Бесплатный фрагмент - Некоторые дети приходят к нам не сразу, но точно вовремя

От автора

Эта книга родилась из пятнадцати лет личного опыта — пятнадцати лет, которые статистика отводит на путь от первого диагноза до принятия. В ней нет советов и рецептов. Это художественное исследование женской психики в ситуации, когда тело отказывается выполнять свою главную, как кажется, функцию.

Главная героиня проходит через стадии, знакомые каждой женщине с репродуктивными трудностями: отрицание, торг, гнев, депрессия и редкие минуты принятия, которые снова сменяются отчаянием. Её отношения с партнёром, с собственным телом, с миром, где «случайно» беременеют подростки, всё это не вымысел, а собирательный образ реальности, в которой живут тысячи женщин.

Почему художественная форма? Потому что сухие протоколы ЭКО не передают главного — внутренней вселенной женщины, которая ждёт. Потому что иногда только метафора способна вместить боль, у которой нет слов.

Эта история попытка сказать тем, кто всё ещё в пути: ваш опыт имеет ценность. Даже если пока он состоит только из ожидания.

Пролог

Иногда кажется, будто жизнь это река, которая течёт мимо. Ты стоишь на берегу, а мимо проплывают чужие лодки: вот мать качает младенца в зыбке из лепестков, вот девочка с воздушным шаром смеётся, запутываясь в своих косичках. Ты тянешь руки, но вода холодная и быстрая она обжигает ладони, оставляя лишь соль на коже.

Анна проснулась от того, что где-то мяукнула кошка. Или приснилось. Комната была наполнена синим светом утра тем особенным, что бывает только в феврале, когда снег за окном кажется звёздной пылью. Она потянулась к тумбочке, где лежал тест, ещё тёплый от её сна. Две полоски. Всегда две. Одна яркая, насмешливая, вторая призрак, исчезающий, если смотреть слишком долго.

«Сколько их уже было?» — подумала она, сминая пластиковую палочку в кулаке. Где-то в шкафу лежала коробка, полная таких же. Максим называл их «нашей коллекцией неудач» и однажды предложил слепить из них арт-объект: «Назовём „Ода надежде“». Он всегда умел превращать боль в шутку. Но сейчас он спал, повернувшись к стене, и в его спине угадывалось напряжение будто он нёс невидимый груз, который с каждым месяцем становился тяжелее.

Анна накинула халат и вышла на балкон. Город ещё спал, только где-то вдали гудел поезд, увозящий сны. Она закрыла глаза, представляя, как её желание — плотное, как смола, поднимается вверх, сквозь облака, к тому месту, где души ждут своей очереди. «Выбери меня», — шептала она, как молитву. Ветер сорвал с крыши снежную крупинку, и Анне показалось, что это чей-то смех лёгкий, детский.

А потом был сон. Или не сон, что-то между явью и забытьём. Она стояла в поле, где небо касалось земли, и в руках у неё была птица. Не живая и не мёртвая, просто горячая, как уголёк. «Лети», — сказала Анна, но птица впилась когтями в её ладонь. Из ранок сочился свет, и тогда она поняла: это не птица. Это чьё-то сердце, маленькое и отчаянное, бьющееся в такт её собственному.

Проснулась от прикосновения: Максим обнял её, не открывая глаз, и пробормотал что-то про щенка. «Нет, — улыбнулась она, целуя его в висок. — Только рыжую кошку».

Глава 1. Белый лист

Утро начиналось с тишины. Не той, что обволакивает покоем, а с тишины, которая давит на виски, как тугая повязка. Анна лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам квартиры: скрипнул паркет под кроватью, зашипел радиатор, будто сердился на февральский мороз за окном. Она медленно повернула голову в сторону Максима. Он спал, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с края кровати, пальцы слегка подрагивали, ему снилось, что он падает, как всегда в моменты стресса.

Она не стала его будить. Приподнялась, опираясь на локоть, и потянулась к тумбочке. В ящике, заваленном салфетками, тюбиком снотворного и потрёпанной книгой о женской фертильности, лежал тест в розовой упаковке. Пластик был холодным, как скальпель. Анна сжала его в ладони, пытаясь согреть, словно от этого мог зависеть результат.

