Бесплатный фрагмент - Белое пальто пачкается первым

От автора

Знаете, что по-настоящему смешно? Мы все хотим быть особенными снежинками — но при этом панически боимся растаять в одиночестве. Мы жаждем выделиться из толпы и одновременно мечтаем раствориться в ней без следа. И вот из этого безумного коктейля рождается наше любимое развлечение: мы начинаем взвешивать друг друга на воображаемых весах, где судья, прокурор и палач — мы сами.

Иногда мы выбираем роль бога. Собираем чужие грехи, как марки, любуемся ими при свете собственной безупречности. Становимся детективами человеческого позора, выискивая в других то, что заставит нас почувствовать себя чище, умнее, правильнее. Чужой провал — наше любимое зеркало: смотришь в него и видишь себя таким идеальным.

А потом маятник качается в другую сторону — и вот мы уже сидим на скамье подсудимых собственного внутреннего суда. Теперь мы собираем улики против себя с маниакальной дотошностью. «Он заслуживает счастья, а я — нет». «У неё есть право на ошибку, у меня — нет». «Они достойны любви, я — только жалости». Мы лепим из себя монумент собственной никчёмности и гордимся этим мастерством.

Эта игра в «я — отдельно, вы — отдельно» — наш способ притвориться, что мы контролируем этот сумасшедший дом под названием жизнь. Мы строим крепости вокруг своего «я» и убеждаем себя: я-то себя знаю, я-то понимаю, почему делаю то или это. Это самый сладкий самообман из всех возможных — потому что чаще всего мы для себя — загадка похлеще Бермудского треугольника.

Осуждение — наш наркотик. Оно даёт кайф, иллюзию морального превосходства, сладкое ощущение правоты. Мы пьём чужие драмы, как вампиры кровь, высасывая из них подтверждение: «Я-то нормальный». Иногда нас самих пугает, с каким аппетитом мы поглощаем подробности чужих падений. Но мы не останавливаемся — ведь каждая чужая катастрофа делает наш дом чуточку прочнее. По контрасту.

Вот парадокс: мы все абсолютно уникальны. И при этом — чертовски одинаковы. Каждый — неповторимая мозаика из генов, травм, случайностей и выборов. Но в основе всех этих мозаик лежат одни и те же кусочки: страх, любовь, жадность, нежность. Мы как снежинки — каждая со своим узором, но все из одного чёртова снега. «Со мной такого не случится». «Я бы никогда так не поступил». Эти фразы — не утверждения. Это заклинания, которыми мы пытаемся отпугнуть жизнь. Мы произносим их с видом оракула, забывая простую вещь: жизнь — не тест с заранее известными ответами. Жизнь — джаз. Импровизация. И она может выбить из нас такое, о чём мы даже не подозревали.

Мы строим планы, исходя из того, кто мы сегодня. А завтра обстоятельства развернутся — и наше «я» окажется совсем другим. Потеря работы превратит принципиального человека в гибкого прагматика. Болезнь близкого заставит скептика молиться. Предательство сделает из доверчивого параноика. И тогда все наши прежние приговоры другим людям покажутся тем, чем они и были — детским лепетом тех, кто не знает, о чём говорит.

«Представь себя на моём месте» — да, от этой фразы уже воротит. Она превратилась в избитый приём манипуляторов и нытиков. Но за этим клише живёт мудрость: попробуй на секунду отложить свою правду и посмотреть чужими глазами. Попробуй признать, что твоя картина мира — не единственно верная, твои ценности — не абсолют, твои решения — не эталон.
Эмпатия требует смелости. Смелости снять с себя это чёртово белое пальто праведности и признать: оно давно в пятнах. Просто ты не хотел замечать.

Истории, которые вы прочтёте дальше, — попытка заглянуть за фасады. За те декорации, которые мы выставляем друг перед другом и перед собой. Это рассказы о людях, которые ищут своё место, ошибаются, падают, поднимаются, любят, ненавидят, надеются, ломаются. Они не герои и не злодеи. Они просто живут — как живём мы все, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этом хаосе.

В каждом из них есть кусочек нас — наши подавленные желания, тайные страхи, нереализованные возможности. Читая их истории, вы читаете и свою. Просто с другими именами, в других обстоятельствах, другими словами. Потому что в конце концов мы все — вариации одной темы. Разные способы быть человеком в этом сложном, прекрасном и безжалостном мире.

