Бесплатный фрагмент - На краю сцены

В природе человека три основные причины войны:

соперничество, недоверие, жажда славы.

Томас Гоббс

Первая репетиция

— Мы выходим из театра и становимся нормальными людьми. Дакота же остается балериной.

По просторному танцевальному залу пронеслась тихая волна неискреннего смеха, но Теодор Норман решил, что всем действительно понравилась его шутка. Только вот шутил ли он? Ведь Дакота на самом деле жила балетом не только в стенах Портенума, но и за его пределами: тренировалась у станка в своем особняке георгианского стиля, слушала тематические музыкальные плейлисты, закупала в магазинах для творчества необычные ленты для пуантов, читала биографии известных балерин, посещала балетные постановки других театров и постоянно говорила о балете, заполняя свою речь терминами, именами, чувствами и мечтами. Теодор обычно восхищался лучшей подругой, хотя иногда она пугала его своей нездоровой одержимостью. Если он решался напомнить Дакоте, что в мире существуют и другие вещи, то та лишь отмахивалась и говорила, что всё остальное несерьезно и обманчиво.

— А разве истинные балерины опаздывают на обсуждение новой постановки? — Майя поставила на гладкий пол бутылку с водой и повернулась к зеркалу на всю стену, чтобы убедиться в своем очаровании. Она отлично знала, что, с какой бы задумкой хореограф сегодня не пришел, в его снах главную роль исполняет безумная Дакота Этвуд. Однако Майя пообещала себе в этот раз добиться должного уважения к своим талантам и мастерству. Однажды она считалась звездой труппы, и пришло время вернуть украденное величие.

— Любуешься собой? — заметил Винсент Глайд, наконец, заставив себя выйти из приложения для знакомств и сосредоточиться на скучной действительности, которую он изучал разноцветными глазами. То, как танцовщица рассматривала свою темную кожу без единого изъяна, проводила длинным пальцем по пухлым губам и поправляла собранные в высокий хвост волосы цвета черного тюльпана, наводило на опасные мысли по поводу ее самооценки.

Майя оторвалась от зеркала и бросила на Винсента холодный взгляд. Она всегда верила, что этот безответственный, ленивый и надоедливый двадцатидвухлетний мальчишка, худющий, как сожженная спичка, попал в прошлом году в театр оперы и балета по чудовищной ошибке, и ничто не могло убедить ее, что Винсент вообще-то продолжает династию артистов и за его маской беззаботности скрывается настоящий талант.

— Я бы тоже любовался, сделай я пятнадцать пластических операций.

— Сколько раз мне еще нужно повторить, что я не делала никаких операций? — вспылила Майя и выбила ногой телефон из бледных рук Винсента. — Если мои родители пластические хирурги, это не значит, что они на мне экспериментировали.

— Да расслабься ты, — влез в разговор Теодор, — и не обращай внимания на его глупости.

— Легко так говорить, когда к тебе никогда не придираются.

— Неужели? — Норман вскинул бровь. Может, его и не дразнили за пластику, но вот Людвиг Ханссон — самоуверенный швед с пшеничными волосами — иногда позволял себе возмущаться сольными партиями Теодора, мол, он совсем этого не заслуживал. Людвиг любил заявлять, что его главный конкурент совершенно бездарен, но по голубым глазам Теодор прекрасно видел, что Ханссон просто-напросто не жалует темнокожего парня в ведущих солистах. Впрочем, обижаться на чужую ограниченность Норман не желал.

До начала тренировки оставалось всего пять минут, но не хватало не только Дакоты, но и десятка других танцовщиков. Теодор знал, что у Ивонн с утра поднялась температура, но для него оставалось загадкой, где же пропадает никогда не опаздывающий Юки. Да и Людвиг бы ни за что не пропустил день, когда ему предстояло узнать потенциальную роль в новой постановке Уильяма Марло.

— Дакота написала, что застряла в пробке, — Майя прочитала сообщение в групповом чате и оставила его без ответа. — Иногда лучше притвориться представительницей среднего класса и проехать на метро, чтобы вот так нелепо не опаздывать.

— Ты тоже ездишь на такси, Уэллс, — фыркнул Винсент и смахнул с лица прядь кофейно-русых волос.

— Когда оно того стоит, — отметила Майя.

— Американцы такие лицемеры!

— Лицемерие глобально.

Винсент закивал головой, мол, конечно, живи в иллюзиях, если так удобно.

— Не знаю насчет лицемерия, но лондонские пробки однажды нас уничтожат. Даже в десять утра нормально никуда не добраться, — вздохнул Теодор и снял с большого пальца свое любимое золотое кольцо. Уильям не переносил, когда во время тренировок и репетиций они обвешивались украшениями и посторонними мыслями. От всего лишнего всегда нужно было избавляться.

В сверкающий от ламп прохладный зал зашли несколько человек и бросили свои вещи на вымытый пол к стене, но хореограф с ними не появился. Майя сняла с плеч фиолетовую жилетку, повыше натянула белые гетры и, прихватив беспроводные наушники, отправилась к станку. Пусть Уильям потом увидит, как она усердно занимается даже в его отсутствие. Майя сосредоточилась на своем теле и не заметила, как вошел Юки Като и быстрыми шагами направился в их излюбленный дальний угол. Черные растрепанные волосы и тяжелое дыхание выдавали вынужденную спешку невысокого, но ловкого японца, который, впрочем, старательно делал вид, что у него всё под контролем. Юки не заходил в гримерку, поэтому, мрачно бросив коллегам тихое приветствие, вынул наушники и принялся переодевать одну черную майку на другую и менять уличные спортивные штаны на танцевальные.

— Не выспался? — в голосе Винсента звучала насмешка.

— Всё отлично, просто пробка на Хай-стрит.

— Я же говорю, они везде! Мир погряз в пробках. Пробок стало больше, чем автомобилей, — Теодор оперся на зеркало и снова так печально и театрально вздохнул, будто пробки лидировали в его рейтинге личных проблем.

— Думаю, остальные опаздывают по той же причине, — Юки натянул лиловую толстовку и полез в рюкзак за новыми балетками, которые купил перед работой.

— Какие предположения насчет загадочного рождественского спектакля? — Винсент поглядел на Теодора, потом на Юки и вдруг подумал, что балет чудесным образом продлевает танцорам молодость. Здесь все выглядят на двадцать лет, даже если им тридцать пять. А может, магия заключалась в самом театре. В по-домашнему уютном Портенуме Винсент оказался сразу после балетной школы и не планировал долго тут оставаться. Маленький театр обычно служил отправной точкой для карьеры, и многие артисты стремились попасть в более престижные места. Винсент же в тайне мечтал уйти не ради радужных перспектив, а кругосветного путешествия, и поэтому приходилось танцевать, чтобы накопить на мечту. Танцевал, однако, Винсент не особо старательно, скорее, просто для души, если бы душа имела значение.

Пока Винсент думал о своей расплывчатой жизни, Юки отвечал на его вопрос:

— Даже боюсь представить, что Уильям для нас приготовил. Это вроде будет его первая оригинальная постановка. Он давно хотел отойти от классического балета и разбавить его чем-нибудь необычным, но старуха Габриэлла крепко держалась за традиции.

— Интересно, почему Пейдж всё-таки согласилась на авторский сюжет, — Винсент снова глянул на Юки, который всегда знал ответы на все вопросы, но в этот раз Юки лишь пожал плечами:

— Без понятия. Может, Уильям пообещал, что прославит ее балет на весь город. Театру уже сколько лет? Двадцать?

— В девяносто четвертом был открыт, — сказал Теодор.

— Ну вот. А знает о нем не так уж много людей, еще никогда зал не был полностью забит. Ни на балете, ни на опере.

— И новый спектакль должен это исправить? — усмехнулся Винсент.

— Возможно.

— Что исправить? — вдруг позади раздался громкий женский голос, и все резко обернулись, словно собачки по команде.

Перед ними стояла Дакота Этвуд — ведущая солистка Портенума на протяжении последних двух лет, главная причина слез всех здешних танцовщиц, любимица не только хореографов, но и вечно недовольной Габриэллы Пейдж, руководящей балетом уже несколько веков.

Дакота Этвуд — образец безупречной техники, индивидуального стиля, бьющей ключом харизмы и сумасшедшего трудолюбия.

Дакота Этвуд — балерина, которая ни дня не провела в плохой форме, всегда приходила на репетиции подготовленной и никогда не прекращала совершенствовать свое мастерство.

Дакота Этвуд — олицетворение бурлящей страсти, неутихаемого стремления к идеалу и безжалостного восхищения искусством.

Дакота Этвуд — богатая двадцатипятилетняя англичанка, в чьем роду течет графская кровь и чья семья известна всем уважаемым представителям аристократии в Лондоне.

Дакота Этвуд — воплощение изысканности и грациозности, обладательница объемных волос цвета семидесятипроцентного горького шоколада, больших внимательных карих глаз, густых темных бровей, мягких губ с бледно-красной помадой, украшенных золотом пяти проколов в ушах и стройного сильного тела, похожего на бесценную мраморную скульптуру.

Дакота Этвуд — человек, внезапно оказавшийся божеством, великолепнейшее творение матери-природы, ярчайшая звезда Вселенной, неистощимый источник жизненной силы и чудеснейший дар, чью цену невозможно угадать.

И сейчас Дакота Этвуд вопросительно смотрела на своих коллег, пока неспешно снимала бежевый пиджак и сбрасывала с ног оксфорды медно-коричневого оттенка, передав в руки застывшего Теодора кружку с остатками халвичного рафа.

— Мы говорили о рождественском балете, — Винсент поднялся с единственного в их заваленном вещами углу стула и отошел в сторону, споткнувшись о собственные ноги.

Дакота бросила на освободившееся сиденье одежду и с усмешкой спросила:

— Тоже возлагаете на него надежды?

— Кажется, это наш худрук надеется привлечь публику новинкой.

— Давно пора. В этом сезоне танцевали только «Ромео и Джульетту», «Маленького принца», «Дон Кихота» и «Золушку». Покажите мне хоть одного человека, который не жаждет разнообразия.

Винсент поднял руку:

— Мне и этих спектаклей хватает.

Дакота отмахнулась:

— Ты не в счёт, потому что тебе в принципе ничего не нужно от жизни.

— Кто сказал?

— Ты сам. Девятнадцатого сентября, когда мы ходили в клуб на Стоквелл-Роуд.

— Не помню такого.

— Давай только без газлайтинга.

Королева Портенума, как и Юки, боялась опоздать, поэтому примчалась сразу же в танцевальный зал, проигнорировав строгое правило не ходить по линолеуму в уличной обуви. К ее удивлению, Уильям Марло и сам до сих пор не явился в такой знаменательный день, когда он собирался представить уставшей после трех дней выступлений труппе свою задумку, способную превратить его в известнейшего хореографа Лондона.

Переодевшись в привычную форму: балетки, боди, синяя термоводолазка, плотные черные лосины, черные спортивные шорты и белые, как у Майи, гетры, которые они вместе покупали, когда были еще дружны, Дакота собрала распущенные волосы в гульку и, не задерживаясь ни секунды, пошла к станку. Она разместилась на противоположной от Майи стороне и почувствовала на себе тяжелый взгляд. В дни, когда им представляли новый балет, все кругом были по-особенному озлобленные, ведь они знали, кому достанется самый лакомый кусочек.

