, солнечный аромат — аромат лугового разнотравья, жаркого лета и пчелиного труда.

Михаил Потапович замер, как вкопанный. Его ноздри расширились. Он сделал шаг, потом ещё один, не сводя глаз с горшка.

— Это… это ж… — он не мог подобрать слова.

— Михаил Потапович, — сказала Милаша. Её голосок звенел в тишине, тонкий, но не дрожащий. — А вы случайно… не из сказки? Вы не… Медведь?

Слово повисло в воздухе. Казалось, время остановилось. Великан замер, его тело напряглось. Он смотрел то на мёд, то на девочку, и в его маленьких глазках бушевала настоящая буря: замешательство, отрицание, щемящая ностальгия и… проблеск. Сначала маленький, как искорка, потом всё ярче.

Он не ответил. Вместо этого он издал глухой, протяжный рык, который шёл не из горла, а из самой груди. Схватил горшок своими лопатообразными руками, отломил кусок глиняного края вместе с вощиной и… начал есть. Он ел не просто жадно, а с каким-то неистовым, забытым ритуалом. Мёд стекал по его бороде, падал на телогрейку, а он, причмокивая, поглощал его, не обращая ни на кого внимания.

И по мере того, как сладкое золото исчезало, с Михаил Потаповичем стали происходить перемены. Суровость с его лица стала спадать, плечи расправились не от напряжения, а от обретённой силы. Он опустошил горшок до дна, облизал пальцы, медленно поднял голову. Его глаза теперь смотрели ясно и глубоко, как лесное озеро в безветренный день. В них уже не было тумана забвения, а лишь тихая, мудрая грусть и пробудившаяся ярость.

— Я… я ведь в берлоге должен быть, — проговорил он тихим, густым, тёплым басом, в котором не было и тени прежней грубости. — Зимовать… Спать, пока метели поют. А тут… эти стены каменные растут, чужие голоса кричат… Спасибо тебе, пчёлочка малая. Вспомнил! Зовут меня Михайло Потапыч. Топтыгин!

Он тяжело опустился на опрокинутый бетонный блок, который заскрипел под его тяжестью, и провел ладонью по лицу, словно стирая с него налипшую маску чужой жизни.

— Сидел я в своей берлоге, под корнями старой ели, — начал он повествование, и голос его зазвучал как отдалённый раскат грома, намеренно приглушённый. — Сны смотрел, про малину да про пчёл. И вдруг… вдруг слышу — скрежет. Не лесной, нет. Металлический, противный, как если бы грызун по жести скребся. Потом — свет! Холодный, синий, бездушный. Не от костра и не от месяца. Пробился он сквозь землю, сквозь камни, прямо ко мне в берлогу.

Он замолчал, сжав свои огромные кулаки так, что кости затрещали.

— Вылез я, осмотреться. А в лесу-то… тишина мёртвая. Птицы не поют, зверьё попряталось, ветки на деревьях не шелохнутся, а висят, как нарисованные. И стоит посреди моей поляны… столб какой-то, железный, мигает огоньками. А перед ним — человек. Тонкий, бледный, как поганка, что из-под листвы вылезла. Одежа на нём не одежа, а тряпка серая. И смотрит на мир сквозь стёкла на глазах, пусто так.

— Очки? — тихо уточнил папа, и Милаша одёрнула его за рукав.

— Пусть говорит, папа!

— Так вот, — продолжил Медведь, бросив на папу короткий, оценивающий взгляд. — Говорит этот… человек-поганка. Голос у него плоский, без души, как вода капает, а слова то все не наши не сказочные, но я всё запомнил: «Объект „Михаил Потапович, медведь“. Код сказки: „Теремок/Колобок/Вершки-корешки“. Функционал устарел. Эмоциональный модуль избыточен. Логика сюжета неоптимизирована. Требуется перепрошивка. Загрузка в песочницу реального мира для тестирования новых поведенческих паттернов»…Бррр…

Михайло Потапыч произнёс эти слова с таким омерзением и недоумением, будто выплёвывал горькую ягоду.

— Я, понятное дело, зарычал, встал на задние лапы: «Пошёл вон из моего лесу, нечисть!» А он… он даже не испугался. Ткнул пальцем в свой ящик мигающий. И… ох, и вспомнить-то страшно… Пошла из того столба по лесу волна. Невидимая, но я её почуял — холодную, душную. И всё поплыло. Деревья, небо, моя берлога… Всё стало как в плохом сне, краски поблёкли, запахи исчезли. А я… меня будто выдернули из моей шкуры и запихнули в эту, в эту человечью оболочку! В голову полезли чужие мысли: «график работ», «смета», «штрафные санкции». А свои, настоящие — про мёд, про зимнюю спячку, про то, как будить весну — их будто стёрли ластиком. Оставили только ошмёток, щемящий, вот здесь.