И да — белое пальто пачкается первым. У всех нас.

Попрошайка

Ездить в метро, особенно в те часы, когда люди превращаются в единый безликий поток, а время — в кипящую лаву урбанистического ада, мне доводилось крайне редко за последние годы. Разве что когда я ещё была студенткой третьего курса филологического факультета — с вечно потрёпанными зачётками, бесконечными списками обязательной литературы, промокшими осенними ботинками на низком каблуке и потёртым армейским рюкзаком, который достался мне от старшего брата после его службы.

Да, тогда я прекрасно знала, как пахнет подземка на рассвете — эта неповторимая смесь машинного масла и мазута, влажного бетона, пропитанного десятилетиями человеческих запахов, и чьего-то вчерашнего дешёвого парфюма, который к утру превратился в приторно-кислую дымку. Помню до мельчайших подробностей, как по утрам дрожали запотевшие стёкла старых вагонов под напором несущегося по туннелям ветра, как кто-то из пассажиров вечно наступал мне на пятки своими тяжёлыми ботинками, а кто-то другой — обычно это был худой парень в очках и потёртой кожаной куртке — читал вполголоса стихи из «Ворона» Эдгара По, монотонно шепча себе под нос: «Nevermore, nevermore…»

Но с тех пор прошла целая жизнь — долгая, мучительная, полная взлётов и падений. Я выросла из той неуверенной в себе девчонки с косичками и стопкой учебников под мышкой. Выбралась из этого подземного мира, который когда-то казался мне естественной частью существования. Сначала — просто на поверхность, потом — выше, значительно выше: в офис на двадцать седьмом этаже с панорамными окнами и видом на весь город, раскинувшийся внизу как на ладони, в мир комфорта и предсказуемости, в идеально выстроенное пространство, где всё находилось под моим контролем.

Я методично и неосознанно научилась избегать старых запахов, которые могли вернуть меня в прошлое, старых мест, где я когда-то была другой, и старых версий самой себя, которые теперь казались мне чужими и неприятными. Постепенно они стали для меня символами всего того, от чего я так долго и упорно бежала — бедности, которая преследовала нашу семью долгие годы, несовершенства, с которым я боролась изо всех сил, и того болезненного прошлого, которое хотелось забыть навсегда. И метро, эта система подземных артерий большого города, оказалось в этом чёрном списке едва ли не на первом месте.

Тот роковой день должен был стать настоящей вехой в моей карьере — я шла на встречу, которая сулила мне заключение нового контракта, обещавшего не просто солидную прибыль, а подлинное признание в узкой профессиональной среде, где каждый знал каждого и репутация значила больше денег. Встреча была назначена с Еленой Викторовной Соколовской — женщиной-легендой в нашей отрасли, про которую ходили слухи, что она способна одним единственным взглядом оценить человека до самой сути и навсегда вынести свой безапелляционный вердикт.

Говорили, что если ты хоть раз опоздал на встречу с ней больше чем на пять минут, не попал точно в её жёсткий график или просто показался ей недостаточно сосредоточенным и серьёзным — можешь считать, что твои шансы на сотрудничество испарились безвозвратно. Она была известна своей принципиальностью, граничащей с жестокостью, и абсолютной нетерпимостью к любым проявлениям непрофессионализма.

Я готовилась к этой встрече как к экзамену всей своей жизни. Оделась соответственно случаю — строгое чёрное платье от известного дизайнера, выверенное по каждой линии: по изгибу бедра, по линии талии, по вырезу горловины, жакет из тончайшего кашемира цвета топлёного молока — весь образ стоил мне почти четверть месячного заработка. На среднем пальце правой руки — моё любимое кольцо с крупным изумрудом, семейная реликвия, которая всегда служила мне оберегом в особо ответственные моменты. Причёска, макияж, аксессуары — всё было продумано до мелочей и отрепетировано заранее.

Всё было готово к этому важнейшему дню. Всё должно было пойти по тщательно разработанному плану.

Пока не зазвонил телефон.

Старый раздражающий рингтон, который я забыла сменить, — противно жужжащий, будто сам чувствовал, что звонит совершенно не вовремя и не к месту.

