Бесплатный фрагмент - Музыка сердца

Часть I: Диссонанс

Глава 1. Два звука одной тишины

Алиса

Смычок коснулся струн, и зал перестал существовать.

Точнее, он превратился в одну большую звуковую раковину, где каждый вдох зрителя был лишним шорохом. Алиса Воронцова стояла в центре сцены Актового зала лицея «Гармония», и свет софитов выбеливал её лицо, делая похожей на фарфоровую статуэтку. Тугой пучок каштановых волос обнажал тонкую шею, плечи под тканью концертного платья застыли в идеально выверенном положении.

Она играла Паганини. Каприс №24.

Пальцы левой руки жили своей жизнью — чёткой, выверенной до миллиметра, порхая по грифу старинной скрипки деда. Правая вела смычок так, будто вычерчивала нотный стан невесомыми чернилами. Ля-ми-ля-ре-фа-ля… Каждая нота ложилась в идеально выстроенный звуковой ряд. Техника была безупречной. Профессора в жюри, съехавшиеся на прослушивание для отбора на конкурс, одобрительно кивали в такт.

А внутри Алисы было пусто.

Она слышала каждую ноту. Она чувствовала вибрацию деки на ключице. Но там, где, по рассказам деда, должен был рождаться «огонь», зияла черная дыра. Она играла идеально. Идеально, как заученный наизусть параграф. Как гамма до-мажор, которую она прокручивала тысячи раз.

Алиса знала цену этой пустоте. Это была плата за контроль. Мать, Марина Сергеевна (никогда не «мама» за кулисами, только строго «Марина Сергеевна — пианистка и твой педагог»), объясняла это так: «Эмоции — враг чистоты. Боишься ошибиться — представь, что играешь в пустой комнате. Зритель должен слышать композитора, а не твои истерики».

Она и играла. В пустой комнате.

Аккорд. Финальный взмах смычка. Последняя нота повисла под высокими лепными потолками и растаяла.

Тишина.

Затем — взрыв аплодисментов. Зал встал. Кто-то крикнул «Браво!». Мать на первом ряду сидела с каменным лицом, но в глазах плясало торжество: «Мы это сделали. Место в консерватории у нас в кармане».

Алиса поклонилась. Губы растянулись в автоматическую, вежливую улыбку. Скрипка тяжело лежала на плече, как старый, уставший друг, который знал её секрет.

— Божественно, Алиса! Ты просто машина! — Даниил, первая скрипка оркестра и её «друг детства» (по определению матерей), встретил её за кулисами с букетом белых роз. Он сиял. — С такой техникой нам никто не страшен на «Голосе поколений».

— Спасибо, Даня, — она взяла цветы, не глядя на него.

— Тебя мама зовёт, там какие-то важные люди из жюри хотят познакомиться.

Алиса кивнула, пропуская его слова мимо ушей. Она шла по длинному коридору лицея мимо портретов Чайковского, Рахманинова, Бетховена. Они смотрели на неё с осуждением. Они-то знали, что такое играть не нотами, а кровью сердца.

Она остановилась у окна. За стеклом лежал город. Осень красиво золотила листву в парке напротив. Где-то там, за этим уютным и правильным миром паркета и метрономов, была другая жизнь. Алиса прижалась лбом к холодному стеклу и позволила себе одну минуту слабости: представить, как было бы, если бы она могла сыграть не идеально, а… как дышится.

Вдалеке, со стороны промышленной зоны, послышался глухой, искажённый расстоянием ритм ударных. Кто-то играл рок.

Алиса вздрогнула и отпрянула от окна, словно звук её обжёг.

Макс

Заброшенный цех завода «Красный текстильщик» пах сыростью, ржавчиной и свободой.

Здесь не было портретов великих. Стены украшали граффити отца Макса и его друзей-художников, битое стекло под ногами переливалось в свете переносных ламп, а вместо пюпитров — старые катушки из-под кабеля.

— Погнали! — Макс «Ворон» Волков вцепился в гриф своей видавшей виды гитары и вцепился зубами в микрофонную гарнитуру.

Ударник Санек врезал по бочке так, что с потолка посыпалась известка. Карина, стоявшая с бас-гитарой, поймала ритм, и её пальцы, украшенные дешевыми серебряными кольцами, поползли по струнам тяжелой, вязкой поступью.

Макс закрыл глаза.

И провалился.

Здесь не было нот. Была ярость. Была правда. Был крик, который он копил в себе с того самого дня, как мать собрала чемодан и ушла, оставив их с отцом в лофте, заваленном холстами и недосказанностью.

Он ударил по струнам. Грязно, мощно, срывая медиатором лишнее. Усилитель взревел, искажая звук до неузнаваемости, превращая его в электронный вой.

«Ты говорила, что я — твой герой,

Но ты ушла, оставив пепел за спиной!»

Макс не пел — он выхаркивал слова. Горло рвало от напряжения, жилы на шее вздулись. Он прыгал по сцене, собранной из старых поддонов, пинал пустые банки из-под энергетика, падал на колени и заставлял гитару выть, плакать и смеяться одновременно.

Карина ловила его взгляд, её пальцы вели басовую линию ровно, как пулеметная очередь. Она была его ритм-секцией, его опорой, его «своей» в этом мире хаоса. Она смотрела на него с обожанием и собственнической гордостью.

Санёк ускорился. Гитарный соло-проигрыш Макса был похож на звук падающего самолёта — красивый, страшный и неконтролируемый.

В этом не было ни грамма школы. Ни грамма правил. Это был не музыкальный этюд, это был сухой, хриплый катарсис.

Макс открыл глаза на секунду и увидел лица пацанов из соседних дворов, что пришли поглазеть. Они не хлопали. Они просто смотрели, распахнув рты. Кто-то мотал головой в такт. Это было лучше всяких «браво». Это значило, что он зацепил их за живое. За то живое, что еще осталось в их прокуренных легких.