Мысленно включив в голове классическую музыку, заглушающую болтовню вокруг, Дакота начала разминку с круговых движений носком по полу, упражнения, называемого ронд де жамб партер, и так погрузилась в работу, что не сразу заметила, как рядом вырос снежной горой раздражающий Людвиг Ханссон.

— Тоже чуть не опоздала? — улыбнулся Людвиг и забросил бесконечно длинную ногу на станок. Его идеально сложенное и подтянутое тело можно было выставлять в музеях на всеобщее обозрение и брать за просмотр бешеные деньги.

— И ты?

— Пробка на Эбби-Роуд.

Дакота понимающе кивнула, но на собеседника не смотрела.

— Волнуешься? — тот продолжал улыбаться, будто ему за это платили наличными.

— С чего вдруг?

— Может, в оригинальном произведении для тебя не найдется значимой роли и тебя быстренько отправят в кордебалет.

— А тебя не отправят?

— Я же солист, — гордо произнес Ханссон.

— Будто я не лучшая балерина труппы.

— Ты же знаешь, я просто шучу.

Дакота перевернулась, чтобы сделать упражнение другой ногой и теперь уж точно не видеть самодовольное лицо шведа и его заостренные, почти эльфийские уши. Иногда она задумывалась о том, как такой мерзкий человек мог стать ее основным партнером, с которым ей приходилось столько вечеров проводить в объятиях и разыгрывать сказочную любовь. Дакоту каждый раз выворачивало от мыслей об очередном спектакле на руках у Людвига, и в последнее время ей хотелось отвести хореографов на приватный разговор и узнать, не пора ли им избавиться от Ханссона и заменить его кем-то более достойным, даже тем же Тео или Юки, а то и вовсе Винсентом, хотя последний вряд ли сможет ее поднимать, потому что весит в два раза меньше.

— Не боишься, что с Марло что-то случилось? — Людвиг тоже поменял ногу. Он заметил, с каким недовольством на него смотрят из того самого угла, и ухмыльнулся. Друзьями они становились только под чем-то, в трезвом состоянии в их кругу царила едва скрытая агрессия.

— Он придет, когда я досчитаю до шести.

— Правда? Так считай.

И Дакота тут же начала считать, взмахивая ногой в батмане и делая небольшие паузы между словами:

— Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть…

Людвиг обернулся на дверь, а Дакота спокойно продолжила выполнять упражнение.

— Прошу прощения за опоздание, задержался на комиссии, — голос обаятельного, но строгого Уильяма Марло мигом поднял всех заскучавших танцовщиков с пола и стульев.

— Как ты?.. — обалдевший Людвиг вновь повернулся к Дакоте, но та уже шла в середину зала, где они обычно собирались в огромный круг и слушали все новости и объявления.

Уильям Марло с готовностью отвечал на все приветствия заждавшейся труппы, широко улыбался и потирал руки от предвкушения. Это был не слишком высокий мужчина сорока лет, с крепким и внушающим доверие смуглым телом, характерной щетиной на лице, короткими темными волосами и добрыми карими глазами. Некоторым нравилось называть между собой Уильяма медвежонком, пока он не превращался в опасного хищника, когда кто-то не выполнял его требований.

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули после вчерашнего спектакля. Когда там у нас следующий? — Уильям глянул на белую стену, где висела огромная афиша Портенума, которую каждый месяц развешивали по всему театру, чтобы все всегда знали, с чем и когда они выступают.

— «Золушка» в пятницу, — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ага, отлично, значит, у нас есть целых четыре дня, чтобы думать только о том, о чем я сейчас вам расскажу.

На лицах артистов мелькнули неуверенные улыбки. Абсолютная неизвестность пугала их. Абсолютное в принципе как понятие довольно страшно звучит.

— Давайте, становитесь, — подбадривал хореограф.

Вскоре все встали в привычный широкий круг и устремили свои взгляды на создателя их будущего шедевра.

Уильям в тишине обвел труппу долгим задумчивым взглядом, затем снова улыбнулся. Многие стояли в пятой позиции, готовые броситься танцевать по его приказу. Когда-то Уильям не подозревал, что может так влиять на людей и вызывать трепетное уважение, однако теперь он знал свои сильные стороны. О слабых же предпочитал не думать.

— Ну же, рассказывайте, — выкрикнул кто-то из нетерпеливых.

— Я долго добивался права на эту постановку, — спокойным и уверенным голосом начал хореограф. — Как вы знаете, Габриэлла не любительница «самодельщины», она признает только спектакли по известным мотивам, в которых не нужно сомневаться. Оригинальные идеи ее не интересуют. Возможно, именно из-за этого Портенум некоторым кажется посредственным, но в любом случае спустя годы споров, криков и даже угроз я наконец-то смогу сделать то, что хочу. А хочу я вот что, — Уильям сделал небольшую паузу и послушал, как артисты затаили дыхание. — Синтезировать классический балет с современным, отобрать лучшие элементы обоих направлений и создать нечто новое и удивительное. Я хочу, чтобы вы рассказали историю с утонченностью и энергичностью, легкостью и суровостью, чтобы вы поделились со зрителем всей палитрой чувств и продемонстрировали невообразимое мастерство, открыли внутренний мир героев и свели с ума движениями тела. Понимаете меня?

— Полностью, — сразу же ответила Дакота.

На ее румяном лице отразилось и фантастическое восхищение, и необыкновенное желание начать репетировать прямо сейчас, даже не зная сюжета и ролей. Ей безумно хотелось творить искусство, и сдерживаться получалось всё труднее. Когда дело касалось балета, Дакота превращалась в другого человека, она расцветала, веселела, добрела, все ее проблемы и недовольства забывались, что смущало других танцовщиков, которые продолжали презирать жизнь даже во время танца.

— А конкретика будет? — спросил Юки. Он не особо любил пышные абстрактные слова, ему нужна была определенность.

Уильям хмуро глянул на танцовщика. Тот явно недолюбливал его из-за того, что редко получал сольные партии, будто виноват в этом был хореограф, а не вялая творческая жилка Юки.

— Постановка называется «Легенда о лесной колдунье».

— О, это будет сказка! — Дакота даже захлопала в ладоши от удовольствия. Злобные взгляды покосились на нее.

— Она самая, — кивнул Уильям. — Прекрасная сказка о потерявшейся в лесу девушке.

— Так о колдунье же, — перебил Винсент и закатил глаза. Задумка хореографа моментально его разочаровала. Балет для слюнявых детей дошкольного возраста не особо впечатлял Гдайда.

— И о ней тоже. Но сперва милая и добрая Литтл, которая просыпается в незнакомом лесу и, преодолев страх и отчаяние, отправляется на поиски выхода и свободы.

— Мне нравится, — подала голос Майя. Слова о страхе и отчаянии моментально соединили ее с героиней, и теперь Майя знала наверняка, что обязана получить эту заманчивую роль.

— Но она ведь ищет путь не из леса, а к самой себе? — спросила Дакота, уже успев провести мысленный анализ конфликта.

Очередная порция недобрых взглядов коллег. Дакота не только танцевала лучше, но и соображала, и это лишь быстрее превращало ее в главного врага заключенного в театре человечества.

— Читаешь мысли, солнце! — Уильям подмигнул балерине. — В прошлом Литтл пережила много бед, которые, как ей кажется, сломали ее, но на самом деле она и не думала сдаваться, и ее стремление выбраться из леса символизирует не позорное бегство, а желание обрести новую себя.

— Вы так красиво говорите… — Майя снова попыталась обратить на себя внимание, но хореограф не отреагировал на ее комплимент.

— Как вы знаете, всё это нужно передать в танце. И события из прошлого, и трудности настоящего, и, что самое главное, видение мира Литтл, ее чувства и переживания. В каждом шаге, позе, прыжке, повороте должна отражаться ее яркая индивидуальность.

Идея всё больше захватывала артистов и уносила в тот самый темный пугающий лес, где их поджидало множество неожиданностей и препятствий. Все уже тихонько начинали делиться друг с другом размышлениями, гадать, какие же партии приготовил для них Уильям, в чьей гениальности они не сомневались.

— А я не понял, — Людвиг выступил вперед, расправив плечи и подняв подбородок. — Какая главная мужская роль?

— Мы и без мужчин обойдемся, — ответила Дакота в надежде, что Уильям сейчас подтвердит ее слова. Она так мечтала избавиться от компании Ханссона, и теперь были все шансы, что это действительно произойдет. Дакота верила в силу оригинальных сюжетов.

— Главных, можно сказать, ролей две. Литтл и та самая лесная колдунья, с которой ей предстоит встретиться и сразиться. Все остальные эпизодические, они помогают раскрыть…

— Нет, постойте, — перебил Людвиг и подошел ближе к хореографу, чтобы тот почувствовал превосходство подобного богу Людвига в росте. — Это не по правилам. Всегда есть герой и его возлюбленная или же героиня и ее возлюбленный. Это не просто канон, это то, ради чего люди читают книги, смотрят фильмы и приходят в чертов Портенум по вечерам.

— Мы здесь, чтобы нарушать правила. К тому же в мире есть нечто, что способно перехватить дыхание сильнее любви.

— Поиск себя? Очень увлекательно!

— Нет, я о другом.

Уильям Марло резко замолчал. Казалось, он не хотел делиться с артистами истиной, спрятанной в новом балете. Замолчали и остальные.

Спустя пару мгновений хореограф махнул рукой, цепь разорвалась, и Уильям вышел из круга любопытства. Он направился к большому магнитофону, который стоял в этом зале уже десяток лет и совершенно невообразимым чудом продолжал работать.

— Ну? Что же сильнее любви? — Людвигу не терпелось получить ответ. — Я не помощник Амура, меня любовь волнует не в первую очередь, но я говорю от лица большинства людей и от лица человека, который хочет знать, какая роль ему достанется в новом балете.

— Ханссон, уймись, — раздраженно бросил хореограф, пока выбирал диск с музыкой для разминки. Он не любил, когда с ним спорят такие пустышки. — Возлюбленный будет. Я же сказал, что Литтл пережила много несчастий в прошлом, и одно из них как раз возлюбленный, разбивший ей сердце.

— О, — произнес Людвиг. — Жестоко.

— Этот опыт в некоторой степени определит то, какой Литтл хочет выбраться из леса.

— А что там с колдуньей? — спросила Дакота. Она была рада, что Людвиг удовлетворил свое любопытство и теперь не будет больше возникать. Пусть исполняет себе роль никому не нужного возлюбленного и не вмешивается в великие дела.

— А вот колдунья — главный ключ ко всему.

— Можно подробнее? — попросила Майя. Что-то ей подсказывало, что эти две роли им предстоит разделить с Дакотой.

— Боюсь, пока без подробностей, — ответил Уильям и нажал на кнопку магнитофона.