— Ань, у меня форс-мажор, понимаешь, тёща внезапно попала в больницу с сердечным приступом… сама понимаешь, жена в истерике, надо срочно ехать… — голос Андрея был необычно напряжённым, слегка запыхавшимся, словно он бежал, — сегодня, к сожалению, без меня. Очень прошу прощения, знаю, как это важно для тебя.

Телефонная трубка замерла в моей руке, превратившись в кусок льда. Я долго всматривалась в потухший экран, будто там должна была волшебным образом появиться кнопка «отменить происходящий кошмар». Но ничего не происходило, кроме нарастающей тишины, которая давила на уши.

Андрей был для меня не просто водителем с многолетним стажем и безупречной репутацией. Он был чем-то значительно большим — своеобразным гарантом того, что я окончательно и бесповоротно не вернусь к прежней версии себя, к той студентке, которая толкалась в переполненных вагонах и считала копейки на проездной. Мы учились в одном классе ещё в школе, и он всегда казался мне добрым, отзывчивым, но простоватым парнем без особых амбиций.

У него всё складывалось как по стандартному шаблону среднестатистической российской жизни: любящая жена Галя, послушная дочка-отличница Машенька, которая ходила на фигурное катание, многолетняя ипотека на двушку в спальном районе, старенькая куртка с искусственным мехом, которую он носил уже лет пять, и удивительно добрые, честные глаза, в которых никогда не было ни зависти, ни злобы. Его размеренная жизнь шла по абсолютно прямой линии, кардинально отличаясь от моей траектории, которая все эти годы неуклонно взбиралась вверх, пусть и через три круга настоящего ада.

Когда несколько лет назад я предложила ему работу личного водителя, это было продиктовано сложной смесью чувств — искреннего сочувствия к его непростому материальному положению, желания помочь однокласснику, но и, если честно, странного ощущения власти над собственным прошлым. Он долго мялся, советовался с женой, переживал, что не справится с такой ответственностью, но в итоге согласился, и это решение изменило жизнь обеих наших семей.

И вот теперь, в самый критический, самый ответственный момент моей карьеры, именно он меня подводил. Я физически ощущала злость как жжение в груди, горячую волну, которая поднималась от солнечного сплетения к горлу. Хотя прекрасно понимала, что злиться в такой ситуации на человека, у которого случилось семейное несчастье, — значит быть настоящим чудовищем. Но даже чудовища, как оказалось, иногда носят дорогие дизайнерские платья и изысканные украшения.

До встречи оставалось меньше двух часов, и каждая минута была на вес золота. Я лихорадочно попыталась вызвать такси через все доступные мне приложения. О, какой же я была наивной… В разгар утреннего часа пик, в этом перегруженном районе города, где каждая машина была нарасхват, с одним из самых злобных и непредсказуемых алгоритмов подбора автомобилей, такси было так же недостижимо, как горячий душ в общежитии нашего университета на втором курсе, когда всё время не работал бойлер.

Приложение за приложением весело и издевательски сообщали мне, что «свободные машины в районе временно отсутствуют» и любезно предлагали «повторить попытку через несколько минут». Я повторяла снова и снова. Десять раз. Пятнадцать. Двадцать. Результат был неизменно отрицательным.

Последний проблеск надежды на спасение медленно, но неумолимо затухал. И тут в моих отчаянных мыслях всплыло метро — как старое забытое слово из детства, неприятное и режущее слух, но до боли знакомое. Я даже не сразу осознала, что мои ноги уже сами несут меня в направлении ближайшей станции подземки. Каблуки дробно стучали по неровному тротуару, пальцы судорожно сжимали кожаную ручку дорогой сумки.

Я отчётливо чувствовала, как рядом со мной, в ногу, шагает старая знакомая — паника, которую я так тщательно изгоняла из своей жизни долгими годами психотерапии и медитативных практик. Она противно шептала мне на ухо знакомые с детства слова: «Ты опоздаешь. Всё потеряешь. Твоя карьера закончится. И это будет только началом твоего стремительного падения вниз».

Станция метро встретила меня оглушительной какофонией звуков и внезапной вспышкой необъяснимого гнева — кто-то из спешащих пассажиров больно толкнул меня в плечо, не извинившись, кто-то выругался на чём свет стоит из-за какой-то мелочи, женщина средних лет с кричащим макияжем и в ярко-розовой кофте истошно орала в телефон, обсуждая с кем-то семейный скандал. Я не успела испугаться или растеряться — адреналин безжалостно гнал меня вниз по ступеням, к поездам.