Ванная комната встретила её зеркалом, запотевшим от ночного пара. Анна провела рукой по стеклу и увидела собственное отражение — бледное лицо с тёмными кругами под глазами, спутанные волосы цвета жжёной карамели. «Ты похожа на привидение», — сказала бы её мать, будь она здесь. Но мать давно не звонила, с тех пор как Анна призналась, что «у неё проблемы». «Может, это карма?» — спросила та тогда, и Анна положила трубку, прикусив губу до крови.

Она сделала тест, поставив таймер на телефоне. Три минуты. Время, за которое можно сварить яйцо всмятку, прочитать главу из книги или… или сойти с ума, уставившись на белую полоску, медленно впитывающую мочу. Анна села на край ванны, обхватив колени. Кафель ледяной, сквозь тонкую ткань пижамы пробиралась дрожь. На стене перед ней висела открытка с изображением океана — подарок Максима после первого провального ЭКО. «Мы как вода, — написал он с обратной стороны. — Нас не остановить».

Секундомер отсчитывал последние мгновения. Анна закрыла глаза, повторяя про себя мантру, которую вычитала в блоге какой-то «духовной акушерки»: «Моё тело — храм. Жизнь рождается во мне». Но храм казался пустым, как заброшенная церковь.

— Ну же, — прошептала она, наклоняясь к тесту. Одна полоска. Всегда одна. Вторая, та, что должна была стать алой нитью между мечтой и реальностью, оставалась белой, как снег за окном. Анна схватила тест, поднесла к свету, повертела вдруг угол зрения виноват? Но нет. Просто пустота.

Она швырнула пластиковую палочку в мусорное ведро, где уже лежали десятки таких же. Ударилась о стенку, издав глухой стук.

— Опять мимо? — раздался за спиной хриплый от сна голос.

Максим стоял в дверях, в мятом тёмно-синем халате, который делал его похожим на учёного из старых фантастических фильмов. Его каштановые волосы торчали в разные стороны, а на щеке красовался отпечаток шва от подушки.

— Привет, Эйнштейн, — слабо улыбнулась Анна. Это была их игра: каждый неудачный тест они встречали шутками. Иначе сойти с ума.

Он подошёл, обнял её за плечи, и она почувствовала запах его кожи — тёплый, с нотками лавандового геля для душа.

— Может, купим щенка? — предложил он, целуя её в макушку. — Ну знаешь, того вялого, с грустными глазами. Будем выгуливать его по утрам и называть «Сынок».

Анна фыркнула, прижимаясь лбом к его груди:

— Ты же ненавидишь собак.

— Зато ты их любишь. А я люблю тебя. Значит, полюблю и вонючего пса.

Она засмеялась, и смех неожиданно перешёл в рыдания. Максим присел рядом, не отпуская её, и они замерли так, пока слёзы не прожгли ткань его халата.

— Прости, — выдохнула она.

— Не извиняйся, — он провёл пальцами по её запястью, где пульс бился часто-часто. — Мы ведь договорились: пока есть «мы», есть надежда.

Он произнёс это твёрдо, как клятву, но Анна знала что каждую ночь он ворочался, глотал валерьянку и смотрел в потолок, пока она притворялась спящей.

Завтрак был ритуалом. Максим жарил яичницу-глазунью, стараясь, чтобы желтки остались целыми, а Анна резала авокадо тонкими ломтиками, выкладывая их на чёрный хлеб. Их кухня, залитая утренним светом, казалась декорацией из журнала: медные кастрюли на рейлингах, плетёная корзина с фруктами, фотографии в рамках на холодильнике. Только если присмотреться, можно было заметить трещины в идеале:

— Смотри, банан почернел, — Анна ткнула ножом в плод.

— Как моя душа после вчерашнего совещания, — парировал Максим, перекладывая яичницу на тарелки.

Они ели молча, избегая взглядов. На стене висел календарь с красными кружками — отметками циклов, овуляций, дней попыток. Анна называла его «картой сокровищ», хотя сокровище всё никак не находилось.

— Сегодня пятница, — вдруг сказал Максим, откладывая вилку. — Может, сходим куда-нибудь? В кино? Или… — он запнулся, — в зоопарк?

Она вздрогнула. Зоопарк. Место, где они впервые поцеловались десять лет назад. И место, куда она теперь боялась заходить ведь там слишком много счастливых семей с колясками.