Из динамиков полился «Полет» Людовико Эйнауди. У танцовщиков оставалось десять секунд занять места у станков. Пока они разлетались, как бабочки, по огромному залу, Уильям продолжал свою речь:

— Не хочу сразу раскрывать все карты. Я решил, что будем репетировать, придерживаясь хронологии сюжета. Каждый день вы будете узнавать новые вариации и танцевать, полностью отдаваясь моменту и не думая о будущем. Чтобы передать боль, вы должны думать, что эта боль с вами навсегда, а не знать, что через несколько минут выглянет солнце. Мы будем проживать «Легенду о лесной колдунье» так, как это будут делать зрители. О всех приключениях и встречах вы узнаете тогда, когда придет их время, и ни минутой раньше. У нас есть восемь недель до премьеры, запланированной в начале декабря, и всё это время вы будете узнавать историю и учить партии, пока я не расскажу вам всё целиком и окончательно не распределю роли. Я говорил, что мой новый балет не похож на прошлый опыт, и я вам это докажу. Но сначала мы все вместе разогреемся.

Плие, релеве, махи, наклоны, подъемы и повороты — всё это заняло тела танцовщиков на ближайшие полчаса. Под медленную завораживающую музыку балетная труппа старательно готовилась к первой репетиции, к разучиванию антре постановки, экспозиции, которая должна увлечь будущих зрителей и их самих с первых же движений.

Дакота Этвуд едва сдерживала себя, чтобы не закричать от радости. Ей хотелось кружиться по залу с закрытыми глазами и воображать себя одинокой несчастной Литтл, на чью долю выпало много несчастий. Но ведь то, что не убивает нас, делает нас сильнее, и Литтл тоже станет сильной и смелой, и уверенной, и независимой, той, кем хочется восхищаться и кого хочется боготворить. Она станет идеальной героиней в идеальном исполнении.

Эта роль создана для Дакоты.

Дакота создана для этой роли.

И ничто не изменит придуманный ею закон.

Дакота считала Портенум своим личным театром, где она управляла потоком жизни из-за кулис. Конечно, она пока не могла решать, какие спектакли они будут исполнять, что позволялось многим известным прима-балеринам, но она хотя бы обладала властью получать желанные роли.

«Легенда о лесной колдунье» — то, чего Дакота ждала не первый год, то, что способно поднять ее на новый эмоциональный и профессиональный уровень, то, что изменит ее сумасшедшую жизнь, полную безобразной драмы, к лучшему.

Увлекательное приключение ждало Дакоту, и она была готова к нему.

Только вот она не знала, что путь к успеху ей придется разделить с той, о чьем существовании Дакота пока даже не подозревала.

7 недель до премьеры

«Легенда о лесной колдунье»

Часть первая

Литтл — Дакота Этвуд / Майя Уэллс / Ивонн Барруа / Аманда Брукс

Четыре ворона — Юки Като, Эдмунд Картер, Луи Дюран, Брайан Эдвардс

Три сойки — Николь Хокинс, Йонг Сон Пак, Алита Серрано

Лес / воспоминания — кордебалет

Занавес раздвигается.

Загорается тусклый белый свет, символизирующий луну, и неторопливо освещает неподвижный кордебалет в темно-зеленых нарядах. С первыми звуками симфонического оркестра артисты оживают, словно после долгого сна, и синхронно исполняют выразительный танец ночного леса, безмолвного и таинственного, как затонувшая тысячелетия назад цивилизация. Кордебалет долго кружится по сцене опавшей листвой, слаженность и точность движений артистов завораживает и не отпускает. Высокие ноты фортепиано пронзают зал, и артисты вдруг перемешиваются и разбегаются в стороны, подхваченные холодным порывистым ветром.

Обстановка накаляется, и под громкий низкий пассаж контрабаса на сцену вылетают из-за кулис дикие черные вороны. Они исполняют па-де-катр с утрированной жестикуляцией, резкостью и ускорением, стараясь внушить страх и предупредить об опасностях волшебного леса. Вороны вихрем проносятся по сцене, то одновременно совершая пируэты, стремительные хлесткие фуэте, то подпрыгивая ввысь, исполняя элевации и устремляясь к черному беззвездному небу. Они — охранники, судьи и палачи, чьи сильные крылья способны нанести смертельный удар любому, кто попадется им на пути. Их вера в собственную непобедимость околдовывает, страх смешивается с восхищением, и, когда вороны скрываются, мир без них уже не тот, что прежде.

Под легкое звучание скрипки и флейты луна сменяется ранним утренним солнцем, вся сцена медленно светлеет, и даже высокие деревья кажутся теперь умиротворенными. Их длинные ветви плавно покачиваются в па балансе и тянутся к ласковым лучам, которые освещают мирно спящую Литтл, свернувшуюся клубочком в светло-голубой пачке на голой земле. Она укрывается от непослушных лучей, но они настойчиво будят ее и заставляют открыть сияющие глаза и взглянуть на дивную картину природы.

Литтл осторожно садится и с неподдельным интересом озирается, видит окружающие ее деревья и понимает, что оказалась вовсе не там, где засыпала. Испуганная, она становится на полупальцы и исполняет десяток пируэтов в надежде, что, кружась, вернется в свою постель, но лес никуда не исчезает и все также приветственно машет ей после нескольких вращений ан дедан. Маленькими несмелыми шажками па-де-бурре Литтл движется по лесной поляне, устремляя взгляд и руки в манящую даль, словно желает почувствовать спасение от проглотившего ее леса, но не находит его даже тогда, когда произнесены молитвы.

Новая волна страха толкает Литтл в жете антрелясе к зеленым ветвям, и перекидными прыжками одинокая девушка движется сквозь деревья, еще больше запутываясь и теряясь в бесконечном лабиринте. Ее танец долог, труден и замысловат, каждое движение точно, резко и остро, ведь Литтл торопится на свободу, но ее спешка не оправдывается, и на встревоженном лице кричит безысходность.

Литтл падает духом, и прежде чем погрузиться в глубокую печаль о кончине своей судьбы, она последний раз прыгает в па-де-ша и опускается на колени в безмолвных рыданиях.

Судьба никогда не щадила юную Литтл. Ей приходилось трудиться не покладая рук, ухаживать за больной матерью, сталкиваться с предательством, ложью и злобой и едва сводить концы с концами в мире, который отвергал ее и насмехался над девичьей мягкостью, отзывчивостью и добродушием. Однажды у нее был жених, но он разбил ей сердце на тысячу кровавых осколков, и с тех пор Литтл не помнит, что такое радость.

Фортепианная музыка разливается беспокойным морем, и перед Литтл мелькают печальные картины из ее недолгой, но тяжелой жизни. Воспоминания хватают и уносят ее, однако неожиданно Литтл понимает, что она ведь обладает удивительной волей, которая помогала пробираться через мучительные невзгоды. Литтл вдруг осознает, что у нее нет права сдаться прямо сейчас, она не может подвести близких и себя саму.

Она должна найти выход.

И как только Литтл становится в изысканный аттитюд, к ней спускаются с ветвей прекрасные сойки с ярким оперением и зовут готовую к новой борьбе Литтл за собой. Исполняя резвые прыжки па-де-сизо, сойки кружатся вокруг своей гостьи, восхваляют ее утонченное очарование, а Литтл лишь скромно улыбается и тянется к птицам, как к родным сестрам. Сойки вдохновляют ее своей жизнерадостностью и чудным танцем, который еще больше убеждает Литтл, что она не смеет опускать руки, ведь ее путь еще не окончен. Она побежит за веселыми птицами, доверится их глубинным знаниям, и они помогут ей выбраться из беспощадной клетки.

А если нет, Литтл сломает клетку.

***

— Стоп! — Уильям поднял руку, и бодрая музыка фортепиано сразу же оборвалась. За годы работы молчаливый Энди привык, что на репетициях композиция длится в среднем одну минуту, и его просят резко остановиться, а потом начать играть заново чаще, чем он доходит до середины. Таков удел музыкантов, которые работают с принципиальными хореографами, готовыми исправлять каждую ошибку недалеких артистов, и Уильям Марло был как раз из тех, кто не прощал погрешности и требовал моментального исправления.

Когда в зале повисла тишина, Уильям не позволил долго ею наслаждаться:

— Ивонн, что ты сегодня ела?

Танцовщица озадаченно посмотрела на явно недовольного ее танцем хореографа и не поняла, действительно ли ей нужно отвечать. Делиться подробностями своего питания, тем более при всех, желания у Ивонн не было. Она знала, что другие думают о ней всякие мерзости, мол, она сидит на жесточайших диетах, питается парами горошин и пьет только минеральную воду. Но как бы ей не хотелось объяснить, что все у нее в порядке, убеждать труппу в своей нормальности казалось еще более глупым, будто ее заботит их мнение и она нуждается в их одобрении. Здесь никто не знал сострадания, и Ивонн Барруа считала, что лучше просто игнорировать любые сплетни вместо того, чтобы носиться за коллегами и умолять поверить в ее правду.

Уильям скрестил руки на груди и терпеливо ждал ответ. Остальные с хитринкой в глазах переглядывались в ожидании чужого провала. Ивонн же смотрела своими серо-зелеными глазами на хореографа и молчала. Она вытащила из заплетенных волос карамельную прядь и теперь накручивала ее на палец, представляя, что закручивает в неразрывное кольцо громкий позыв расплакаться. У нее не было права плакать, и Ивонн убеждала себя, что Уильям не собирается разнести ее танец в пух и прах. Однако на ее веснушчатом лице эмоции проступали сильнее, чем того хотелось, и Уильям добавил:

— Не надо так пугаться, это обычный вопрос.

— Овсянку. У меня из-за температуры аппетит не очень, — прошептала Ивонн. Одну репетицию она уже пропустила и больше не собиралась пропадать дома, пока другие разучивают вариации и пробивают себе путь к ролям.

— Густую или водянистую?

— Не знаю.

— Мне кажется, водянистую, потому что танцуешь ты именно так.

— А есть связь? — серьезно спросил Юки. Он стоял возле зеркала и наблюдал за переволновавшейся Ивонн, воплощающей своим внешним видом идею маленького легкого перышка. Она была довольно приятным человеком, даже милой, когда не ныла о несправедливости, как, впрочем, и все тут, даже он сам, но танцевала посредственно, и ей давно нужно было взять себя в руки, особенно если она хотела получить роль Литтл.

— Конечно, вы же знаете поговорку. Ты то, что ты ешь.

— А если я ничего не ем? — усмехнулась Майя и прошлась долгим взглядом по Ивонн, подчеркивая, что речь вообще-то идет о ней. Француженка, которая больше курила и вздыхала, что ее не замечают, чем старалась улучшить свое никуда не годное мастерство, забавляла Майю, и Уэллс не могла дождаться, когда Уильям прекратит этот бессмысленный цирк и отправит бесхребетную Ивонн обратно в кордебалет. Давать ей шанс продемонстрировать первые вариации Литтл было явно не лучшим решением, и ему уже пора было это понять.

— Советую есть побольше фруктов, красных и оранжевых, возможно, они добавят тебе сочности и энергии, — Уильям не шутил, и от этого Ивонн смущалась еще больше.

— Я могу повторить? — неуверенно спросила Барруа дрожащим голосом. Она хотела доказать, что способна хорошо танцевать и без разноцветных фруктов.