На длинном эскалаторе, медленно спускающемся в недра земли, я до боли сжала зубы и попыталась взять себя в руки. «Я не принадлежу этому миру, — твердила я себе как мантру, — это всего лишь временное неудобство. Сейчас — глубокий выдох, потом — элегантный зал ресторана, аромат свежеобжаренного кофе, успешные переговоры и долгожданный контракт».

На платформе царил настоящий хаос. Кто-то безостановочно бежал, расталкивая окружающих, кто-то стоял в полной прострации, уставившись в экран телефона, кто-то нервно курил электронные сигареты. Мои глаза невольно натыкались на самые разные лица — усталые, злые, безразличные, на поношенную одежду, на слёзы в глазах молодой девушки, на угрюмую хмурость пожилого мужчины в засаленной куртке.

Я ощущала себя совершенно лишней в этом мире, как персонаж высокобюджетного фильма, случайно попавший на съёмочную площадку низкопробного сериала. В своём безупречном кашемировом жакете, посреди людей в серых куртках из дешёвых синтетических материалов, с потёртыми баулами и бесконечно усталыми глазами, я чувствовала себя белой вороной.

В переполненный вагон я влетела вместе с толпой таких же спешащих людей, словно меня подхватил и понёс мощный людской поток. Кто-то недовольно хмыкнул, наступив мне на ногу, кто-то пробормотал сквозь зубы дежурное «извините», не поднимая глаз. Знакомый скрежет тормозов, удушливый запах пота и дешёвых дезодорантов, старые потёртые сумки и рюкзаки, которые больно втыкались в рёбра.

Я с ужасом чувствовала, как мои тщательно уложенные волосы медленно, но верно впитывают в себя все эти запахи, как дорогой парфюм смешивается с ароматами подземки. И вдруг — горячий кофе. Обжигающий, липкий, ароматный — он потёк по рукаву моего жакета, по пальцам, оставляя тёмные пятна на светлой ткани.

Я резко обернулась — передо мной стоял студент, совсем мальчишка, с толстой стопкой конспектов и свёрнутыми в трубку чертежами под мышкой. Глаза виноватые, испуганные, он явно готов был провалиться сквозь землю.

— Извините, пожалуйста… — он не осмеливался смотреть мне прямо в лицо, — я не хотел, честное слово, меня толкнули…

— Всё нормально, — солгала я, чувствуя, как что-то горячее и злое клокочет у меня внутри от бессильной ярости. Тёмное пятно на жакете медленно расползалось, как кровавая рана на светлой коже.

Но это было только начало моих мучений. Дальше события развивались по нарастающей. Женщина с крупным, мясистым лицом и в грязной вязаной шапке грубо бросила в мою сторону:

— Эй, принцесса, чего встала как истукан, особое приглашение тебе нужно, что ли? — и бесцеремонно прошаркала к освободившемуся сидячему месту, задевая меня своей огромной сумкой.

Запахи в вагоне мешались в тошнотворный коктейль. Приторный парфюм пожилой женщины, которая, видимо, вылила на себя полфлакона дешёвых духов, острый аромат разогретой в микроволновке пиццы, которую кто-то ел прямо в вагоне, потом чей-то едкий дезодорант с отвратительным химическим запахом. Я дышала исключительно через рот, стараясь не вдыхать носом, и крепко уткнулась в угол вагона, надеясь стать невидимой.

До моей спасительной остановки оставалось всего две станции. Я могла пережить и значительно худшие испытания в своей жизни. Главное — выбраться отсюда живой и относительно невредимой. Вернуться в свой мир, к самой себе настоящей.

Но именно на выходе из вагона произошло нечто такое, что изменило весь ход этого проклятого дня.

Меня кто-то осторожно потянул за рукав — нежно, почти вежливо, без агрессии. Я медленно обернулась, готовясь к очередной неприятности. Передо мной стояла женщина лет сорока пяти, может, чуть старше. На ней была грязная вязаная кофта с затяжками, потёртая до дыр куртка неопределённого цвета, волосы собраны в спутанный, небрежный хвост. Лицо обветренное, сгоревшее от солнца и времени, руки шершавые, в мелких порезах. Но голос — не умоляющий, каким я ожидала его услышать, а просто человеческий, тихий:

— Простите, что беспокою… не могли бы вы помочь хоть немного?