— Дождь намечается, — соврала она, кивая на окно. На самом деле небо было ясным, синим, как васильки.

— Тогда дома останемся. Я куплю вина, ты включишь этот свой ужасный сериал про акушерок…

— Макс, — она перебила его, сжимая салфетку в кулаке. — Давай не сегодня.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за стеной соседка напевает колыбельную. Голос был мягким, убаюкивающим. Анна впилась ногтями в ладони.

— Ладно, — Максим встал, собрав тарелки. — Тогда я поработаю. У меня дедлайн по новому приложению.

Он ушёл в кабинет — детскую, которую они так и не переоборудовали. Анна осталась сидеть, глядя на свои руки. На безымянном пальце сверкало обручальное кольцо, подаренное в день, когда они решили «начать пытаться». Тогда это слово звучало романтично.

Анна убралась в квартире — механически, как робот. Протёрла пыль с книжных полок, где между томами по дизайну затерялась брошюра «Путь к материнству: ЭКО и не только». Переставила вазу с сухоцветами, которые Максим подарил вместо живых роз — «они не завянут, как наше терпение». Заглянула в спальню: на её тумбочке лежал дневник сновидений, открытый на странице с прошлой ночью.

«Бегу по полю. Трава колется, как иголки. Впереди силуэт, маленький, зовущий. Хочу крикнуть, но голоса нет. Когда почти догоняю, он растворяется в тумане. Остаётся только запах молока и ванили».

Она перечитала запись, потом добавила дрожащим почерком: «Почему ты убегаешь?».

Ветер с улицы распахнул окно, и страницы захлопали, как крылья испуганной птицы. Анна закрыла его, заметив на подоконнике следы крошечные, кошачьи. Рыжая шерстинка прилипла к раме.

— Призрачный кот, — пробормотала она, но сердце ёкнуло.

Вечером они снова молчали. Максим уткнулся в монитор, строчки кода отражались в его очках. Анна рисовала в планшете заказ на логотип для детского центра. «Сделайте что-то с ангелочками», — написал клиент. Она вывела кривую линию, и она неожиданно превратилась в силуэт ребёнка.

— Чёрт! — Она удалила рисунок, встала так резко, что стул упал.

— Анна? — Максим выглянул из кабинета.

— Всё нормально. Я… я выйду на воздух.

Она натянула пальто, не завязывая пояс, и выбежала на улицу. Мороз ударил по щекам, но она шла быстро, почти бежала, пока не оказалась в парке. Скамейки были пусты, только старик кормил голубей, бросая крошки в снег.

— Девушка, — окликнул он её, — подайте на хлеб?

Анна замерла. Его лицо было изрезано морщинами, как карта чужой жизни.

— У меня… — она полезла в карман, достала купюру. — Возьмите.

— Спасибо, — старик улыбнулся беззубым ртом. — Дай Бог вам здоровья и вашим деточкам.

Она отшатнулась, словно её ударили. Повернулась и побежала обратно, спотыкаясь о сугробы. Дома, в лифте, она прислонилась к зеркалу, пытаясь отдышаться. Отражение дрожало, распадаясь на тысячи Ань — потерянных, испуганных, пустых.

Ночью она проснулась от того, что Максим обнимал её слишком крепко, словно боялся, что её унесёт ветром.

— Мне приснилось, — прошептала она в темноту, — что мы летим. Над городом. А внизу… внизу огни, как звёзды.

— Мы и так летим, — он поцеловал её в плечо. — Просто пока не видим земли.

Она хотела ответить, но вместо слов из груди вырвался сдавленный стон. Максим не стал ничего спрашивать. Он знал что иногда молчание единственный язык, на котором они могут говорить о боли.

Перед рассветом Аня снова заглянула в ванную. Тест всё так же лежал в мусорном ведре, белый и безжизненный. Она вынула его, завернула в салфетку и спрятала в коробку на антресоли «коллекция неудач». Завтра будет новый тест. Новый цикл. Новая попытка.

Она присела на корточки, гладя ладонью плоский живот.

— Я здесь, — прошептала. — Я жду.

На улице завыл ветер, и где-то в ответ мяукнула кошка.