— А ты действительно можешь? По-моему, тебе лучше отдохнуть. Аманда! Твоя очередь, — Уильям обернулся к зеркалам, где на полу сидели и растягивались потенциальные участники вступления постановки, и поискал глазами следующую жертву. Сегодня он собирался критиковать всех. Как и во все последующие дни, потому что результат он ожидал от своих марионеток исключительный.

Аманда поднялась и поторопилась в середину зала. Ивонн же выбежала, прихватив свою сумку. Дверью она не хлопнула, хотя ей очень хотелось.

— Пошла закупаться яблоками, — Майя расплылась в зловещей улыбке.

— Сначала только выкурит пачку или две, — усмехнулась и Николь, за которой уже закрепили роль одной из соек, чем та очень гордилась.

— Вы ничем не лучше ее, — Дакота встряла в беседу. Она вновь и вновь повторяла вариации чуть поодаль, но их противные шуточки, отдающие чем-то болотным, хорошо слышала.

— Но ты зато лучше, да? — Майя скривилась, будто разговаривать с Дакотой доставляло ее физическую боль.

— Да, но я не позволяю себе такой подлости.

Уэллс раскрыла рот, чтобы напомнить Этвуд все те подлости, что та провернула с ней за три года, но потом передумала: слишком много свидетелей тогда узнают постыдные подробности о скверном падении Майи с Олимпа, о которых та предпочла бы забыть. Только вот воспоминания бились в ее сознании, как сумасшедшие, и никуда не собирались уходить даже под прицелом.

— Уильям, я еще нужна здесь? — Дакота позвала хореографа, но тот был увлечен танцем Аманды, точнее, ее грубыми ошибками и недостаточной живостью, поэтому лишь махнул головой. Балерина выполнила всё, что от нее требовалось, и на время могла заняться другими делами.

Послеобеденная репетиция начнется только через три часа, и Этвуд решила поискать раздосадованную Ивонн и предложить ей вместе перекусить. Она сначала подумала дождаться Тео с его плановой репетиции и как обычно провести перерыв с другом, но потом поняла, что по-настоящему хочет утешить Ивонн, хоть и знала, что ее утешения не подарят бедняжке партию Литтл.

Литтл была предназначена Дакоте, и Этвуд окончательно убедилась в этом, когда самой первой продемонстрировала все идеально выученные и искусно исполненные вариации антре, тем самым задав остальным танцовщицам планку, до которой ни одна из них не могла дотянуться.

Когда Дакота пришла к гримеркам, где проход почти не освещался благодаря надуманной экономии света, и уже собралась заглянуть в одну из них, из-за угла выглянул Винсент в мягком халате поверх танцевальной формы и с обручем в виде кошачьих ушек на голове. В руках он держал термокружку, и всё в этой ситуации говорило о том, что танцевать Глайд не торопится, хотя прошло уже два часа с начала первой репетиции.

— Ты чего здесь? — не смогла скрыть любопытство Дакота и махнула в сторону старинных красных кресел, где танцовщики Портенума постоянно делились переживаниями либо же выясняли отношения.

Винсент уселся и, зевнув, ответил сухим голосом:

— Пришел на работу и уснул.

— И никто не разбудил?

— Какое кому дело.

— А чего уснул-то?

— Ночью поспал только четыре часа.

Дакота ахнула. Свой организм она бы в жизни не решилась так мучать. Здоровое питание и здоровый сон помогали ей поддерживать красоту тела и лица.

— Что-то случилось? — Дакота добавила в вопрос беспокойные нотки.

— Шесть пинт пива и танцы до утра.

— Опять пил? Винс, ты же так расклеишься даже до двадцати семи.

— Уже расклеился, как видишь.

Такое наплевательское отношение к своему существованию до ужаса пугало. Дакота не представляла, как можно пускать жизнь на самотек, перед ней всегда стояли масштабные цели, которых срочно нужно было добиться. Впадала она в отчаяние только тогда, когда мечты не сбывались, а это случалось редко, ведь у нее имелся талант, упорство и деньги.

— Знаешь, тебе пора взять свою жизнь в руки.

— В свои руки? Ну уж нет, обойдусь. Могу отдать ее в твои руки, если тебя и правда это заботит. Лично мне уже без разницы.

Винсент сделал глоток из кружки и плотнее запахнул свой темно-синий халат, будто вдруг почувствовал холод. В действительности же он не чувствовал ничего. Каждый раз после ночного загула следующий день проходил для Глайда в тумане, вся его бодрость потухала, оставался только невеселый юмор, от которого остальные предпочли бы избавить себя. Выслушивать жалобы еще и от Винсента труппа не желала, у всех хватало своих проблем. Однако в этот раз Дакота пришла в Портенум настолько счастливой из-за появления в своей жизни Литтл, что была готова одарить счастьем и других артистов, даже если это счастье заключалось в обыкновенном разговоре по душам.

— Винс, почему ты так говоришь?

— Потому что родители, как ты знаешь, долго держали мою жизнь в своих руках и творили с ней всякие извращения, а когда отдали мне ее обратно, выпотрошенную, как курицу, то было уже поздно, я научился и привык обходиться без нее. Так что теперь мне незачем ее беречь, и я делаю всё что угодно, не переживая о последствиях.

Разговор свернул на самую скользкую дорожку, на родителей Винсента, которые с детства лепили из сына будущего премьера балета, хотя тот никогда не тянулся к танцевальному искусству. Винсент не мог простить семье того, что они бездушно провернули с ним, и каждый раз, оказываясь в неустойчивом положении, начинал вслух вспоминать и ненавидеть родню, как это обычно делают по пьяни с бывшими.

— Если ты не хочешь заниматься балетом, то уйди из театра, — таково было мнение Дакоты, и она не раз говорила это Глайду.

— И что я буду делать? — всегда отвечал тот. — Я же ничего больше не умею. Пока я не пойму, как зарабатывать другим способом, мне придется торчать в этой помойке.

Дакота ничего не ответила. Винсент вдруг оскалился:

— Знаешь, ты такая наивная. Думаешь, будто все живут счастливо-богато просто потому, что у самой нет никаких проблем. Безлимитный счет, прекрасные отношения с людьми, все сольные партии — сказка, а не жизнь. Разочарования в твоем мире не случаются.

Такое абсурдно лживое заявление моментально подняло Этвуд на ноги. Вся интимность беседы исчезла как по щелчку, и теперь Дакота глядела на сонного и безобразного Глайда без капли сочувствия. Зря она вообще проявила внимание к нему, в театре лучше думать только о себе.

— Если я не треплюсь с похмелья, это не значит, что у меня всегда всё хорошо.

— У тебя даже похмелья не бывает, принцесса ты наша.

Винсент тоже поднялся. Его ждала скучная репетиция, и как бы сильно Глайд ей не противился, все-таки он должен был попасть хотя бы на последние полчаса, чтобы окончательно не разозлить репетитора.

Когда мрачный коридор опустел, Дакота глубоко вздохнула и выдохнула. Ей приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы сохранять душевное равновесие в Портенуме. Она любила театр как идею, но реальность постоянно сводила ее с ума, и Дакота уже с трудом поддерживала свою известную безупречность. Иногда ей казалось, что в ее резервуаре стабильности оставалась лишь одна крохотная капля, и, когда эта капля исчезнет, всё внутри Дакоты рухнет, и из-под громадных обломков выберется кто-то другой, уродливый и жалкий, как и большинство людей.

Настроение заметно испортилось. Ни о какой Ивонн думать уже не хотелось, и Дакота не думала. Она отправилась в собственную гримерку, где собиралась почитать на твердом диване глупую книгу из пыльной стопки под столом, оставленной кем-то из прошлых обитателей.

Свою небольшую комнату Дакота ни с кем не делила с начала сезона: ее соседка по гримерке летом ушла из театра, а другие коллеги не особо рвались объединиться с ненавистной им Этвуд, что Дакоте играло только на руку, и она чувствовала себя полноправной владелицей потрепанного убежища, где половину пространства занимал диван со шкафом, а вторую половину — два огромных стола с зеркалами и многочисленными выдвижными ящиками. Дакота всегда считала себя человеком крайне организованным, однако творческий беспорядок в гримерке выдавал ее: повсюду валялась повседневная одежда, танцевальная форма, костюмы для выступлений; на обоих столах лежали не только расчески, косметика и украшения, но и немытые чашки, контейнеры от еды, раскрытые пачки шоколадного печенья, пуанты, монеты; на полу в разных местах стояли высокие фикусы, которые Дакота лично притащила, чтобы поддерживать кислород в гримерке; на стенах висели распечатанные фотографии и вдохновляющие картинки, но больше всего внимание привлекал огромный постер «Черного лебедя». Фильм много значил для Дакоты с тех самых пор, как она его впервые посмотрела, ведь она, как и Нина, стремилась к совершенству и была на все готова ради достижения своей цели.

— Что у нас тут имеется? — Дакота села на пол, укутавшись пледом для уюта, и принялась разбирать чужие книги. — «Повелитель мух», «Миссис Дэллоуэй», «Черный принц», «Коллекционер», «Смерть героя», «Заводной апельсин». Стопка несчастного студента английской литературы.

В итоге Дакота остановилась на романе Вирджинии Вулф, потому что, во-первых, хотела таким жестом поддержать женщин как писательниц, а во-вторых, ей нравилось имя Вирджиния, и она даже не раз говорила об этом их хореографу Вирджинии Клауд, поставившей в театре «Маленького принца» и «Золушку».

Дакота включила электрический чайник, насыпала кофе в последнюю чистую чашку и разместилась с книгой на диване. Она уже открыла первую главу и приготовилась погрузиться в чужой поток сознания, как вдруг заметила на другом конце дивана, среди милых декоративных подушек, маленький золотистый блокнот. Раньше он здесь точно не лежал, ведь в хаосе своих вещей Дакота отлично разбиралась, и поэтому неожиданная находка удивила балерину. Она пролистала неизвестный блокнот и поняла, что держит в руках чей-то скетчбук, где на каждой странице красовались всевозможные наброски карандашом: фрукты, лица, животные, вещи, пейзажи, здания. Кто бы всё это не рисовал, Дакота не сомневалась, что владелец блокнота одержим своим делом и готов превращать действительность в живопись в любую секунду. Этого повода Дакоте Этвуд хватило, чтобы начать уважать таинственного художника.

Однако, как скетчбук оказался в ее гримерке, Дакоте еще предстояло узнать. Она внимательно осмотрела комнату в поисках других незнакомых ей вещей и обнаружила подозрительную бордовую спортивную сумку в темном углу.

— Интересно, — протянула Дакота и отложила книгу, так и не начав читать.

Она подошла к шкафу и с любопытством заглянула внутрь. На всех вешалках висела ее одежда, а на нижней полке стояла ее обувь, но Дакота чувствовала неладное.

Или кто-то случайно, а может, целенаправленно заглянул к ней в гримерку и забыл здесь свои вещи, или же у них в труппе на самом деле появилась новая танцовщица.

— Очень интересно, — снова произнесла Дакота вслух и закрыла дверцы шкафа.

Как раз в этот момент закипел чайник, и Дакота переключилась на кофе, хотя ее мысли все еще кружились вокруг вероятной соседки, о которой ее никто даже не предупредил, словно Дакота со своими привилегиями ведущей солистки ничего не значила.