Финальный аккорд.

Макс рухнул на колени, гитара жалобно взвыла обратной связью и затихла. Тишина в цехе стояла звенящая, плотная, как вата.

А потом они заорали. Свист, топот, крики «Ворон! Ворон, жги!».

Карина подошла и, тяжело дыша, хлопнула его по плечу.

— Норм, — выдохнула она. — Сегодня злой как черт. Что случилось?

Макс сплюнул на пол, вытер пот со лба, размазывая по лицу дорожку грязи.

— Старое, — буркнул он, отстёгивая гитару.

Он слез с поддонов и вышел из круга света наружу, в темноту цеха. Там, у разбитого окна, он достал мятую пачку сигарет. Зажигалка никак не хотела работать на сквозняке.

Он закурил и уставился на огни большого города. Там, в центре, сейчас, наверное, спят эти… академисты. Детишки в галстучках, которые выводят гаммы под присмотром мамочек.

Макс усмехнулся. Ему было плевать на них. На их чистоту. На их правила. Его музыка была грязной, потому что мир был грязным. А тот, кто пытается сделать вид, что это не так, просто врёт. Себе и другим.

Он докурил, щелчком отправил бычок в разбитое окно и пошёл назад, к свету, к шуму, к своим. К тем, кто не боится звучать неидеально.

В этот момент, за десять километров друг от друга, скрипачка и гитарист смотрели на одно и то же небо. Она — из окна идеального лицея, он — из пролома стены заброшенного завода.

Оба молчали.

Их разделяла осень, расстояние и целая вселенная под названием «музыка». Но в эту секунду, впервые в жизни, у них было кое-что общее.

Тишина после того, как отзвучала последняя нота. И пустота, которую нужно чем-то заполнить.

Глава 2. Симфония абсурда

Понедельник начался с запаха полироли для паркета.

Алиса вошла в вестибюль лицея «Гармония» за пятнадцать минут до первого звонка, как всегда. Мраморные полы сияли, портрет Чайковского привычно хмурился, а в воздухе висела та особая, стерильная тишина, которая бывает только в местах, где царят дисциплина и традиции.

— Воронцова! — голос вахтерши тёти Зины разрезал тишину, как фальшивая нота. — Тебя к директору. Срочно.

Алиса замерла. К директору? Просто так, без вызова через старосту? Сердце неприятно кольнуло. Мать всегда говорила: «Если директор вызывает без предупреждения — либо ты гений, либо ты идиотка». В свои семнадцать Алиса твёрдо знала, что гениев не вызывают к восьми утра в понедельник.

— А… зачем? — голос предательски дрогнул.

Тетя Зина пожала плечами, отчего её форменный халат угрожающе затрещал по швам.

— Не знаю, милая. Там уже этот… Волков из пятьдесят восьмой школы. Весь в коже, как ёж. Сидят, ждут. Чай пьют.

Алиса моргнула. Волков? Из пятьдесят восьмой? Она знала эту школу только по слухам. Там учились те, кого мать называла «потерянным поколением» — будущие дворники и неудачники. Её лицей «Гармония» и пятьдесят восьмая находились по разные стороны невидимой, но очень прочной границы, которую никто никогда не пересекал.

Она поднялась на второй этаж. Дубовая дверь кабинета директора была приоткрыта. Оттуда доносился голос Марины Сергеевны — низкий, уверенный, привыкший повелевать.

— …поймите, Виктор Львович, это уникальный шанс для обеих сторон. Я не вижу причин для отказа.

— Я вижу, — ответил ей другой голос. Мужской, грубоватый, с хрипотцой. — Мой сын — не подопытный кролик для ваших экспериментов.

Алиса неслышно подошла ближе и заглянула в щель.

За длинным столом для совещаний сидела Марина Сергеевна — идеальный пучок, идеальный пиджак, идеальная улыбка, приклеенная к лицу, как этикетка на дорогой фарфор. Напротив неё развалился мужчина в потёртой кожаной куртке, с небрежной щетиной и усталыми, но очень живыми глазами художника, который видел слишком много оттенков серого.

А рядом с ним…

Алиса замерла.

Парень сидел на стуле так, будто стул был ему личным врагом. Нога, обтянутая потёртыми джинсами, закинута на колено. На руках — на пальцах, на запястьях — въевшаяся графитовая пыль или грязь, Алиса не разобрала. Черная футболка с надписью «I don’t give a damn», которую она перевела мысленно и мысленно же ужаснулась. И взгляд.

Взгляд, которым он буравил стену за спиной директора, говорил: «Я здесь случайно, меня сейчас стошнит от этой стерильности, и вообще, где тут выход».

Это был он. Волков.

Их взгляды встретились через щель в двери.

Его бровь насмешливо приподнялась. Он поймал её, как поймал бы фальшивую ноту в своей панк-какофонии.

Алиса отшатнулась, толкнула дверь и влетела в кабинет, красная как рак.

— Алиса! — Марина Сергеевна просияла профессиональной радостью. — Проходи, дорогая. Мы как раз тебя ждали.

— Я… тетя Зина сказала…

— Да-да, присаживайся. — Директор указала на стул рядом с… боже, рядом с этим.

Алиса села. Краешком глаза она увидела, что парень даже не повернул головы в её сторону. Он смотрел на свои руки, ковыряя заусенец с таким видом, будто решал уравнение теории струн.

— Итак, — Марина Сергеевна сложила руки на столе, — позвольте представить. Алиса Воронцова, наша гордость, первая скрипка. Алиса, это Виктор Волков, художник, и его сын Максимилиан.

— Макс, — буркнул парень, не поднимая глаз.

— Макс, — поправилась директор с лёгким напряжением. — Они представляют… э-э-э… творческий коллектив «Без Поводка».

Макс хмыкнул. Художник Виктор чуть заметно улыбнулся.