Я инстинктивно сжала губы в тонкую линию. У меня катастрофически не хватало ни душевных сил на сочувствие к чужим бедам, ни времени на благотворительность. Встреча через сорок минут, а я выгляжу как потерпевшая кораблекрушение. Я решительно шагнула вперёд, пытаясь обойти эту женщину.

— Вы же видите, что можете помочь… Просто не хотите… Скажите, почему? — в её голосе не было ни обиды, ни злости, только искреннее недоумение.

Я остановилась, словно споткнувшись о невидимое препятствие. Медленно обернулась. Встретилась с ней взглядом — серые глаза, усталые, но живые.

— Не люблю, когда у меня выпрашивают, — мой голос прозвучал глухо и чужеродно, словно эти слова произносил кто-то другой, не я.

Эта фраза определённо была не моей. Я когда-то услышала её в институте, на четвёртом курсе. Её произнесла моя подруга Катя Карташова — уверенная в себе, язвительная, всегда знавшая себе цену девушка из обеспеченной семьи. Она бросила эти слова, когда жестоко отвергла влюблённого в неё парня по имени Серёжа — тихого, скромного мальчика с филфака.

Он полгода дарил ей цветы, которые покупал на последние деньги, писал трогательные стихи, приглашал в кино на премьеры, которые сам не мог себе позволить. А Катя однажды фыркнула с презрением: «Ненавижу мямлей. Вечно что-то выпрашивают — внимание, любовь, жалость. Противно». Серёжа после этого исчез из нашей жизни, как и многие другие поклонники. А Катя всё ждала своего принца, который так и не появился.

Я быстро шагала прочь от этой несчастной женщины, поднимаясь по ступенькам к выходу из метро, и чувствовала, как что-то важное во мне медленно распадается на части. А может быть — наконец-то вскрывается, как нарыв. Что-то такое, чего я много лет не хотела видеть и признавать в себе.

Ресторан «Времена года» был почти пуст в этот ранний час — всего несколько столиков с одинокими посетителями. Внутри царила атмосфера свежести и спокойствия: лаконичный дизайнерский интерьер в бежево-коричневых тонах, живые орхидеи на каждом столе, тонкий аромат свежеобжаренного кофе, смешанный с нотками ванили. Я сняла испачканный жакет, аккуратно сложила его пятном внутрь и повесила в гардеробе. Сердце всё ещё колотилось как бешеное после всех утренних приключений.

Елена Викторовна Соколовская уже сидела за столиком у большого панорамного окна с видом на центральную площадь города. На ней было платье изумительного цвета холодного изумруда, которое, казалось, создавалось специально для её фигуры, маленькая сумочка от известного французского дизайнера — идеально в тон платью. Каждая складка одежды, каждый аксессуар выглядели как отточенная музыка стиля. Я приблизилась к столику, стараясь выглядеть уверенно, и мысленно прорепетировала свою самую обаятельную улыбку.

Она подняла глаза от изучения меню и посмотрела на меня. Её лицо мгновенно изменилось — из нейтрально-вежливого стало холодным и отстранённым. Чашка кофе медленно вернулась на блюдце.

— Доброе утро, Анна Сергеевна, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовался лёд.

Холод пронзил меня, как ледяной нож. Каждое слово резало по живому.

— Я очень ценю в своих потенциальных партнёрах пунктуальность и умение держать слово, — продолжила она, не приглашая меня сесть. — К сожалению, вы не соответствуете этим простым требованиям. Была рада с вами познакомиться.

Она встала, взяла сумочку и направилась к выходу, даже не обернувшись в мою сторону.

Я стояла как вкопанная, бессмысленно глядя на циферблат своих часов. Опоздание составляло ровно одиннадцать минут — по меркам обычной жизни сущая ерунда, по меркам деловых отношений — катастрофа.

Я попыталась говорить, объяснять сложившуюся ситуацию, просить дать мне ещё один шанс, рассказать про форс-мажор с водителем:

— Елена Викторовна, подождите, пожалуйста, позвольте объяснить…

— Не люблю, когда у меня что-то выпрашивают, — ответила она, обернувшись. На её лице было точно такое же выражение брезгливого превосходства, с каким я недавно смотрела на бездомную женщину в метро.