Пока она размышляла о вероятных изменениях в их труппе и помешивала ложкой сахар в чашке, в дверь постучали, и не успела балерина ответить, как в гримерке появился довольный, но явно уставший после репетиции Теодор. Он помахал ей рукой в знак приветствия и с выдохом облегчения упал на диван.

— Будешь? Вода только закипела, — Дакота кивнула на банку кофе.

— Я лишь на минуту заглянул, еще к себе даже не заходил, — Норман указал на свою спортивную футболку и штаны, в которых занимался.

— Значит, не будешь?

Теодор немного подумал о перспективе провести десять минут с подругой и ответил:

— Ладно, давай.

Дакота улыбнулась.

— Тогда помой себе чашку.

— Как гостеприимно с твоей стороны. Мы когда пойдем обедать? Я сегодня по-особенному голоден.

— Чуть позже, я только сначала разберусь, кого мне подсунули.

— Куда подсунули?

— Да вот сюда, — Дакота взмахнула рукой. — Видишь блокнот? Он не мой.

Теодор сначала кое-как отмыл налет на чашке, а затем взял симпатичный золотистый блокнот и тоже пролистал его, чуть медленнее и внимательнее.

— Ого, здесь есть твой туалетный столик. Такие же вазы с цветами.

Дакота пригляделась и поняла, что Тео прав: три букета красных роз у зеркала были явно нарисованы сегодня прямо в гримерке.

— Я сразу поняла, что она без рисования жить не может.

— Почему в твоем голосе не слышно дружелюбия?

— У меня украли одиночество. Разве я могу радоваться?

— Да ладно, может, она милашка.

— Еще хуже. Одна милашка сегодня чуть не разревелась на репетиции, а другие смеялись над ней. Меня чуть не вырвало от отвращения.

— Ты про Ивонн?

— Уже знаешь?

— Нет, это просто логично.

Дакота ухмыльнулась. Репутация Ивонн Барруа опережала ее саму.

Балерина села рядом с Теодором, сбросила взволновавший ее блокнот на пол и с улыбкой посмотрела на своего единственного настоящего друга в театре. Она обожала доброго, честного, понимающего Тео, а он обожал ее, импульсивную, бесстрашную, оригинальную, и их взаимоотношения, основанные на доверии и уважении, длились уже очень долго, еще с тех дней, когда они учились в знаменитой балетной школе в центре города, куда попадали не только самые способные ученики, но в первую очередь те, чьи семьи могли оплачивать дорогостоящее обучение.

Родители Тео владели серьезным бизнесом в сфере программного обеспечения, и он никогда не знал финансовых ограничений, хоть и не пользовался всеми возможностями своего кошелька, потому что парень он по своей натуре был простой и даже сейчас жил в обыкновенной квартире, довольно крупной, однако все-таки не в собственном доме, куда Дакота перебралась сразу же, как только достигла совершеннолетия.

Отец Дакоты занимал должность финансового директора в крупной автомобильной компании, а ее мать работала скульптором-фрилансером, однако она чаще творила искусство для себя, чем для других, потому что у нее имелось приличное наследство. Брат матери, граф Денби, всегда поддерживал свою любимую племянницу во всех начинаниях и с радостью вкладывал деньги в балетную школу, чтобы наверняка обеспечить Дакоте счастливое пребывание и успех, хотя та не сомневалась, что и сама смогла бы достигнуть высот, потому что была рождена для балета. И балета не в затерянном Портенуме, а для огромной сцены, может, даже той, что находится в Париже, и танцовщица часто об этом думала и гадала, как же ей поскорее перейти на следующую ступеньку своего величия и славы.

За пятнадцать лет дружбы Теодор научился иногда угадывать мысли Дакоты, и сейчас, пока они сидели напротив друг друга и пили крепкий кофе, набираясь сил после первой репетиции, он почувствовал, о чем там задумалась.

— Чуть не забыл! — спохватился Теодор и одним глотком опустошил чашку. — Я же с новостями пришел. Сейчас такое расскажу, ты обалдеешь.

— Выкладывай.

— Мне Винс только что сказал, а ему сказал вчера в клубе какой-то парень из труппы, что Уильям не просто так волнуется из-за нового балета…

— Естественно, — перебила Дакота. — Он вечность ждал, чтобы его поставить.

— Да подожди, не только в этом дело. Винс говорит, что легенда о колдунье должна быть идеальной еще и потому, что на премьеру придет сама Одри Эддингтон. Ты можешь в это поверить? — глаза Теодора засверкали от радости.

Произнесенное имя в новой истории балета считалось священным, поэтому Дакота даже не сразу нашлась с ответом.

Амбициозная, уверенная и красивая, несмотря на то, что ей было уже за пятьдесят, Одри Эддингтон руководила Королевским балетом последние десять лет, и при ней и без того известный на весь мир балет прославился еще больше, потому что она стремилась удивлять зрителей, а не держалась за традиции, как их Габриэлла Пейдж, которую давно нужно было сместить и заменить Уильямом Марло, к чему тот, впрочем, откровенно стремился.

Если Одри Эддингтон решила посетить Портенум, то явно не из-за желания приятно провести вечер, для этого она могла выбрать миллион других способов. Она собиралась найти здесь самых лучших артистов и вытянуть их из пучины неизвестности, дать им возможность проявить себя в театре, где билеты на каждый балет разбирают за полгода. Дакота не просто догадывалась об истинных планах легендарной женщины, она нисколько не сомневалась в своей правоте.

Мольбы были услышаны. Теперь Одри Эддингтон придет к Дакоте и протянет ей свою руку, чтобы заслуженно возвысить балерину Портенума.

— Это же не просто слухи? — в миг брови Дакоты сошлись, и лицо приняло серьезный вид.

— Вообще-то я бы назвал это слухами, потому что источник довольно сомнительный. Винс даже имени того парня не помнит, говорит, имя на «М». Вот настолько ему безразличны коллеги.

Дакота нахмурилась еще больше.

— Я с ним говорила сегодня, и он не упомянул Одри.

— Может, забыл.

— Или просто решил скрыть, будто я не узнаю. Мы с ним вроде как поругались.

— Почему?

— Да так, ерунда. Нам бы лучше поговорить с тем парнем и узнать подробности. В труппе есть Майкл и Мэтт, так что это кто-то из них.

— Не представляю, где кто-то из кордебалета мог услышать информацию о планах худрука Королевского.

— Этот вопрос надо задать в первую очередь.

— Вряд ли это Майкл, он бы с Винсом пить не пошел.

— Почему?

— Он же женат. И у него есть дети. Хоть у кого-то из нас.

Дакота улыбнулась. Если бы Винсент того захотел, то потащил бы с собой в клуб даже женатого мужчину, но Майкл со своими рыжеватыми волосами и расплывчатыми чертами лица в принципе вряд ли бы заинтересовался подобным. В таком случае ставить нужно было на сурового Мэтта, на десяток старше юного артиста.

— И все-таки я надеюсь, что нас не обманули, — сказал Теодор. — Одри — волшебный ключ к успеху. Хотел бы я, чтобы она выбрала нас.

— Не думаю, что она собирается перетащить на свою сторону весь Портенум. Выберет кого-то одного.

— Тебя? — улыбнулся Теодор.

Дакота ни капли не изменяла себе. Она еще ни одного дня не притворялась, что ее ценность мала, наоборот, она всегда подчеркивала свою значимость, и то, с какой чистой убежденностью Дакота говорила об этом другим, заставляло верить ее словам.

— Согласись, вариантов мало.

— Что насчет Майи? Твоя главная соперница.

— Майя скоро сломается от зависти, боюсь, ее однажды даже из Портенума выгонят.

— Когда мы пришли, она блистала. Не знаю, как ты уничтожила ее, но это произвело впечатление на всех, поверь мне, — Теодор снова посмотрел на подругу с восхищением.

— У меня есть свои методы, — загадочно ответила Дакота и рассмеялась. — Ладно, иди, я хотела почитать. В полвторого встретимся у входа, пойдем в кафе.

Теодор послушно поднялся и поставил чашку на стол рядом с парой новых пуантов.

— И насчет твоей новой соседки… Не заглатывай ее целиком, хорошо?

— Посмотрим на мой аппетит.

Теодор снова помахал рукой, теперь уже на прощание, и вышел в громкий коридор, где туда-сюда сновали артисты после репетиции. Дакота сразу же закрыла за ним дверь на ключ. Оставшись наедине с собой, она впервые осознала, как громко и быстро бьется ее сердце из-за полученных новостей.

Она каждый день просила вселенную дать ей шанс. Возможность. Перспективу. И вот сначала у Дакоты появилась славная Литтл, а теперь еще ее ждала встреча с великой Одри Эддингтон.

Неужели все мечты станут явью?

В памяти всплыл неприятный разговор с Глайдом. Он обвинил ее в том, что у нее идеальная жизнь, а она не согласилась, потому что на самом деле считала, что до рая, который виделся Винсенту, ей еще далеко, к тому же она отлично помнила все те слабости, которым тайно поддавалась в недалеком прошлом. Но вдруг ее тихие страдания готовы прекратиться? Вдруг новая жизнь стоит у самого порога?

Дакота подошла к запачканному помадой зеркалу и посмотрела на свое отражение. Привлекательная девушка с большими горящими глазами смотрела на Дакоту. Выглядела ли эта девушка как балерина Королевского балета? Походила ли она на звезду мирового масштаба?

Взгляд упал на новые, не познавшие жестокости пуанты. Дакота еще не успела пришить к ним молочного цвета ленты и решила, что займется этим уже на следующей репетиции во время перерыва.

Она вернулась на диван и взяла брошенную книгу. Если поток сознания Вирджинии Вулф не скроет ее собственный, то у Дакоты появятся вопросы к литературе.

Невинный блокнот на полу раздражающе перетягивал внимание на себя. Дакота не выдержала и вырвала страницу с незамысловатым рисунком своего столика. Спрятав помятый листок в карман, она приступила к чтению.

***

К началу второй репетиции об Одри Эддингтон знала уже вся труппа. Слухи разнеслись молниеносно между артистами, и за каждой дверью, в каждом углу говорили только о неподражаемом худруке Королевского балета, о котором можно было только мечтать и плакать.

Если до этого момента «Легенда о лесной колдунье» еще могла кого-то смущать, теперь же новая постановка виделась всем танцовщикам даром, отправленным в их театр прямо с небес по облакам.

Уже никто не сомневался: если хочешь запомниться Эддингтон, нужно получить сольную партию и как можно дольше продержаться на сцене. Главное — выделиться, и артисты труппы сгорали от желания узнать, какие еще важные герои запланированы у Уильяма Марло.

В танцевальном зале стояла непривычная суматоха. Обычно вялых и по большей части печальных танцовщиков сейчас же было не остановить, и они обсуждали новости между собой, а когда заходил кто-то новый, то сразу же повторяли всю беседу заново, просвещая тех, кто не знал всех подробностей, вероятно, надуманных, но все-таки всплывших на поверхности скромной жизни труппы.