Алиса почувствовала, что проваливается в какую-то абсурдную пьесу. Зачем директору лицея художник и его сын с гитарой? Зачем здесь она?

— Я сразу к делу, — Марина Сергеевна убрала улыбку, и на её месте появилась сталь. — Министерство культуры совместно с продюсерским центром «Голос поколений» объявило условия конкурса в этом году. Грант на развитие — три миллиона рублей. Путёвка в консерваторию для победителя в личном зачёте. И главный приз — запись альбома на студии «Мелодия».

В комнате повисла тишина. Алиса сглотнула. Три миллиона. Консерватория. Это был её шанс. Её единственный шанс вырваться из-под крыла матери, доказать, что она не просто «девочка с идеальной техникой».

— Но есть условие, — голос директора стал вязким, как патока. — В этом году концепция конкурса — «Симфония современности». Жюри хочет видеть синтез. Сплав академической музыки и новых жанров.

Макс поднял глаза. В них впервые мелькнуло что-то живое, кроме скуки.

— Короче, — сказал он, и Алиса вздрогнула от его прямоты, — классику надо скрестить с чем-то уличным. Типа нас.

— Именно, — кивнула Марина Сергеевна, и в её голосе послышалось усилие, с которым она произносила это слово.

Виктор Волков заёрзал на стуле.

— Послушайте, Марина Сергеевна, я понимаю амбиции, но мои ребята играют панк-рок. Они не знают нот. Они вообще ничего не знают, кроме трёх аккордов и желания порвать динамики. Какой синтез?

— Вот для этого и нужна Алиса, — директор повернулась к ней, и Алиса почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Алиса станет музыкальным руководителем проекта. Она адаптирует классические партитуры под возможности группы. А Макс… Макс внесёт в нашу академическую музыку энергию, драйв и… современное звучание.

— То есть я должна учить их играть? — выдохнула Алиса, забыв про субординацию. — Но у меня подготовка к конкурсу, репетиции, я…

— Конкурс и есть этот проект, Алиса, — отрезала Марина Сергеевна. — Другого шанса представить лицей не будет. Либо мы участвуем в этой номинации, либо не участвуем вообще. Выбор прост.

Алиса открыла рот и закрыла. Она перевела взгляд на Макса. Тот смотрел на неё в упор. В его глазах не было враждебности. Там было что-то похуже. Там было веселье. Её унижение, её шок, её паника — всё это читалось на её лице, и ему это нравилось.

— А если мы откажемся? — лениво спросил Макс, не сводя с неё глаз.

— Тогда грант уйдёт школе-интернату имени Гнесиных, — пожала плечами Марина Сергеевна. — Они уже нашли рэпера, который готов спеть с хором мальчиков. Представляете?

Макс скривился, будто съел лимон.

— Рэп с хором? — переспросил он. — Это же полный…

— Макс, — осадил его отец.

— Ладно, — парень резко поднялся, заставив стул жалобно скрипнуть. — Я понял. Вы хотите, чтобы мы, значит, продали свои души за ваш грант. Чтобы мы, уличные шавки, попрыгали под дудочку этой… — он кивнул в сторону Алисы, — этой принцессы классической музыки.

— Макс! — теперь уже два голоса — отца и директора — слились в унисон.

Алиса вскочила. Её трясло. Весь её выверенный, идеальный мир рушился на глазах.

— А ты, — она ткнула пальцем в его сторону, и палец предательски дрожал, — ты вообще молчи! Ты хоть знаешь, кто такой Паганини? Ты хоть одну гамму в жизни сыграл, или у тебя только три аккорда в голове?

В кабинете повисла мёртвая тишина.

Виктор Волков с интересом уставился на Алису. Марина Сергеевна медленно поднимала бровь, не веря своим ушам. А Макс… Макс вдруг улыбнулся.

Широко, открыто, совершенно неожиданно.

— Ого, — сказал он, — а принцесса-то с характером. — Он сделал шаг к ней. Ближе, чем следовало. — Слушай, девочка-скрипочка. Я понятия не имею, кто такой этот твой Паганини. Но я знаю, как заставить зал орать так, что у них уши кровоточат от счастья. Ты умеешь так?

Алиса смотрела в его глаза. Близко. Слишком близко. В них плясали бесенята, и пахло от него табаком, краской и улицей.

— Я не заставляю залы орать, — тихо сказала она. — Я заставляю их слушать.

Макс моргнул. Что-то в её ответе зацепило его. Он отступил на шаг.

— Ладно, — сказал он отцу. — Я в деле.

— Что? — хором спросили Алиса и Виктор.

— А что? — Макс пожал плечами, возвращаясь в образ циничного бездельника. — Мне интересно, как далеко эта принцесса вылетит из своей башни из слоновой кости, когда мы начнём репетировать. Это будет забавно.

— Максимилиан! — рявкнул отец.

— Это не забавно, это мой будущий год! — воскликнула Алиса.

— Десять часов, завтра, малый репетиционный зал, — Марина Сергеевна поставила точку в споре тоном, не терпящим возражений. — Приводите свою группу, Максимилиан. Всех. Алиса, подготовь программу. Хотя бы первый номер. Что-нибудь… консервативное.

Она посмотрела на них двоих — стоящих друг напротив друга, как два заряженных ружья.

— Вы будете лучшими, — сказала она с той особенной, директорской уверенностью, за которой пряталось сомнение. — Или уничтожите друг друга. В любом случае, скучно не будет.

Виктор Волков рассмеялся. Громко, раскатисто, на весь кабинет.

— Пойдём, сын, — он хлопнул Макса по плечу. — Ты хотел настоящего искусства? Кажется, ты его нашёл.

Макс направился к двери. Проходя мимо Алисы, он задержался на секунду.