Он ткнул себя в грудину мощным кулаком.

— Пришёл я в себя уже тут, на этом каменном поле. В руках — бумаги какие-то, в ушах — грохот машин. И тоска, пчёлочка, тоска такая, будто тебя от дома на край света унесли и забыли, где он, этот дом. А этот… Кощей?! Да… он так и представился, когда волну свою грязную запускал: «Системный администратор Кощей. ехе. Провожу апгрейд нарративных систем». Он всех так, значит, переловил? И Василису, и Зайку моего косого, и даже старую Ягу?

— Да, Михайло Потапыч, — кивнула Милаша, и её глаза наполнились слезами не от жалости, а от ярости за друга. — Он всех выгнал сюда. И если мы не вернём всех до Нового года, сказки растают, как замёрзший снег весной.

Медведь мрачно загудел, и по его спине пробежала мелкая дрожь, от которой, казалось, задрожала и земля под ногами.

— Хитер он, поганка, — проворчал он. — Не силой бьёт, а память ворует. Без памяти кто мы? Тени. Пустое место. Иди, пчёлочка, иди. Чем скорее, тем лучше. Чувствую я, в воздухе висит его паутина цифровая, тонкая, невидимая. Он всё слышит, всё видит через свои «камеры» да «сенсоры». Будь осторожна

Он протянул свою огромную, в мозолях и царапинах, руку и бережно, кончиками толстых пальцев, коснулся волос Милаши.

— Ты носик не вешай, храбрая девочка. Ищи других. Чувствую я, много наших тут, по городу, заблудившихся, бродит. Ищи по запаху настоящему: по запаху печки, по запаху пряжи, по запаху страха и отваги вместе. Наш запах он и его программа, не сумеет подделать.

Потом он снял свою правую рабочую рукавицу — грубую, простеганную, пропахшую деревом и положил её в ладошки девочки.

— Возьми. На память о первом, кого ты разбудила. И как талисман. Моя сила в ней осталась, сказочная. Коли что — сожми крепче и брось в огонь. И разбудят искры от нее даже самое холодное сердце.

И как только его пальцы отпустили рукавицу, в руках Милаши она вдруг стала мягкой, лёгкой и тёплой. Ткань распушилась, превратившись в пышный, шелковистый клок бурой медвежьей шерсти, от которого пахло хвоей, тёплой землёй и диким мёдом. Первый ключ.

Михаил Потапович посмотрел на небо, на низкие снежные тучи, глубоко вдохнул морозный воздух, как будто впервые за долгое время чувствуя его вкус, и, не прощаясь, развернулся и пошёл. Он направился не к бытовке, а к проходной, широкой, уверенной походкой хозяина, идущего домой, в свою чащу. На прощанье он лишь обернулся и бросил:

— А у того Кощея… у него слабость есть. Ненавидит он люто всё живое, тёплое, нелогичное. Смех детский, например, для него — как вирус в системе. Помни это.

Стоя на замёрзшей земле и сжимая в кулаке тёплый клок шерсти, Милаша понимала — это только начало. Но теперь они знали и врага. Не просто злого колдуна, а холодного, бездушного «хаккера», который боялся детского смеха.

— Нужно двигаться дальше, — сказала мама. — Честно, я как в сказку попала после общения с Михаило Потаповичем.

— Толи еще будет, — добавил улыбаясь папа.

Их ждала Василиса. И пока они шли к выходу, папа положил руку Милаше на плечо, а мама обняла за талию.

— Так, — произнёс папа, и в его голосе звучала теперь не просто поддержка, а стратегическая ясность. — Угроза идентифицирована. Тактика противодействия — эмоциональное, «нелогичное» воздействие. Объект номер два — Василиса Премудрая. Вперед, капитан, веди!

В его голосе не было ни капли сомнения. Теперь они были не просто семьёй. Они были командой спасения, у которой был враг, план и первый, самый важный ключ к победе — знание.

Глава 2: Василиса из цветочной лавки

От стройки до цветочного магазина «Аленький цветочек» было недалеко. Улицы сверкали новогодними гирляндами, но Милаша почти не смотрела на них. В кармане у неё лежал тёплый клочок медвежьей шерсти, а в голове зрел план. Семья присела на скамейку у снежного фонтана, чтобы его обсудить.

— С Медведем было проще, — сказала мама. — Мёд, лес, берлога — это понятно. А Василиса Премудрая — она ведь умная! Думает, как мудрая царевна. Значит, и подход нужен другой.