Больше всего обступили Мэтта, главного виновника торжества. Он клялся, что уже не помнит, откуда узнал о планах Эддингтон, мол, у него так много знакомых, что невозможно держать в голове разговоры с каждым из них. Никто ему не верил, но Мэтта это не заботило. Он пытался вырваться из ловушки, но едва ли у него это получалось.

Задумчивый Юки разминался в компании Ивонн, с трудом вернувшей себе радостный вид после первой репетиции, и некоторое время они не говорили друг с другом, как вдруг из Юки мощной волной выплеснулись ранее спрятанные эмоции и целиком обдали тихую Ивонн:

— Все так копошатся и переживают. Верят, что у них есть шансы выбиться из толпы. И ведь они и правда есть, потому что впереди еще целый спектакль, там может быть еще десяток сольных партий. А мне уже вручили па-де-катр и сказали, будь здоров. Марло меня терпеть не может. Я чувствую это на всех возможных уровнях. А ведь я даже не знаю, чем заслужил такую милость.

Ивонн отреагировала сразу же:

— А мне кажется, что он ненавидит как раз меня, всех остальных же любит, как лучших друзей.

— Тебе хотя бы он дал шанс. Меня и не думал рассматривать на роль возлюбленного или еще кого-нибудь значимого.

Ивонн ненадолго задумалась, а потом, понизив голос, сказала:

— Думаю, он просто хотел посмеяться надо мной. Когда придет, скажет, что шутка удалась, и я могу спокойно возвращаться туда, где мне самое место.

Юки мельком взглянул на Ивонн. Она тянулась на полупальцах ввысь к воображаемому солнцу и по-детски улыбалась, словно ничего страшного и не произошло, хотя Юки прекрасно знал, что Барруа сейчас чувствует.

Ивонн, продолжая совершенствовать свою изысканность, добавила:

— А смысл нам жаловаться, если соло при любом раскладе достанется Дакоте, Майи и Людвигу. Возможно, еще Теодору. И никому другому. Никому.

— Портенум… — выдохнул Като, и его вдох мог разрушить стены, если бы того пожелал. — Здесь вообще не продвинуться по затвердевшей иерархии.

— Ты давно выступал перед Габриэллой? — спросила Ивонн и сама задумалась над своим вопросом. Она представляла несколько вариаций на показе, называемом артистами «Из грязи в князи», прошлой зимой, но впечатления на комиссию не произвела, и никто не предложил ее на роль Джульетты, а Габриэлла даже прямо спросила, с чего это вдруг Ивонн решила, что способна на большее.

— Впервые я почувствовал ярость в апреле, — сказал безрадостный Юки и трагично замолчал. Он сделал несколько глотков воды и вернулся к упражнениям.

— Всё прошло настолько плохо? — Ивонн не верила, что чье-то выступление могло оказаться хуже ее собственного.

— Полный провал. Пока готовился, вообще не волновался, но как только начал выступать, всё пошло наперекосяк. Меня остановили и спросили, всё ли у меня в порядке, предложили пойти домой, и прозвучало это так, будто меня выгоняют навсегда.

— Мы такие несчастные, — прошептала Ивонн, и с ее губ сорвалась усмешка. — Это даже забавно.

— Не особо.

— Пойдешь сегодня с нами в паб? Винсент прослышал о моем крахе и решил меня таким образом поддержать.

— Кто еще будет?

Ивонн призадумалась.

— Возможно, Теодор и, возможно, Дакота, если помирится с Винсом, они там вроде поссорились.

— Пожалуй, откажусь. Слишком много людей, — Юки не любил большие компании, и под большими компаниями он имел в виду абсолютно любую. Волк-одиночка, как он иногда о себе думал, хотя другие считали его одиночкой примитивного характера.

— А со мной пойдешь? — выдала Ивонн и сразу же пожалела о своих словах.

Юки в непонимании уставился на танцовщицу, и Ивонн поскорее села на продольный шпагат, чтобы избежать зрительного контакта.

— Хочешь отпраздновать нашу обоюдную профессиональную непригодность?

— Смотри, — Ивонн неожиданно подняла палец и без стеснения куда-то им указала.

Юки посмотрел. И увидел.

Позади всех, старательно не привлекая внимания, кружилась на одной ноге незнакомая девушка невысокого роста со светлыми волосами, заплетенными в аккуратную гульку. Ее белые лосины, купальник и тонкая юбка из шифона выдавали в незнакомке еще неостывшую выпускницу балетной школы, отчего наблюдать за невинным существом становилось даже интереснее. Лицо танцовщицы оставалось сосредоточенным каждую секунду вращения, сильные напряженные мышцы с покорностью исполняли задуманное, и она совершала превосходные пируэты для себя самой снова и снова, будто решила вовсе не останавливаться.

— Тридцать три… — завороженно прошептала Ивонн и поднялась со шпагата.

— Сейчас сорок будет, — сказал Юки. Он тоже не спускал с необычной блондинки взгляд.

Незнакомка и правда сделала сороковой поворот и остановилась. Не потому, что сбилась или устала, а просто потому, что так ей захотелось. Она собиралась сделать сорок пируэтов и сделала их. Ивонн и Юки отчетливо это видели по ее спокойному лицу.

Девушка сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, замерла, а потом вдруг начала танцевать последнюю вариацию Литтл в антре, и двигалась она настолько уверенно и красиво, словно всю жизнь танцевала эти движения.

— Кто она? Почему она знает партию Литтл? — Ивонн моментально растерялась. То, что она сейчас видела перед собой, совершенно сбивало ее с толку.

Юки не мог ей ответить. Никто не мог. Чем дольше незнакомка танцевала, отдавшись чувствам и не замечая ничего вокруг, тем больше взглядов к себе приковывала, и вскоре в зале воцарилась абсолютная тишина.

— Браво! Браво! Я показал тебе вариации поздно вечером, а ты уже танцуешь лучше некуда. И этот блеск в глазах! Боже, давно я такого не видел, — Уильям Марло появился из ниоткуда и теперь нахваливал танцовщицу, готовый аплодировать, как безумный поклонник.

Другой бы на ее месте остановился, смущенно заулыбался и рассыпался в благодарностях, но эта танцовщица ни на миг не дрогнула от сладких слов Уильяма и завершила вариацию до конца. Только после этого она посмотрела на хореографа и улыбнулась ему, и на лице ее не было ни капли гордыни или тщеславия, лишь искренняя благодарность за комплимент.

— Итак, народ, знакомьтесь с нашей новой артисткой, которую мы с Габриэллой выбрали на комиссии. Флоренс Мидоу. Прямиком из атмосферного Эдинбурга. Да? Я же не ошибся? — Уильям с испугом посмотрел на Флоренс, будто действительно боялся ее обидеть.

— Всё верно, — улыбнулась та. — Я в этом году окончила балетную школу, и сюда меня направил директор.

— А мы тебе устроили, как говорится, собеседование и с радостью одобрили твою кандидатуру. В общем, да, — Уильям обвел взглядом молчаливую труппу. — Новое лицо, прошу любить и жаловать.

Прозвучало нелепо, потому что тех, кто в первый же день работы танцует партию Литтл, любить и жаловать довольно трудно.

— Не могу поверить, еще одна малолетка, — Майя закатила глаза и отвернулась от Флоренс. Видеть это пышущее невинностью лицо было невыносимо.

— Почему малолетка? Ей как минимум двадцать один, — сказал Людвиг, который оказался рядом.

— А ты что тут делаешь? — Майя окинула Ханссона неодобрительным взглядом. — Разве у тебя нет своей репетиции?

— А что? Нельзя уже к вам заглянуть на минутку? Всё равно я скоро присоединюсь.

Уэллс снова закатила глаза и отошла от Людвига. Его компания мало кому нравилась.

— Ханссон, ты что тут забыл? — теперь уже и хореограф заметил Людвига, пробравшегося в зал, где репетировали легенду. — Твое время еще не пришло.

— А когда придет? Когда там нужно будет разбивать сердце?

Уильям Марло скрестил руки на груди. Его любимый жест, означающий недовольство.

— Могу тебя сейчас поставить в кордебалет, потанцуешь с нами, раз так хочется.

— Обойдусь, спасибо, — Людвиг аж скривился от такого предложения и мельком глянул на кучку танцовщиков кордебалета. Все они ему казались ужасно несчастными.

Когда он вышел из зала, то столкнулся в коридоре с Дакотой и Теодором, которые так заболтались во время обеда, что потеряли счет времени и теперь опаздывали на репетицию.

— О, вы всё пропустили! — рассмеялся Ханссон и приглашающим жестом указал на дверь.

— Ты о чем? — забеспокоилась Дакота. Первым делом она подумала об Одри Эддингтон и решила, что Уильям официально подтвердил слухи.

— Заходи, узнаешь. Потом скажешь мне, точно ли ты лучшая балерина театра.

Дакота хотела ответить на наглость, но Теодор уже затолкнул ее в зал.

— Солнце, это было чудесно. Хочу, чтобы ты еще раз всё повторила, а все остальные внимательно посмотрели, — первое, что услышала Дакота.

Солнце.

Уильям Марло назвал солнцем кого-то, кто не является Дакотой Этвуд.

Раньше такого не случалось.

Никогда.

Солнце в мире одно, и таких же правил придерживались в Портенуме.

— Кто там? Майя? В жизни не поверю, — Дакота бросила на пол все свои вещи и растолкала коллег, собравшихся в кучу, как на долгожданном концерте знаменитого исполнителя.

Люди поддавались с трудом, но у Дакоты была цель, и вскоре она стояла в первом ряду и смотрела на то, что Уильям Марло бездумно и бессердечно обозвал солнцем.

Солнце танцевало. Без музыки и под десятки прикованных взглядов, которые ничего не значили для той, кто мигом перевоплотился в нежную, но сильную духом Литтл, проснувшуюся в загадочном лесу.

Солнце мастерски исполняло все вариации. Солнце ни разу не позволило себе ошибиться. Солнце на самом деле блистало, и внутри Дакоты нарастала буря из той самой последней капли, которую балерина только недавно обнаружила в своем резервуаре.

Последняя капля.

И сейчас она исчезнет.

— Какого черта? Кто эта сука? — сквозь зубы прошипела Дакота и сжала ладони в кулаки, глубоко впиваясь ногтями в мягкую кожу.

— Флоренс Мидоу, — тут же ответила Ивонн. Она почувствовала чудовищные вибрации со стороны Этвуд и даже подумала немного отступить.

— Это шутка, что ли? Откуда она взялась?

— Тебе стоило прийти пораньше.

Дакота стрельнула в Ивонн адским пламенем глаз, и та сразу же рассказала Дакоте всё, что знала сама.

— То есть она приперлась буквально сегодня и уже танцует Литтл? — Дакота начинала трястись. Ей срочно нужно было что-нибудь разбить или кого-то ударить, но она заставляла себя сдерживаться.

— Просто репетирует. Роль пока никому не отдали.

— Так, достаточно. Давай теперь попробуем вместе с лесом. Лес? — Уильям Марло обернулся к танцовщикам, приглашая их присоединиться к вечеринке.

Дакоту Этвуд хореограф даже не заметил. Он махнул Энди, который смиренно ждал указаний, и тот начал играть мелодию сразу, как только танцовщики заняли свои позиции.