Глава 2. Тени в соцсетях

Экран телефона светился в темноте, как единственная звезда в чёрной галактике спальни. Анна ворочалась, пытаясь найти позу, в которой тело не напоминало бы ей о своем существовании. Сон бежал от неё, как испуганный зверёк, оставляя за собой лишь колючие мысли. Максим храпел тихо, свернувшись калачиком на краю кровати, с тех пор как они начали этот марафон надежды, он словно старался занимать меньше места в мире.

Она потянулась за телефоном. 3:17. Время, когда даже городские совы уже замолкают. Палец сам потянулся к иконке соцсети, рефлекс, выработанный годами. «Не надо», — прошептал внутренний голос, но она уже листала ленту, как загипнотизированная.

Первым всплыл пост Лики. Фотография близнецов в плюшевых комбинезонах, похожих на два розовых кекса. «Не спим сутками, но это того стоит!» — подпись смайликами-сердечками. Анна увеличила фото, разглядывая морщинки на крошечных лбах, пальчики, вцепившиеся в погремушку. Живот свело так резко, что она задержала дыхание. Где-то внизу, под рёбрами, пульсировало будто тело кричало: «Почему не мы?».

— Глупо, — вслух прошептала она, ставя лайк. Большой палец дрожал, едва касаясь экрана.

Листала дальше, как под пыткой. Девушка из института с округлившимся животом на фоне моря — #30недельсчастья. Коллега Максима с коляской в форме космического корабля — #папанаорбите. Даже её стоматолог выложила УЗИ с подписью: «Наш первый снимок!».

Анна засмеялась. Звук вышел горьким, как полынь.

— Ты в порядке? — Максим повернулся, голос слипшийся от сна.

— Сплю, — соврала она, нажимая кнопку выключения. Экран погас, но изображения продолжали плясать под веками яркие, навязчивые, как кошмар после дурного сна.

Утро началось с дождя. Капли стучали по карнизу, словно торопливые пальцы пианиста. Анна сидела на кухне, обхватив чашку с чаем, который уже остыл. На столе перед ней лежал открытый ноутбук, вкладка с форумом «Планирующих». Она читала историю девушки под ником @Аист_в_тумане: три выкидыша, депрессия, муж ушёл. «Иногда мне кажется, я наказана за что-то», — писала та. Анна машинально потянулась к своему животу, представив, как эти слова оседают под кожей, как яд.

— Ты вообще спала? — Максим вошёл, поправляя очки. На нём были пижамные штаны с енотами, это подарок Ани на прошлый День смеха.

— Чуть-чуть, — она закрыла ноутбук. — Ты сегодня рано.

— Конференц-связь с Калифорнией в семь. Хочешь, приготовлю овсянку?

Он двинулся к шкафу, но Анна вскочила, перехватив его руку:

— Я сама. Иди собирайся.

Он хотел возразить, но увидел её лицо натянутое, как струна. Кивнул и ушёл под душ. Анна взялась за ложку, размешивая мёд в каше, пока она не превратилась в липкую массу.

Телефон завибрировал. Лика: «Привет! Давно не виделись. Приезжай в гости, малыши хотят познакомиться с будущей крёстной!».

Анна уронила ложку. Она смотрела на сообщение, пока буквы не поплыли перед глазами. Крёстная. Слово ударило в висок, как молоток. Она представила, как держит на руках чужих детей, целует их в макушки, покупает им подарки вместо того, чтобы…

— Всё нормально? — Максим выглянул из ванной, с полотенцем на плече. Вода стекала по его груди, оставляя тёмные следы на полу.

— Лика зовёт в гости, — голос звучал чужим. — К близнецам.

Он замер. Потом медленно подошёл, взял телефон из её рук, прочитал. Его палец дрогнул, удаляя сообщение.

— Скажешь, что я запрещаю, — сказал он, обнимая её. — Придумаю страшилку про вирус.

— Ты же не умеешь врать, — она прижалась к его мокрой коже, чувствуя, как бьётся его сердце. Быстро, как у загнанного зверя.

— Для тебя научусь.