— Эй, скрипочка, — шепнул он, — я играю не по нотам. Предупреждаю сразу. И мне плевать, если твой Паганини перевернётся в гробу.

Он вышел.

Алиса осталась стоять посреди кабинета, сжимая ремешок футляра со скрипкой так, что побелели костяшки. В голове билась одна-единственная мысль, которую мать вбивала в неё с детства: «Правила созданы, чтобы их соблюдать. Хаос — это провал».

Завтра в десять утра хаос постучится в её дверь.

И у него будут наглые глаза, грязные руки и полное отсутствие совести.

Выйдя из лицея, Макс закурил, не обращая внимания на табличку «Курение запрещено».

— Ну и зачем ты согласился? — спросил отец, садясь на лавочку. — Ты же ненавидишь всё это.

Макс выпустил дым в хмурое сентябрьское небо.

— Ты видел её глаза? — спросил он вдруг серьёзно. — Когда она говорила про то, как заставить зал слушать? У неё там… — он постучал себя по груди, — там не пусто. А она думает, что пусто.

Виктор посмотрел на сына с удивлением.

— С каких пор ты разбираешься в классических скрипачках?

— Я не разбираюсь, — Макс щелчком отправил сигарету в урну (попал, хоть и не глядя). — Просто она мне вчера приснилась.

— Что?

— Да шучу я, батя. Расслабься. — Макс усмехнулся и пошёл вперёд, засунув руки в карманы. — Просто хочется посмотреть, как эта фарфоровая статуэтка треснет.

Но в глубине души он знал: треснуть может не только статуэтка. И почему-то эта мысль не пугала его. Она будоражила.

Как самый грязный, самый запретный, самый живой аккорд в его жизни.

Глава 3. Два одиночества в клетке

Утро следующего дня встретило Алису серым, тягучим туманом, который застилал окна лицея и, кажется, проник прямо в душу.

Она пришла за сорок минут до назначенного времени. Мать всегда учила: «Лучше ждать, чем заставлять ждать себя». Алиса сидела в пустом коридоре у малого репетиционного зала, перебирала струны и мысленно прокручивала список произведений, которые могла бы предложить. Бах. Вивальди. Чайковский. Всё казалось неправильным. Слишком правильным.

Ровно в 9:55 коридор наполнился звуками, которых стены «Гармонии» не слышали никогда.

Грохот. Топот. Чей-то смех, слишком громкий. Лязг металла — кажется, у кого-то отстегнулась пряжка на тяжёлых ботинках. И запах. Запах улицы, сигарет и дешёвого кофе вплыл в стерильную тишину лицея, как скандал.

— Офигеть, тут даже воздух пахнет деньгами, — раздался девичий голос.

— Карина, не ной. Мы здесь по делу, — это был Макс. Его голос Алиса узнала бы теперь из тысячи — в нём всегда звучала лёгкая насмешка, даже когда он просто здоровался.

Алиса поднялась. Сердце колотилось где-то в горле. Она одёрнула строгую водолазку, поправила юбку и сделала шаг навстречу.

И чуть не отшатнулась.

Их было четверо. Макс шёл впереди — чёрная футболка с новым принтом (на этот раз «Noise not notes»), потёртая джинсовка, гитара за спиной в старом, облезлом чехле, расписанном граффити. За ним — высокая девушка с коротким ёжиком чёрных волос и цепью на джинсах, которая смотрела на Алису с таким презрением, будто та была тараканом на белой скатерти. Дальше — тощий парень с длинными патлами и пустыми глазами, который нёс ударную установку по частям (бас-бочку волоком по полу, оставляя царапины). И последний — низкий, плотный, с лицом вечно скучающего человека и бас-гитарой через плечо.

— О, а вот и принцесса, — Макс остановился в двух шагах от Алисы, окинул её взглядом с ног до головы и усмехнулся. — Вырядилась как на похороны. У вас тут кто-то умер?

— У нас тут репетиция, — холодно ответила Алиса, стараясь не смотреть ему в глаза. Она перевела взгляд на его друзей. — Проходите. Только… обувь, пожалуйста. У нас паркет.

— Чего? — переспросил тощий с патлами, который тащил бочку.

— Обувь снять, — повторила Алиса, чувствуя, как краснеет.

Карина, девушка с цепью, расхохоталась. Звук был резкий, каркающий.

— Слышь, пацань, тут свои правила. Ноги надо мыть и лапки вытирать, — она демонстративно наступила своим тяжёлым берцем на сияющий паркет и провела полосу. — Ой, прости, случайно.

Алиса побелела.

— Это историческое здание, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Этому паркету сто лет.

— А нам плевать, — отрезала Карина. — Мы не на бал пришли, мы работать.

— Карина, заткнись, — вдруг сказал Макс. Коротко, жёстко. — Снимай обувь. Мы в гостях.

Девушка уставилась на него с таким видом, будто он предложил ей прыгнуть с моста.

— Ты серьёзно?

— Снимай, — повторил Макс, не глядя на неё. Он уже стягивал свои тяжёлые ботинки, оставшись в чёрных носках с дыркой на большом пальце. — Придурок, — буркнула Карина, но подчинилась.

Алиса смотрела на дырявый носок Макса и чувствовала что-то странное. Смесь благодарности и… неловкости. Будто она увидела то, что видеть не должна была.

— Спасибо, — тихо сказала она, когда они вошли в зал.

— Не за что, — буркнул Макс, разглядывая помещение. — Ничего себе у вас хата. Тут акустика, наверное, как в соборе.

Зал и правда был красивым. Высокие потолки, деревянные панели на стенах, рояль в углу, пюпитры ровными рядами. Солнце наконец пробило туман и заливало комнату золотистым светом.

— Красота, — выдохнул парень с бас-гитарой, который до этого молчал. — Серьёзно, Ворон, тут можно играть.

— Играть тут можно, — согласился Макс. — Вопрос — во что?