Дакота отошла. Она встретилась с сочувствующим взглядом Тео и разозлилась еще больше, хотя не показала этого.

Безупречность.

Она была, есть и будет безупречной.

И никакая гребаная Флоренс Мидоу не займет ее место.

Репетиция продолжилась, словно ничего не изменилось. Уильям Марло руководил процессом, заставляя танцевать то одних, то других, то отдельную партию, то сразу все вместе, то под его личный счет, то под аккомпанемент. Он подбадривал и ругал, смеялся и злился, а все внимательно слушали энергичного хореографа и старались выполнять каждое его требование, потому что в голове у всех танцовщиков крутились два слова. Одри Эддингтон.

Уильям же о худруке Королевского балета не проронил ни слова. Казалось, он не имеет ни малейшего понятия о слухах и работает только во имя искусства, а не внимания авторитетов.

— Майя, больше отчаяния! Мне нужно отчаяние, а не ненависть! Аманда, сильнее выворачивай стопу, ты слишком расслабилась. Дакота, перестань думать, мы не в математическом классе. Чувствуй! Ивонн… Ладно, тут уже ничего не поделать. Флоренс! Очень хорошо! Чуть мягче вот на этом повороте.

Все потенциальные Литтл танцевали вместе, а хореограф смотрел на них, сравнивал, как товар на рынке, думал и передумывал. Некоторых он отбросить мог уже сейчас, но одного кандидата на роль по-прежнему выбрать не мог, потому что боялся совершить ошибку. Роль Литтл должна исполнять не та, кто просто хочет этого больше, но та, кто действительно может проникнуться историей и личностью героини, и пока что Уильям видел, что это могут сделать сразу несколько танцовщиц.

Когда хореограф переключил свое внимание на соек и воронов и попросил всех Литтл немного отдохнуть, танцовщицы разбрелись в разные стороны, предпочитая не оставаться наедине друг с другом.

Сначала Дакота подошла к Теодору, который пришел вместе с подругой на репетицию, чтобы поговорить с Уильямом о предстоящей борьбе за роль между ним и Людвигом, но хореограф казался таким занятым, что отвлекать его Теодор не решался.

— Ты слышал? Я, видите ли, много думаю во время танца. Он слепой, что ли?

Теодор потянулся к Дакоте, чтобы взять ее за руку, но та резко отстранилась. Она боялась, что огонь, который бушует внутри нее, может случайно обжечь других.

— Возьми, — Теодор отдал Дакоте брошенную на пол сумку. — Только, кажется, положить ее некуда.

Дакота обернулась и поняла, что имел в виду Тео. На том самом стуле в углу сидела новенькая и как ни в чем не бывало перевязывала пуанты. Она не видела покосившихся взглядов танцовщиков, которые знали, чем может обернуться такой необдуманный поступок.

— Сука, — снова прошипела Дакота, отыскав идеально подходящее слово для Флоренс Мидоу.

Через мгновение Дакота уже грозно шагала к танцовщице, крепко сжимая свою сумку и челюсти. Ей безумно хотелось избить паршивую девчонку так, чтобы и места живого на ней не осталось.

— Это мой стул, — самым холодным голосом сказала Дакота, когда остановилась напротив озадаченной Флоренс.

— Но здесь…

— Не написано, что он принадлежит мне? Ну-ка встань, я покажу кое-что.

Долю секунды Флоренс колебалась, но потом медленно поднялась, потому что леденящий душу взгляд балерины бил ее прямо под дых. Она знала, что дружба в балете — явление редкое, но не ожидала, что ее возненавидят в театре в первый же день.

Дакота сбросила худи Флоренс и перевернула стул спинкой, чтобы та увидела крупную надпись черным маркером: «Д.Э. №3».

— Я принесла его из своей гримерки.

— Третьей? Так я теперь тоже там, — Флоренс мило улыбнулась.

Слова сразили Дакоту, как удар молнией.

Всё тут же встало на свои места.

Золотистый скетчбук принадлежал Флоренс Мидоу, посягнувшей на роль Литтл и звание фаворитки.

В этот момент внутри Дакоты оборвались последние тонкие нити, связывающие ее с самоконтролем. Она с чувством влепила новенькой звонкую пощечину и крикнула ей прямо в лицо:

— Проваливай отсюда!

Флоренс в ужасе схватилась за вспыхнувшую огнем щеку и замерла, широко раскрыв и без того большие глаза. Она не знала, что ей делать, не знала, как реагировать на безрассудство явно неадекватной танцовщицы. Дать сдачи? Убежать в слезах? В школе ее никогда не били, все ссоры происходили только на словах, но, как оказалось, в реальном мире выживание смешивается с болью.

— Я не ясно выразилась?

Краем глаза Дакота заметила, как остальные танцовщики с интересом наблюдают за глупой разборкой. Хореограф же по-прежнему был увлечен только своим балетом и не обратил никакого внимания на случившееся, хотя, возможно, он лишь умело притворялся.

— Мы вроде еще не познакомились, — сдержанным голосом сказала Мидоу, когда пришла в себя. Она не сводила взгляда с пылающей злостью Дакоты, которая продолжала сжимать в руках стул, как трофей. — Я Флоренс. Из Эдинбурга.

— Мне плевать, — выплюнула Этвуд. Она ждала, когда же новенькая исчезнет из ее поля зрения.

Орехового цвета глаза раздражали Дакоту, закрепленные заколками сливочные волосы выводили из себя, маленький аккуратный нос и розовые пухловатые губы возмущали, а белое одеяние поверх стройной фигуры действовало на нервы. Всё в этой Флоренс Мидоу провоцировало Дакоту.

— Здесь все такие? — спросила Флоренс, сама не зная, что именно вкладывает в свои слова.

— Нет, я всегда единственная.

Молчание.

Долгое и тяжелое.

Никто из них не двигался.

Обе танцовщицы пристально изучали друг друга, словно перед финальной схваткой на смерть, хотя это было только начало.

— Знаешь, мне не нужны враги, — все-таки решила уточнить Флоренс и подняла худи с пола. — Я пришла сюда просто танцевать.

— Ты переспала с кем-то из них? — голос Дакоты в миг выровнялся. От былой агрессии не осталось и следа.

— Что?

— Переспала? С кем-то из комиссии.

— Это не мой метод.

Метод. У каждого он свой. И методы двух танцовщиц полностью отличались.

Дакота больше не хотела находиться рядом с блеющей овцой и дышать с ней одним воздухом. Оставив свой стул в покое, она отправилась усердно репетировать и глубоко чувствовать, чтобы вновь доказать Уильяму Марло свое совершенство, которое он внезапно перестал видеть, ослепленный ложью и фальшью.

Что бы там простодушная Флоренс ни говорила и ни делала, Дакота знала, что новенькая долго не продержится под давлением и сломается, раскрошится в песок, как и любой другой, кто встает на пути балерины. Если Флоренс Мидоу искренне верила, что придет из ниоткуда и просто возьмет себе роль, то ее ждало глубокое разочарование.

Дакота будет биться до крови и слез, чужих, а не собственных, и Литтл останется при ней, потому что таков был божественный план, сотворенный Дакотой Этвуд, и план разрушить не позволялось никому.

6 недель до премьеры

«Легенда о лесной колдунье»

Часть вторая

Литтл — Дакота Этвуд / Флоренс Мидоу / Майя Уэллс

Лебедь — Аманда Брукс

Озеро / темные силы — кордебалет

Нежная музыка струнных и клавишных плавно переносит действие к забытому всеми маленькому озеру посреди волшебного леса. Темная вода колышется от дуновения ветра и поблескивает при едва заметных солнечных лучах. Возле озера тоскливо и одиноко, лесные птицы и звери избегают затянутой тиной воды и брошенных кем-то на дно ненужных сломанных вещей.

Кордебалет, олицетворяющий беспокойное озеро, стремящееся вырваться из захватившей его грязи, заполняет всю сцену, как вода в сосуде, и кружится в фуэте, гипнотизируя зрителей поразительной согласованностью движений.

Со звуками виолончели из озера восстает белая прекрасная лебедь, запутанная в жесткую рыбацкую сеть. Лебедь бьется и вырывается, но леска только сильнее вонзается в мягкие перья и не позволяет птице выпорхнуть на свободу. Лебедь плачет, прыгает в кабриоле и снова падает, скрывается под гладью воды, словно она никогда раньше не появлялась на свет. Набравшись сил, лебедь аккуратно замедляется, теперь она танцует осторожнее, в страхе пораниться и разодрать в клочья свою изумительную красоту. Она едва дыша движется в бризэ и становится в арабеск, тонкая нога вытягивается и поднимается вверх, а хрупкие руки тянутся в даль. Из грустных глаз текут слезы боли, и лебедь мучается от того, что никто не может ей помочь.

Как раз в этот момент под звуки нескольких труб к озеру выбегает бодрая Литтл, готовая свернуть самые древние горы. Она долго бежала за сойками, но нисколько не устала, потому что знала и помнила, ради чего она бежит. Оказавшись вблизи водной стихии, Литтл радуется и по-детски смеется. Она спешит окунуть руки в холодный источник жизни, но замечает, как пугающе выглядит мутная гладь, и отступает. Ей хочется броситься бежать дальше, отчаянно искать выход из бесконечного леса, но вдруг из озера показывается дивной красоты лебедь, и Литтл ахает, сраженная противоречивой картиной: дивные белые перья окрашены кровью, тугая леска обвивает тонкую шею, а из черных глаз льются прозрачные слезы.

Литтл не медлит, она сразу же бросается к птице и пытается освободить ее от гниющей рыбацкой сети. Они вдвоем кружатся, их руки переплетаются, и парный танец, па-де-де, сближает девушку и лебедь, превращая их из незнакомок в близких друзей. Когда Литтл наконец сбрасывает сеть, лебедь бросается к ней в объятия, а потом, свободная и возродившаяся, словно феникс из пепла, исполняет коду в быстром темпе, и силы возвращаются к ней с каждым порывистым движением. Литтл наслаждается лебединым танцем, но вскоре свет в глазах птицы потухает, и она подлетает к Литтл и делится с ней горем, злом, из-за которого она так долго страдала в одиночестве.

Лебедь рассказывает Литтл о грозной колдунье, чья жестокость уничтожила сияние и доброту леса. Никто не помнит, когда и откуда колдунья пришла, казалось, она родилась вместе с первыми деревьями и цветами. Раньше она поддерживала порядок, помогала несчастным и порицала злодеев, но со временем колдунья становилась всё более суровой, ее страшные наказания пугали всех лесных жителей, и теперь колдунья навевает один только страх и никогда не спасает тех, кто оказался в беде, как лебедь. Колдунья с наслаждением управляет стихиями, телами и душами, и никто не способен противостоять ее силе.

Пока лебедь рассказывает историю леса, кордебалет оборачивается темными силами колдуньи и, буйно танцуя под симфонию ударных инструментов, с гордостью изображает все подробности лишенной радости жизни леса, раскрывает черты всемогущей колдуньи и пародирует затравленных зверей.

Чернота сметает всё на своем пути, озеро бушует, противится, и лебедь толкает Литтл, приказывает ей бежать как можно дальше, чтобы зло не накрыло гостью своей высокой беспощадной волной. Испуганная Литтл оставляет озеро позади, а лебедь, осмелившаяся оскорбить колдунью-покровительницу, стойко принимает свою судьбу и поддается неизбежным чарам.