Он ушёл на звонок, оставив её с размазанным макияжем и чашкой холодного чая. Анна потянулась за телефоном, но вместо соцсетей открыла приложение для медитации. «Сессия №47: Принятие себя». Женский голос зазвучал мягко, как шелк:

— Сядьте удобно. Закройте глаза. Представьте свет в области матки…

Но вместо света Анна видела только тени. Тени колясок во дворе, тени детских шагов на песке, тени улыбок, которые никогда не будут обращены к ней. Она вдохнула аромат лаванды из диффузора, который Максим купил после того, как она разбила вазу в приступе ярости месяц назад. Тогда ей казалось, что запах успокаивает. Сейчас он пахнул предательством.

Работа не спасала. Анна щёлкнула ручкой по планшету, пытаясь нарисовать логотип для новой кофейни. Клиент хотел «что-то с кошками и уютом». Линии расплывались, превращаясь в очертания младенцев. Она выругалась, швырнув стилус в стену.

— Опять? — Максим заглянул в дверь кабинета.

— Не опять, а снова, — она заслонила экран ладонью. — Я не могу…

Он поднял стилус, осмотрел на предмет трещин.

— Помнишь, как мы встретились? — спросил он неожиданно. — Ты тогда рисовала голубей в парке.

— И ты сказал, что они похожи на летающие пирожки.

— А ты рассмеялась так, что уронила альбом в лужу. — Он сел на край стола, вертя стилус в пальцах. — Может, тебе переключиться? Нарисовать что-то абстрактное. Море, например.

— Море у меня получается только чёрным.

— Значит, нарисуй шторм. — Он поймал её взгляд. — Шторм это сила.

Она хотела ответить, но в кармане завибрировал телефон. Уведомление из группы для беременных, куда её добавила Лика месяц назад по ошибке: «Девочки, я чувствую первые шевеления! Это волшебство!».

Аня вскочила, задыхаясь. Комната закружилась, как карусель.

— Убери! — она швырнула телефон в Максима. — Убери это, пожалуйста!

Он поймал аппарат, быстро удалил группу, заблокировал Лику. Руки его дрожали.

— Всё, — сказал он, опускаясь перед ней на колени. — Всё, больше не будет.

— Будет, — она всхлипнула, впиваясь пальцами в его плечи. — Везде. В магазине, в метро, во сне…

Он прижал её голову к груди, где сердце стучало азбукой Морзе: «Я-здесь-я-здесь-я-здесь».

Дождь прекратился к вечеру, оставив лужи-зеркала на асфальте. Анна вышла на балкон, завернувшись в серый плед Максима, пахнущий его парфюмом. Внизу, на детской площадке, девушка качала коляску, напевая что-то под нос. Анна закрыла глаза, представляя, как спускается вниз, берёт чужого ребёнка на руки, убегает в темноту…

— Сумасшедшая, — прошептала она, кусая губу до боли.

Телефон в кармане халата засветился. Уведомление из мессенджера: неизвестный номер. «Аня, это Светлана из центра „Новая жизнь“. Вы записаны на завтра к 11:00. Подтвердите, пожалуйста, явку».

Она замерла. Запись была на анализы перед ЭКО.

— Ты готова? — он появился в дверях, держа два стакана какао. Маршмеллоу плавали на поверхности, как розовые облака.

— Нет, — ответила она, беря стакан. — Но пойду.

Они пили молча, наблюдая, как фонари зажигаются один за другим, превращая город в гирлянду. Где-то на западе грянул гром, далёкий, как эхо из другого мира.

— Знаешь, я сегодня читал про китов, — сказал Максим. — Они поют, чтобы найти партнёра. Даже если вокруг на тысячи миль никого.

— И находят?

— Всегда. — Он обнял её за талию. — Просто песня должна быть достаточно громкой.

Анна прикрыла глаза. Ветер принёс запах мокрой сирени — казалось, пахнут сами тени.

***

…«Ей снилось, что ночью её разбудил звук — тихое мурлыканье. Анна села, озираясь. На подоконнике, за стеклом, сидела рыжая кошка. Глаза светились зелёным огнём, как два заблудившихся светлячка.

— Макс, смотри… — она потянулась к мужу, но место рядом было пусто.

Кошка подняла лапу, тронула стекло. За ним, в луже, отражалась полная луна, беременная светом. Анна встала, шагнула к окну. Холодный паркет обжёг босые ступни.

— Ты откуда? — прошептала она.

Животное мяукнуло, прыгнуло на карниз и исчезло во тьме. На подоконнике остался мокрый отпечаток, похожий на крошечную ладонь.»