Он развернулся к Алисе. Теперь они стояли лицом к лицу, и между ними было не больше метра.

— Ну что, скрипочка, давай знакомиться по-настоящему. Это Карина, бас, — он кивнул на девушку, которая демонстративно отвернулась, разглядывая рояль. — Это Руслан, ударные, — тощий с патлами помахал палочками. — Это Дэн, гитара, — плотный парень кивнул. — А я Макс, голос и электрогитара. А ты, мы знаем, Алиса. Скрипка.

— Первая скрипка, — машинально поправила Алиса.

— О, простите, первая, — Макс театрально поклонился. Карина фыркнула. — И что ты, первая скрипка, хочешь с нами делать?

Алиса глубоко вздохнула. Она готовила эту речь всю ночь.

— Я подготовила несколько вариантов. Бах, Чакона из партиты ре минор. Вивальди, «Времена года», «Лето». И Чайковский, Концерт для скрипки с оркестром, первая часть. Мы можем попробовать адаптировать…

— Стоп-стоп-стоп, — Макс поднял руку. — Ты сейчас серьёзно? Ты названия эти вслух произносишь?

— Это величайшие произведения в истории музыки, — Алиса почувствовала, как внутри закипает раздражение.

— Для тебя — может быть, — Макс покачал головой. — Для меня — скука смертная. Слушай, скрипочка, мы не умеем играть это. Мы вообще не умеем играть по нотам. Мы умеем играть так, — он хлопнул по грифу своей гитары, и по залу разнёсся гулкий, низкий звук. — Мы умеем драйв, мы умеем злость, мы умеем тоску. А твои Чайковские — это для стариков в пиджаках.

— Чайковский умер в пятьдесят три года от холеры, — отчеканила Алиса. — Он не был стариком. И он писал музыку, от которой люди плакали. Не потому что им было больно, а потому что красиво.

В зале повисла тишина.

Руслан перестал крутить палочки. Дэн поднял брови. Карина, которая до этого делала вид, что ей всё равно, медленно повернула голову.

Макс смотрел на Алису в упор. В его глазах снова появилось то странное выражение — будто он видел её впервые.

— Откуда ты знаешь? — спросил он тихо.

— Что знаю?

— Про холеру. Про то, что он не старик.

Алиса пожала плечами, стараясь скрыть смущение.

— Я читала. Он вообще много болел. И музыку писал, когда ему было плохо. Говорят, в Концерте ре мажор слышно, как он задыхается.

Карина хмыкнула.

— Ой, да ладно, сейчас начнутся эти ваши сопли про страдания великих…

— Заткнись, — сказал Макс, не оборачиваясь.

Карина открыла рот и закрыла. Впервые за утро она выглядела растерянной.

— Ладно, — Макс вдруг сел на пол, прямо на сияющий паркет, и похлопал рядом с собой. — Садись, скрипочка. Рассказывай.

— Что рассказывать? — Алиса не двинулась с места.

— Про них. Про своих. Про этих… композиторов. Кто они были? Чего хотели? Почему их музыка звучит до сих пор? Я хочу понять.

Алиса смотрела на него сверху вниз. Он сидел на полу, лохматый, в дырявых носках, с гитарой на коленях, и смотрел на неё так, будто от её ответа зависела его жизнь.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— А когда я шучу, я обычно смеюсь, — парировал Макс. — Садись. Не бойся, паркет не проломится под твоей королевской задницей.

— Макс! — Карина шагнула вперёд. — Мы сюда пришли играть, а не лекции слушать!

— Играть мы будем, — не глядя на неё, ответил Макс. — Но сначала я хочу понять, с кем мы играем. Садись, Алиса. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало так неожиданно, что Алиса, сама не понимая зачем, опустилась на паркет рядом с ним. Скрипка легла на колени. Пальцы сами нашли привычное положение на грифе.

— Ну, — сказал Макс. — Давай. Рассказывай про своего Бетховена.

— Баха, — поправила Алиса. — Бетховен — это другая история.

— Неважно. Рассказывай.

И Алиса начала рассказывать. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Она говорила про Иоганна Себастьяна Баха, который осиротел в девять лет, который потерял первую жену, который ослеп, но продолжал диктовать музыку, потому что иначе не мог. Про то, как Чакона из партиты ре минор — это не просто набор нот, а разговор с Богом. Про то, что Бах никогда не писал для скрипки просто так — он вкладывал в каждую ноту свою душу, разбитую, но несломленную.

Макс слушал, не перебивая. Его друзья сначала переглядывались, потом тоже затихли. Даже Карина, которая стояла у окна, скрестив руки на груди, перестала закатывать глаза.

— И вот это, — Алиса коснулась струн, извлекла первые ноты Чаконы, — это не просто мелодия. Это человек, который потерял всё, но не потерял веру. Слышишь? Это не отчаяние. Это надежда. Тяжёлая, взрослая, выстраданная. Но она есть.

Звук заполнил зал. Чистый, высокий, пронзительный. Солнце запуталось в струнах, и казалось, что скрипка светится изнутри.

Когда она закончила, в зале было тихо.

Руслан шмыгнул носом. Дэн смотрел в пол. Карина отвернулась к окну, и плечи у неё были напряжены.

Макс сидел не двигаясь.

— Ну, — сказал он наконец. Голос сел, пришлось откашляться. — Ну, блин, скрипочка.

— Что? — испугалась Алиса.

— Ты это… — он провёл рукой по лицу. — Ты знаешь, я думал, вы, академики, просто по кнопкам нажимаете. А вы, оказывается, тоже… тоже люди.

— Мы люди, — тихо сказала Алиса. — Просто музыка у нас разная.

— А если попробовать сделать так, чтобы она была общей? — вдруг спросил Макс.

— В смысле?