— Нужно дать ей такую задачу, чтобы её ум сам проснулся, — предложил папа. — Задачу, которую может решить только она.

— А если она не поймёт? — спросила Милаша.

— Мы ей поможем, — улыбнулась мама. — Ты будешь нашим главным помощником, ведь ты лучше всех чувствуешь сказку.

Магазин «Аленький цветочек» был маленьким и очень уютным. Пахло ягодами, ёлкой и какой-то особенной, горьковатой травкой. За прилавком стояла девушка. Это была Василиса.

Она была очень красивой. Длинная-длинная коса цвета пшеницы лежала у неё на плече, огромные глаза и алые губы. Но что то выдавало её грусть и растерянность, будто она всё время что-то ищет и не может найти.

— …а этот кактус, — говорила она покупательнице, — он не просто колючий. Он… отгоняет злых духов, которые живут в …компьютерах! — Тут она спохватилась и смущённо добавила: — Ой, то есть, он полезный… для воздуха.

Покупательница ушла. Василиса грустно вздохнула. Милаша тут же заметила три странные вещи. Под прилавком лежала не сумочка, а старинная деревянная шкатулка. Рядом — не телефон, а маленькое, почерневшее зеркальце. А из кармана её фартука вылезал и медленно разматывался клубок не простых, а переливающихся ниток.

— Смотрите! — прошептала Милаша родителям.

— Видим, — кивнул папа. — Значит, мы на правильном пути. Начинаем!

Они вошли в магазин. Колокольчик над дверью звонко прозвенел.

— Здравствуйте! — сказала Василиса вежливо, но без улыбки. — Выбираете цветы к празднику?

— Мы ищем что-то необычное, — улыбнулась мама. — Цветок с историей. Или с характером.

Василиса сразу оживилась.

— Ой, вот, с характером! Это герань — она очень спокойная и мудрая. А этот фикус… он немножко скучает. Ему бы повыше расти.

Она говорила о цветах, как о живых. Мама с ней разговаривала, а папа отошёл в сторонку, делая вид, что смотрит на лейки. Милаша подошла к самому прилавку. Она увидела, как ниточка из кармана Василисы медленно ползёт по полу. Девочка наклонилась и осторожно подняла её кончик.

— Девушка, у вас ниточка размоталась, — сказала Милаша громко.

Василиса вздрогнула, как ужаленная. Она вся побледнела и схватилась за карман.

— Ой, нет! — испуганно зашептала она, пытаясь намотать нить обратно, но та всё выскальзывала. — Она всегда так… когда я всё забываю… когда не помню узор… Я должна ткать! А не продавать цветы! — Она с отчаянием махнула рукой на полки.

— Ткать? — ласково переспросила мама. — А что вы ткёте?

— Я не помню… — в голосе Василисы послышались слёзы. — В голове только обрывки: ткацкий станок, золотое веретено… и какая-то трудная задача, которую я должна решить!

— Задачу, говорите? — подошёл папа. Он стал серьёзным, как на работе. — У меня как раз есть одна сложная задача. Городу нужно украсить улицы к Новому году, а денег почти нет. Хватит только на гирлянды для главной ёлки. Как сделать так, чтобы весь район стал красивым и волшебным, почти не тратя денег? Только с помощью фантазии и того, что есть вокруг?

Он смотрел на Василису не как на продавца, а как на самого главного советника. И это подействовало! Растерянность в глазах девушки стала исчезать. В них зажглась искорка интереса.

— Это… это настоящая головоломка, — сказала она задумчиво. — Денег нет… но есть снег, лёд, старые вещи… Очень, очень интересная загадка, прям по мне…

Она потянулась было к своему клубку, но тут же отдёрнула руку. Вместо этого она взяла блокнот для заказов и карандаш. И начала рисовать. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее.

— Лёд! Можно наколоть льда на реке и сделать из него светящиеся фигуры… Снега — целые сугробы! Из него — снежные крепости и лабиринты для детей… Старые ткани можно покрасить светящейся краской и сделать из них большие флаги… А ветки после обрезки деревьев — из них огромные гнёзда для светящихся шаров!

Она говорила, и её голос звучал всё увереннее. И тут случилось волшебство. Клубок из её кармана сам выпрыгнул и упал на прилавок. И из него стала разматываться уже не простая нитка, а тонкая-тонкая, сияющая серебряная паутинка. Она вилась в воздухе сама собой и сплеталась в красивый, сложный узор прямо перед глазами удивлённой Милаши.

Василиса замолчала. Она уставилась на серебряную нить, которая дрожала между её пальцами и клубком. По её щекам покатились слёзы.