Утром, пока Максим собирался на работу, Анна снова открыла соцсети. Прокрутила вверх, туда, где месяц назад выложила фото их с Максимом в парке. Под постом коммент от незнакомки: «Какая милая пара! Детки будут красивыми!».

Она навела курсор на крестик, чтобы удалить, но вдруг передумала. Написала ответ:

«Спасибо. Мы очень ждём».

И выключила телефон.

Глава 3. Храм на краю земли

Дорога вилась змеёй по склону горы, то и дело ныряя в облака. Анна прижалась лбом к холодному стеклу автобуса, наблюдая, как сосны, покрытые инеем, сменяются голыми скалами. Максим спал рядом, уронив голову ей на плечо. Его дыхание, ровное и глубокое, сливалось с гулом двигателя. Они ехали двенадцать часов, сменив три рейса, чтобы добраться сюда в монастырь, высеченный в скале, где, по словам людей, «молились даже безнадёжные».

— Скоро приедем, — водитель обернулся, показывая жёлтые зубы. — Там лестница в небо останется. Пешком. Анна кивнула, сжимая в кармане платок с вышитой нитками фразой: «Там, где кончается земля, начинается небо».

Автобус остановился на краю пропасти. Дверь со скрипом открылась, впустив порыв ветра, пахнущего снегом и смолой.

— Всё, дальше сами, — водитель махнул рукой в сторону тропы.

Максим потянулся, щурясь на солнце:

— Надеюсь, там есть горячий чай. Или хотя бы туалет.

— Ты же сам настоял на этой поездке, — Анна поправила шарф, закрывая лицо от колючего воздуха.

— Потому что ты перестала спать. А я перестал тебя понимать.

Он взял рюкзак с провизией и пошёл вперёд, не дожидаясь. Анна замерла на мгновение, глядя на его сгорбленную сптну, будто под невидимым грузом. Иногда ей казалось, они говорят на разных языках: она — на диалекте отчаяния, он — на жаргоне рациональности.

Лестница, вырубленная в скале, была уже, чем казалось снизу. Каменные ступени, стёртые миллионами подошв, блестели под солнцем, как чешуя гигантской рептилии. Анна шла, цепляясь за верёвочные перила, и думала о том, сколько здесь разбилось надежд. Или душ.

— Эй, тормози! — Максим обернулся, протягивая руку. — Тут обледенело.

Его ладонь была тёплой, несмотря на мороз. Она взяла её, вспомнив, как в день свадьбы он дрожал, надевая ей кольцо. «Ты моя путеводная звезда», — сказал он тогда. Теперь звёзды казались темными.

Монастырь возник внезапно — грубая громада камня, вросшая в гору. Стены, покрытые мхом, сливались со скалой, будто сама земля породила это святилище. Над входом висели колокола, обмотанные замёрзшими верёвками.

— Похоже на декорацию из «Игры престолов», — пробормотал Максим, доставая фотоаппарат.

Анна вошла первой. Внутри пахло ладаном и сыростью. Сводчатый потолок был расписан фресками, на которых ангелы с крыльями, как у летучих мышей, несли младенцев к трону Бога. Она задержала взгляд на одном из них это был ребёнок с рыжими кудрями.

— Вы к нам на молитву? — за спиной раздался голос, ломкий, как сухая ветка.

Старый монах в чёрной рясе стоял в дверях, держа в руках метлу из кедровых веток. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту забытой страны.

— Мы… ищем, — начала Анна, но Максим перебил:

— Нам сказали, здесь можно поставить свечу за здравие.

Монах усмехнулся, обнажив дёсны без зубов:

— Все ищут. Одни — Бога, другие — чуда. А вы?

— Нас… — Анна потрогала живот сквозь пуховик. — У нас не получается.

— А-а, — монах кивнул, как будто такие ответы слышал каждый день. — Тогда вам в пещеру. Там икона «Утоли моя печали». Только осторожно — ступени скользкие.

Он махнул рукой в сторону узкого прохода за алтарём. Максим нахмурился:

— Может, не надо? Там темно.

— Пойду одна, — сказала Анна твёрже, чем чувствовала.