— Вот эта Чакона. Она же… она же мощная. Там внутри столько всего. Злости, между прочим, тоже хватает. Я прям слышу, где можно въехать гитарой. Не перебить, а поддержать. Усилить.

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты предлагаешь сыграть Баха с электрогитарой?

— А почему нет? — Макс пожал плечами. — Ты сама сказала, он выкладывал душу. А душе плевать, на чём играть — на скрипке или на балалайке. Главное, чтобы честно.

Он встал, протянул ей руку.

— Давай попробуем? Прямо сейчас. Ты начинаешь, я вступаю, когда почувствую. Без нот. Просто по ощущениям.

Алиса смотрела на его ладонь. Грязную, с въевшейся краской под ногтями, с мозолями на подушечках пальцев. Руку человека, который не знал нот, не знал правил, не знал, кто такой Бах.

Но который сейчас смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, будто она держала в руках ключ от его клетки.

Она вложила свою ладонь в его.

— Попробуем.

Карина смотрела, как они настраиваются. Как Макс что-то шепчет своим, объясняя задачу. Как Алиса поднимает смычок, закрывает глаза и делает первый вдох.

И впервые за долгое время она почувствовала не ревность.

Она почувствовала страх.

Потому что так, как Макс смотрел на эту девчонку со скрипкой, он не смотрел ни на неё, ни на кого другого. Никогда.

А это значило только одно.

Война только начиналась.

Глава 4. Первая катастрофическая репетиция. Конфликт языков: ноты vs. слух.

Алиса подняла смычок.

В груди колотилось что-то дикое, незнакомое — смесь страха и предвкушения. Она никогда не импровизировала. Ни разу в жизни. Даже в музыкальной школе, когда преподаватели предлагали «пофантазировать на тему», она аккуратно возвращалась к нотам, как к спасительному берегу.

Но сейчас берега не было.

— Начинай, — кивнул Макс, поправляя ремень гитары. — Я за тобой.

Алиса закрыла глаза. Чакона. Ре минор. Первые такты — словно шаги по тонкому льду. Она заиграла.

Звук полился чистый, прозрачный, как родниковая вода. Скрипка плакала и жаловалась, рассказывала историю потери, но без надрыва — с достоинством. Алиса чувствовала каждую ноту, каждое вибрато, каждый переход.

— Стой, — сказал Макс.

Она открыла глаза. Он стоял с перекошенным лицом, будто съел что-то кислое.

— Что?

— Не так.

— В смысле? Это же Чакона. Я играю правильно.

— Правильно для кого? — Макс покачал головой. — Для твоего Баха, который умер триста лет назад? Слушай, скрипочка, ты играешь красиво. Очень. Но это… это же музей. Ты как экскурсовод: смотрите, мол, вот тут у него грустно, а вот тут он злится. А где ты сама?

Алиса почувствовала, как внутри закипает раздражение.

— Я не понимаю, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты играла не ноты. Я хочу, чтобы ты играла то, что чувствуешь. Вот эта нота, — он ткнул пальцем в её скрипку, — она для тебя что значит? Просто «ре»? Или в ней твоя мать, которая тебя пилит каждый день? Или одиночество? Или то, как ты боишься облажаться?

Алиса отшатнулась, будто он ударил её.

— Ты не смеешь…

— Смею, — жёстко оборвал Макс. — Потому что, если ты не вложишь в это свою боль, никто не поверит ни одной твоей ноте. Техника — это круто. Но техника без души — это просто набор звуков.

— А у тебя, значит, душа через край? — голос Алисы задрожал от обиды.

— У меня да, — Макс усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Смотри.

Он ударил по струнам.

Звук был грязный, мощный, почти агрессивный. Аккорд повис в воздухе и не думал растворяться — он пульсировал, дрожал, требовал ответа. Макс не играл мелодию. Он рвал струны, заставлял их кричать, и в этом крике Алиса вдруг услышала то, чего не ожидала.

Одиночество.

Настоящее, ледяное, как сквозняк в пустой квартире. Тоска по кому-то, кто ушёл и не вернётся. Злость на весь мир за то, что он такой холодный и равнодушный.

А потом Макс запел.

У него не было академического вокала. Голос срывался, хрипел, иногда уходил не туда. Но каждое слово било прямо в солнечное сплетение.

«Ты ушла, не прощаясь,

Оставив мне только тень.

Я просыпаюсь и знаю —

Потерян очередной день».

Он не смотрел на неё. Он вообще, кажется, забыл, где находится. Глаза закрыты, пальцы в кровь сдирают струны, на лбу испарина.

Руслан подхватил ритм — просто, в две бочки, ровно и тяжело, как сердцебиение. Дэн вплёл вторую гитару, создавая гулкую, давящую стену звука.

Алиса стояла с поднятым смычком и не могла пошевелиться. Это было дико. Это было неправильно. Это нарушало все законы музыки, которые она учила двенадцать лет.

Но это заставляло её сердце биться быстрее.

Макс открыл глаза и посмотрел на неё. Прямо сквозь. Как будто видел насквозь — всю её правильность, весь её страх, всё её одиночество, замаскированное под идеальную технику.

— Ну? — спросил он, оборвав аккорд. Тишина рухнула, как обвал. — Теперь поняла?

Алиса молчала. В горле стоял ком.

Карина, до этого стоявшая в углу с бас-гитарой наперевес, шагнула вперёд.

— Ворон, кончай психотерапию. Мы сюда играть пришли, а не чужие души лечить. Девочка не умеет по-нашему — ну и не надо. Пусть сидит со своими нотами, а мы своё сыграем.

— Заткнись, Карина, — устало сказал Макс. — Мы тут все учимся.

— Я не учиться пришла! — Карина швырнула медиатор на пол. — Я пришла делать дело! А ты с этой… отличницей… в игры играешь!

Она развернулась и вылетела из зала. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Руслан и Дэн переглянулись. Руслан пожал плечами и поплёлся за ней. Дэн задержался на пороге.