Когда темнота уходит, лебедь лежит на земле, глаза ее закрыты, а тело недвижимо, как у мертвеца, и неизвестно, сон это или вечность.

***

— Не слишком ли мрачной получается легенда? С самого начала там все только страдают, — Ивонн опустилась на пол рядом с коллегами, когда хореограф решил заняться Амандой и ее новой ролью. Как Ивонн безрадостно предсказывала, ее саму быстренько вернули в кордебалет, словно никаких репетиций партии Литтл и не проходило в этом зале, и теперь она вместе с массой безликих артистов танцевала озеро в новой части постановки. С самого верха в самый низ. Только с Ивонн могли провернуть такую бесчестную шутку, потому что только она могла покорно согласиться с унижениями.

— Да уж, совсем как-то не по-рождественски. И самое забавное, что Уильяму постоянно мало отчаяния, будто свести нас с ума хочет, — согласилась одна из танцовщиц кордебалета.

— Нарушаем правила на всю катушку. Рождество превратили из веселья в тлен, — Майя не знала, нравится ли ей такой необычный подход или же отталкивает.

Уэллс перевязывала непослушные волосы и внимательно следила за танцовщицей, исполняющей партию лебедя под строгие указания хореографа. Аманда, которую понизили с Литтл до птицы, старалась изо всех сил, но Уильям по-прежнему придирался к каждому ее движению, его не устраивал подъем стопы артистки, эластичность мышц, выворотность, и Майю все эти придирки откровенно веселили. Она мельком взглянула на Ивонн и усмехнулась уже вслух. Больше никудышная Барруа не считалась ее соперницей, и Майя вновь вела себя вполне дружелюбно с танцовщицей, даже не противилась сидеть вместе и болтать о балете. Раздражало Майю сейчас только общество Дакоты Этвуд.

— Какая жизнь, такой и балет. Время романтизации прошло, настало время жестокой реальности, — поделилась своим мнением Дакота.

Балерина не отсиживалась в стороне, словно запасной игрок в команде, а репетировала самостоятельно рядом с отдыхающими. Она видела, что Флоренс Мидоу делает то же самое, и не собиралась расслабляться даже на минуту. Трудолюбие Дакоты танцовщице из Эдинбурга не переплюнуть, пусть и не надеется.

— Представляю, как удивятся зрители, когда придут в театр и получат огромную порцию страха, одиночества и безысходности, — сказала Майя и улыбнулась. Ей нравилось, когда другие живут в страхе, одиночестве и безысходности.

— Надеюсь, впереди нас ждет что-нибудь хорошее, — вздохнула Ивонн. Она грустила из-за своего провала, но не хотела, чтобы и сам спектакль провалился. А если его удручающая атмосфера так и не изменится, то хороших отзывов после премьеры руководству и труппе лучше не ждать.

Дакота ответила:

— Скоро должна быть встреча с колдуньей.

— Не особо обнадеживает, — призналась Барруа.

— А меня она заинтриговала, — сказала Дакота, становясь в утонченный аттитюд и не отрывая внимательного взгляда от зеркала. Смотрела она только вовсе не на себя.

— Неужели претендуешь и на эту роль? — Майя прищурилась, словно хитрый полицейский в ожидании признания, но Этвуд скромно молчала, погрузившись в работу.

Озвучивать ответ не было никакого смысла, правда не пряталась, а честно лежала на поверхности. Запасной вариант нужен был каждой танцовщице, и все, кто сейчас старательно разучивал партию Литтл, как последнюю партию в своей жизни, тайно решили для себя в случае неудачи получить роль колдуньи, потому что Уильям назвал ее ключевой, а это явно что-то значило. На меньшее никто из солисток не согласился бы.

Ивонн и Майя продолжили то ли удивляться, то ли возмущаться мрачным настроением постановки, Дакота же в беседу больше не встревала, она сосредоточилась на незатейливом танце, который почему-то не хотел получаться идеальным, сколько бы мастерства и артистизма балерина в него не вкладывала.

В какой-то момент Дакота сдалась и приняла угнетающую правду: она думает далеко не о Литтл в компании лебедя, а о противной Флоренс Мидоу по ту сторону зеркала. Новенькая ни с кем не разговаривала и ни разу не отвлеклась, ее тело и разум полностью отдали себя Литтл, и с каждой минутой Флоренс все больше сливалась с героиней. Дакота всем сердцем хотела это остановить, она жаждала помешать грандиозному преображению и слиянию души артистки с душой героини, потому что раньше только она сама была способна на такое чудо.

Прошла почти неделя, а Этвуд до сих пор ничего не предприняла по уничтожению новенькой, лишь пускала в ее сторону испепеляющие взгляды, и Дакота проклинала себя за бездействие. Пока она плохо спала, дергалась и нервничала, Флорнес Мидоу танцевала, танцевала и танцевала, и с каждым разом намного лучше. После их знакомства Флоренс не подходила к Дакоте, в гримерке старалась не пересекаться с балериной и даже ничего ей не сказала по поводу вырванного из блокнота листа. Казалось, Флоренс ни во что не ставит авторитетную Дакоту Этвуд, чья репутация заставляла других дрожать то ли от восхищения, то ли от ненависти. Но только не проклятую Мидоу. Так продолжаться больше не могло.

— Предложу ей пообедать вместе, — сказала Дакота и вскинула бровь, когда увидела на себе взгляды коллег.

— С кем? — спросила Ивонн.

— Что?

— С кем обедать задумала?

— Я вслух это сказала? — Дакота удивилась. Она не сомневалась, что размышляет про себя.

— Ты уже не отличаешь, где внутренняя речь, а где нет? С тобой всё в порядке? — хитро улыбнулась Уэллс.

Дакота сразу поняла, что та имеет в виду, и резко ответила:

— Я чиста как голубое небо в солнечную погоду.

— Давно я такой погоды не видела, — сказала Майя и добавила: — Так ты о Мидоу говорила? Ее на свидание звать собралась?

Дакота фыркнула:

— Я собралась ставить ее на место.

— Кажется, она на своем месте, — печально вздохнула Ивонн. Она теперь тоже наблюдала за новенькой и не могла перестать удивляться ее феноменальным талантам. Флоренс Мидоу казалась ей истинным совершенством.

Когда репетиция закончилась, и все артисты начали скорее расходиться по своим делам, Дакота не торопилась покинуть танцевальный зал. К ней внезапно пришла блестящая мысль надавить сразу на несколько рычагов. Она осталась крутиться напротив зеркала и украдкой наблюдать за Уильямом Марло и тем, как эмоционально он обсуждает балет с музыкантом, хотя тот явно хотел побыстрее закончить разговор и уйти на заслуженный отдых.

Как только Энди вышел из-за пианино, Дакота сразу же устремилась к Уильяму. Она обрушилась на хореографа безо всякого стеснения и опасений, что может еще больше оттолкнуть того от себя:

— Уильям, может, ты уже объяснишь, какого черта тут происходит?

Хореограф сделал вид, что не понял причины возмущения:

— Что случилось?

— Это я у тебя спрашиваю! Не отрицай, что собирался отдать Литтл мне, я единственная, кто этого заслуживает. Но тут ты приволок непонятную девку с улицы и теперь притворяешься, что меня даже не существует. Как это понимать? Кто вообще начинает карьеру не с кордебалета? Это против правил и морали!

Уильям на миг улыбнулся. Дакота всегда удивляла его своими искренними эмоциями, часто не такими уж добрыми, но зато настоящими. Он оперся на пианино, сложил по привычке руки на груди и ответил спокойным тоном:

— Я увидел, на что Флоренс способна, и решил, что ей нечего терять время в кордебалете.

— А я? По-твоему, я вдруг стала ни на что не годна?

— Ты же знаешь, что это не так, — вздохнул Уильям. — Но я не уверен, что Литтл подходит тебе. Я не говорю, что всё потеряно, еще всё может измениться, хотя пока мне кажется, что тебе предназначена другая роль.

Дакота заставила себя улыбнуться, чтобы не закричать. Внутри нее всё металось, как на бою посреди огромного поля, и удача была явно не на ее стороне.

— Ты отлично знаешь, почему мне нужна именно главная роль. Именно в этом балете.

— Нет, просвети.

— Ты знаешь. Все знают.

Уильям молчал. Его сложенные руки по-прежнему показывали, что этот разговор ему вовсе не по душе.

— Послушай, — после недолгой паузы продолжила Этвуд более тихим, но не менее уверенным голосом, — если ты в конце концов не отдашь Литтл мне, я пойду к Пейдж. Мы с ней отлично ладим, и я не сомневаюсь, что она исправит устроенный тобой бардак.

— Это попытка мне угрожать? Лучше держи себя в руках, иначе до добра тебя это не доведет.

Но Дакота так легко не сдавалась. Она на шаг приблизилась к хореографу и наклонилась к нему, чтобы тот почувствовал ее горячее, готовое к жестокой мести дыхание.

— Ты мне нравишься, Уилл, но идея стать балериной Королевского балета мне нравится больше, поэтому я не дрогну и сделаю всё, что понадобится. Пойми это сейчас, пока еще не поздно.

Дакота Этвуд сейчас совершенно не походила на светящуюся танцовщицу, какой она выглядела всегда, когда общалась с Уильямом на глазах у труппы. При всех балерина превозносила хореографа, демонстративно восхищалась его идеями и работой, а Уильям взаимен одаривал и ее пышными комплиментами. Дакоте позволялось многое, она могла опаздывать и уходить раньше, она могла просить и получать партнеров, она могла шептаться и хихикать с Уильямом в стороне, и никто не знал, о чем же они болтают и какие решения принимают. Их отношениям завидовали абсолютно все в труппе.

Но образ часто расходится с действительностью, и за каркасом волшебного взаимопонимания скрывалось нечто отнюдь не безобидное. Дакота стала балериной в Портенуме потому, что так сказала Габриэлла Пейдж, хотя Уильям не хотел тогда сбрасывать со счетов Майю. Он по привычке долго и горячо спорил с худруком, но власть находилась не в его руках, поэтому ему пришлось смириться с желанием Габриэллы видеть Дакоту на вершине. Со временем Уильям и правда понял, что Этвуд заслуживает признания, но его не покидало чувство, что пришла она к этому не самым честным путем. Они поддерживали хорошие отношения прилюдно, но наедине каждый помнил о давней неприязни, с которой всё началось, но которую пришлось подавить ради искусства и общего дела.

Однако сейчас, когда, как Дакоте казалось, решалась ее судьба, балерина отбросила все свои раскрашенные маски и разговаривала с Марло так, как считала нужным. Обида за то, что Уильям не верил в нее, теперь отчетливо давала о себе знать.

— Я не хочу портить наши отношения, но, кажется, ты уже начал всё рушить.

— Меня волнует только балет, и я стараюсь ради него. Если ты извинишься за то, что сейчас наговорила, я соглашусь еще некоторое время подумать, прежде чем принять окончательное решение. Но если ты собираешься и дальше изображать из себя стерву, то…

Дакота не дождалась завершения фразы.