***

Спуск в пещеру оказался круче, чем лестница к монастырю. Анна шагала, держась за влажные стены, и думала, что это похоже на рождение наоборот — движение в чрево земли. Воздух становился гуще, пропитанным запахом глины и чего-то металлического, словно кровь.

Икона висела в нише, освещённая единственной лампадой. Лик Богородицы был почти стёрт, но глаза огромные, печальные смотрели прямо в душу. У подножия грудами лежали записки, фотографии, детские пинетки. Анна достала из кармана восковую свечу, с золотым тиснением, купленную в ларьке у подножия.

— Помоги, — прошептала она, но не поняла, к кому обращается то ли к Богу, Вселенной или той девочке из сна.

Свеча задымилась, зашипела, затем вспыхнула жёлтым язычком. Анна закрыла глаза, представляя, как свет проникает сквозь каменные пласты, сквозь время, сквозь её иссохшую матку. Где-то вдали завыл ветер или запел.

— Ты здесь.

Она обернулась. В проходе стояла рыжая кошка, с зелёными глазами. Та самая, что являлась у окна.

— Ты… настоящая? — Анна протянула руку, но животное метнулось вглубь пещеры.

Она побежала за ним, свеча в руке колыхалась, отбрасывая прыгающие тени. Коридор сужался, свод давил на темя, но Анна не останавливалась. Наконец, она вышла в круглый грот. Посреди, на камне, лежал пучок сухих трав, перевязанных красной нитью. И больше ничего.

— Что ты хотела мне показать? — голос разлетелся эхом.

В ответ кошка прыгнула на выступ, сбив лапой горсть мелких камешков. Они зазвенели, падая в трещину, и тогда Анна услышала снизу, из глубины, донёсся плач. Детский, тонкий, как паутинка.

Она упала на колени, прижав ладони к полу. Камень вибрировал, словно земля стонала.

— Я здесь! — закричала она. — Я здесь, слышишь?!

Плач стих. Кошка исчезла. Осталась только свеча, догоравшая в луже воска.

Наверху ждал Максим, расхаживая по двору монастыря.

— Ты где пропадала? Я чуть не вызвал спасателей!

— Там… внизу… — Анна задыхалась, как будто поднялась со дна океана. — Я слышала…

Он схватил её за плечи:

— Что ты слышала? Голоса? Анна, это гипоксия! На такой высоте мозг…

— Ребёнка, — выдохнула она. — Он звал меня.

Максим отпрянул, будто ударился о невидимую стену. Его лицо исказилось — не злостью, а страхом.

— Хватит. — Он сжал её руку так, что кости хрустнули. — Хватит выдумывать! Здесь нет детей, нет чудес, есть только камни и сумасшедшие монахи!

Она вырвалась, чувствуя, как слёзы замерзают на щеках. Ветер сорвал с неё шапку, унёс в пропасть.

— Ты не веришь. Никогда не верил.

— Я верю в анализы! В протоколы! В то, что мы сделаем ЭКО и…

— А если не получится? — её крик разбился о скалы. — Что тогда? Куда ты спрячешься со своей верой в науку?

Он молчал. Где-то за спиной зазвонил колокол — глухо, будто под водой.

***

Они ночевали в келье — каменной коробке с двумя топчанами и иконой в углу. Максим отвернулся к стене, накрывшись одеялом с головой. Анна сидела у окна, глядя, как луна купается в море облаков. В кармане шуршал тот самый платок. «Там, где кончается земля…»

Она вышла, прихватив фонарик. Двор монастыря был пуст, только ветер гнал по камням клочья тумана. Анна спустилась к краю обрыва, где начиналась бесконечность. Горы, как спящие драконы, лежали под звёздным покрывалом.

— Я не знаю, кто ты, — прошептала она, доставая платок. — Но если ты здесь… дай знак.

И бросила его в пропасть. Ткань закружилась, пойманная ветром, и вдруг вспыхнула голубым светом — будто её подожгли изнутри. Анна вскрикнула, отшатнувшись. Когда она открыла глаза, платок исчез. А на камне у её ног сидела кошка, держа в зубах ветку полыни.

— Это… для меня? — она протянула руку.

Животное бросило траву к её ногам и растворилось в темноте. Анна подняла веточку — горький запах ударил в нос, оживив воспоминание. Полынь. То самое растение, что росло у бабушки в деревне. «От тоски помогает», — говорила та.