— Ворон, она не со зла. Просто… ты же знаешь, как она к тебе относится.

— Знаю, — коротко бросил Макс. — Иди.

Дэн вышел.

В зале остались только Алиса и Макс. И тишина, густая, как сироп.

— Прости, — сказал Макс, не глядя на неё. Он возился с проводом гитары, наматывал его на руку и сматывал обратно. — Они не привыкли к такому. К… другому.

— А ты привык? — тихо спросила Алиса.

Макс поднял голову.

— К чему?

— К тому, чтобы объяснять. Учить. Терпеть.

Он усмехнулся, но как-то криво.

— Я вообще ничего не терплю, скрипочка. Я просто хочу, чтобы получилось. Не знаю почему. Просто хочу.

Алиса опустилась на стул. Скрипка тяжело легла на колени. Пальцы дрожали.

— Я не умею так, как ты, — сказала она тихо. — Я не умею из себя вытаскивать… это. Мать говорит, эмоции — враг чистоты. Что музыкант должен быть инструментом, а не крикуном.

— Твоя мать дура, — спокойно сказал Макс.

Алиса вскинулась.

— Не смей!

— Смею, — он подошёл ближе. — Смею, потому что вижу, как ты играешь. Ты не инструмент, ты живая. Ты просто боишься себе в этом признаться. Скажи, — он присел на корточки напротив неё, заглядывая в глаза, — когда ты последний раз играла для себя? Не для конкурса, не для матери, не для оценок. Для себя. Чтобы просто слышать музыку и кайфовать?

Алиса открыла рот и закрыла.

Она не помнила.

Правда, не помнила. Казалось, что всегда — для кого-то. Для мамы, которая сидела в первом ряду и кивала в такт. Для жюри, которое ставило баллы. Для деда, который умер, когда ей было десять, и оставил ей эту скрипку — как напоминание, что она должна быть лучшей.

— Вот, — тихо сказал Макс. — Я так и думал.

Он встал, подошёл к окну. Солнце уже совсем выбралось из-за туч и заливало зал золотом.

— Давай договоримся, скрипочка. На этой репетиции мы всё равно ничего не сыграем. Слишком разные. Но, может, хотя бы попробуем понять друг друга? Без музыки. Просто… поговорим. О чём хочешь. О Бахах твоих. О холере. О том, почему ты здесь, а не где-нибудь, где не надо дышать этим… стерильным воздухом.

Алиса смотрела на его спину. На лохматый затылок. На джинсовку, висящую на спинке стула. На дырявый носок, который снова было видно.

И вдруг, сама от себя не ожидая, она спросила:

— А ты? Почему ты здесь?

Макс обернулся.

— В смысле?

— Ты мог бы послать всё. Директора, конкурс, меня. Твои друзья, кажется, только этого и ждут. Но ты остался. Почему?

Он долго молчал. Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Но потом он сел на подоконник, достал пачку сигарет, повертел в руках и убрал обратно.

— Потому что ты мне приснилась.

— Что?

— В ту ночь, когда мы встретились в кабинете. Точнее, после. Я не спал, смотрел в потолок, а потом задремал. И ты пришла. Играла на своей скрипке, а вокруг был пожар. Всё горело, а ты играла. И не боялась.

Алиса смотрела на него, не веря своим ушам.

— Это… это просто сон.

— Сны просто так не снятся, — Макс усмехнулся. — Особенно такие. Во сне ты была другой. Не зажатой. Не правильной. Ты была живой. И я подумал: может, она и здесь такая, просто прячет? Может, я смогу это увидеть?

Алиса молчала. Внутри всё переворачивалось.

— Ты странный, — наконец сказала она.

— Знаю.

— И наглый.

— Тоже знаю.

— И у тебя дырявые носки.

Макс посмотрел на свои ноги и расхохотался. Громко, искренне, как ребёнок.

— Чёрт, — сказал он, — а я и забыл. Ну да, дырявые. Мать нет, чтобы новые купить, а отец такие вещи не замечает. Живём как можем.

В его голосе не было жалости к себе. Просто констатация факта.

Алиса вдруг поняла, что улыбается.

— У меня мама есть, — сказала она. — Она замечает всё. Как я сижу, как дышу, как стою. Иногда мне кажется, что она замечает слишком много.

— Завидуешь?

— Чему?

— Тому, что у меня дырявые носки и никто не пилит.

Алиса задумалась.

— Наверное. Иногда хочется, чтобы оставили в покое. Чтобы просто… быть.

— Так будь, — просто сказал Макс. — Кто тебе мешает?

— Ты не понимаешь. Мать… она для меня столько сделала. Столько вложила. Я не могу просто взять и…

— Предать её ожидания? — закончил за неё Макс. — Знаешь, скрипочка, у меня тоже есть отец. Он художник. Он никогда не заставлял меня ничего делать. Ни разу в жизни. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что свобода — это тоже клетка. Просто с другими прутьями. Потому что, когда ты свободен, ты сам отвечаешь за то, что с тобой происходит. Не на кого свалить. И это страшнее, чем когда за тебя всё решают.

Они смотрели друг на друга через залитый солнцем зал, и между ними впервые не было войны. Было что-то другое. Что-то, чему Алиса не знала названия.

— Ладно, — Макс спрыгнул с подоконника. — Сегодня мы всё равно ничего не сыграем. Но завтра… завтра я приду без своих. И без гитары. И ты просто сыграешь для меня. То, что хочешь. Без нот. Договорились?

Алиса кивнула, хотя внутри всё дрожало.

— Попробую.

— Не пробуй, — Макс надел джинсовку, закинул гитару на плечо. — Просто играй. Как дышишь. Как живёшь. Как будто никто не слышит.

Он подошёл к двери, остановился, обернулся.

— И, скрипочка?

— Что?

— Спасибо, что не сбежала.