Она прижала стебли к груди и заплакала. Не от боли — от облегчения. Кто-то всё же слышал.

Утром они спускались молча. На полпути Максим остановился, снял рюкзак и достал термос.

— Выпей. Глинтвейн, монах продал. Говорит, согревает душу.

Анна сделала глоток. Пряности обожгли горло, но внутри разлилось тепло.

— Прости, — сказала она. — За вчерашнее.

— Я тоже. — Он потёр переносицу, где застыла морщина напряжения. — Просто мне страшно. Когда ты говоришь о голосах, о снах… я боюсь тебя потерять.

— Ты не потеряешь. — Она взяла его руку, впервые за месяцы почувствовав связь крепче страха. — Давай просто… поверим. Хоть ненадолго.

Он кивнул. Внизу, у подножия горы, автобус гудел, зовя обратно в реальность. Анна посмотрела вверх, где монастырь казался игрушечным. И ей почудилось, что в окне мелькнул рыжий огонёк.

В автобусе Максим уснул, а Анна достала ветку полыни. Засохшие листья шептали что-то на языке, который она почти понимала. За окном мелькали телеграфные столбы, как метки на линейке их пути.

— Эй, смотри! — пассажир с переднего сиденья ткнул пальцем в небо.

Над горами кружил орёл. Солнце подсвечивало его крылья снизу, превращая в огненного феникса. Анна прижала ладонь к стеклу.

— Красиво, да? — проснулся Максим.

— Как обещание, — ответила она.

Он не спросил, какое. Просто взял её руку, и они смотрели, как птица растворяется в синеве, унося с собой часть их боли.

Глава 4. Чужие колыбельные

Дождь стучал по крыше кафе, как настойчивый гость, требующий впустить его внутрь. Сегодняшний визит в клинику оставил горький привкус.

Анна сидела у окна, сжимая латте в бумажном стакане. Напротив, за столиком с розовыми пирожными, молодая мать качала коляску, напевая колыбельную. Мелодия лилась мягко, словно шелковая лента, обвивая Анну за шею и медленно душа.

— Не надо было сюда заходить, — прошептала она себе, но было поздно. Глаза сами потянулись к коляске. Розовое одеяльце, крошечная ручка, сжимающая плюшевого медведя. Живот снова свело — уже не спазмом, а привычной тупой болью, как от старых ран.

«Уйди», — приказала себе Анна, но ноги словно приросли к полу. Она наблюдала, как мать наклоняется к ребёнку, поправляя шапочку с кошачьими ушками и в этот момент замечает на краю коляски болтается носовой платок. Рыжие коты на голубом фоне. Точь-в-точь как тот, что она бросила в пропасть у монастыря.

Сердце ёкнуло. Анна встала так резко, что стул упал с глухим стуком. Все обернулись. Мать нахмурилась, прикрывая коляску рукой, словно от сглаза.

— Извините, — пробормотала Анна, кидаясь к выходу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Она бежала, не разбирая пути, пока не упёрлась в витрину магазина детской одежды.

Красное платьице с белыми горошинами. Маленькие кеды с крылышками. Игрушечный дракон, висящий на нитке под потолком. Анна прислонилась лбом к стеклу, чувствуя, как холод проникает в кости. Где-то внутри, в самой глубине, что-то беззвучно кричало, но так, что всё тело дрожало от этого вопля.

— Девушка, вам помочь? — Продавец в фартуке с единорогами выглянула из двери.

— Нет, я… — Анна шагнула назад, споткнулась о бордюр и упала в лужу. Вода хлынула за воротник, обжигая ледяными потоками. Она сидела, не в силах подняться, пока прохожий старик не протянул руку:

— Берегите себя. Вы же… — он кивнул на её живот, приняв сгорбленную позу за беременность.

Анна зарыдала.

***

Максим нашёл её на скамейке у фонтана. Она сидела, завернувшись в свое мокрое пальто.

— Я звонил в клинику, — он сел рядом, не решаясь прикоснуться. — Думал, тебя сбила машина.

— Меня сбило платье. Детское…

Он вздохнул, доставая термос:

— Пей. Горячий шоколад. С зефиром.

Она взяла термос, вдыхая сладкий пар. Зефир плавал на поверхности, как розовое облако.