Дверь закрылась.

Алиса осталась одна в огромном, залитом солнцем зале. Скрипка на коленях тяжелела с каждой секундой.

Она поднесла смычок к струнам и замерла.

Как дышишь. Как живёшь.

Она не знала, как это.

Но очень хотела узнать.

На улице Карина ждала Макса, прислонившись к стене лицея. Когда он вышел, она выбросила сигарету и пошла рядом.

— Ну что, наговорился со своей принцессой?

— Заткнись, Карина.

— Я просто спросила.

— А я просто ответил.

Она схватила его за руку, заставив остановиться.

— Макс, посмотри на меня. Я тебя сто лет знаю. Я вижу, что с тобой происходит. Ты в неё втрескался, что ли? В эту куклу фарфоровую?

Макс высвободил руку.

— Ничего со мной не происходит. А если и происходит, то не твоё дело.

— Моё! — в голосе Карины прорезалась боль. — Потому что я тебя люблю, придурок! С детства люблю! А ты на каких-то чужих девочек смотришь, которые из другого мира!

Макс закрыл глаза на секунду. Потом открыл — и в них была усталость.

— Карина, я тебе ничего не обещал. Никогда. Ты мой друг. Лучший друг. Но не больше. И если ты не можешь это принять, может, тебе правда лучше уйти?

Карина смотрела на него так, будто он ударил её.

— Ты пожалеешь, — тихо сказала она. — Она не для тебя. И ты не для неё. Вы с разных планет. И чем быстрее ты это поймёшь, тем меньше будет больно.

Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь.

Макс смотрел ей вслед, достал сигарету, прикурил с третьей попытки — ветер никак не давал огню разгореться.

— Разные планеты, — повторил он вслух. — Может быть.

Он затянулся, выпустил дым в хмурое небо и вдруг улыбнулся.

— А может, именно такие и сталкиваются, чтобы родилась новая вселенная.

Где-то далеко, в зале лицея, зазвучала скрипка. Макс не мог слышать её отсюда. Но почему-то знал — Алиса играет.

Впервые в жизни — для себя.

Глава 5. Укрощение строптивых

Четыре дня. Четыре бесконечных, выматывающих дня попыток найти общий язык.

Алиса потеряла счёт времени. Казалось, что вся её жизнь теперь делилась на «до» и «после» той первой репетиции. «До» — это когда мир был понятным, ноты лежали на пюпитрах ровными рядами, а она знала, что будет завтра и через год. «После» — это хаос, громкие звуки, чужая агрессия и постоянное чувство, что она делает что-то не так.

Сегодня была пятница. Пятая по счёту репетиция. И Алиса твёрдо решила: либо они начинают играть вместе, либо она идёт к директору и просит вывести её из проекта.

— Всем привет, — бодро начала она, когда они собрались в зале. Руслан, как всегда, ковырялся в ударной установке. Дэн листал что-то в телефоне. Карина стояла у стены с таким видом, будто её приговорили к каторжным работам. Макс сидел на подоконнике, делая вид, что настраивает гитару, хотя Алиса уже знала: он настраивает её за три секунды, а остальное время просто делает вид, чтобы не участвовать в разговоре.

— Ура, — без энтузиазма отозвался Руслан.

— Я подготовила план, — Алиса достала из папки несколько листов, разложила на пюпитрах. — Расписала партии для каждого. Вот здесь — вступление, здесь — ваш выход, здесь — кульминация. Если мы выучим это за неделю, то успеем к отборочному туру.

Карина подошла, взяла лист, посмотрела на него с выражением глубочайшего презрения и положила обратно.

— Тут ноты.

— Да, — Алиса почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Тут ноты. Потому что музыка записывается нотами.

— Мы не играем по нотам, — Карина скрестила руки на груди. — Мы играем как слышим.

— Но чтобы играть вместе, нужно играть одно и то же в одно и то же время. Иначе получится каша.

— Каша — это вкусно, — подал голос Дэн, не отрываясь от телефона. Руслан хихикнул.

Алиса посмотрела на Макса. Тот с преувеличенным вниманием разглядывал струны.

— Макс, — позвала она. — Ты обещал помочь.

Он поднял голову, и в глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

— Я помню, скрипочка. Но они правы. Мы правда не умеем по нотам. Это как просить тебя играть с закрытыми глазами.

— Я могу играть с закрытыми глазами, — холодно ответила Алиса. — Это называется «мускульная память».

— Ну, у нас мускульная память на три аккорда, — усмехнулся Макс. — И то не факт, что те же самые.

Руслан снова хихикнул. Алиса почувствовала, что краснеет. От злости.

— Ладно, — сказала она, собрав всю волю в кулак. — Давайте попробуем иначе. Я играю, а вы вступаете, когда чувствуете. Как в прошлый раз. Но теперь мы не останавливаемся. Идём до конца.

— О, это можно, — оживился Дэн, убирая телефон. — Давай, скрипачка, покажи класс.

Алиса подняла скрипку. Чакона. Снова. Потому что в ней было столько боли, что хватило бы на всех в этой комнате.

Первые ноты. Чистые, прозрачные.

Макс кивнул своим. Руслан мягко вступил на тарелках — просто шёпот, почти невесомый. Дэн подхватил басовой струной, создавая глубокий, гулкий фон.

Алиса играла, стараясь не думать о том, что её слушают. Просто звук. Просто музыка. Просто Бах, который триста лет назад сидел в темноте и сочинял это для Бога, в которого верил.

Карина стояла у стены, скрестив руки. Она не играла.

— Карина, — позвал Макс, не обрывая аккорда. — Заходи.

— Не хочу.

— Карина.

— Я сказала — не хочу играть эту попсу!

Аккорд оборвался. Тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.

— Что ты сказала? — Алиса опустила смычок. Голос дрожал, но не от страха. От злости.

— Попсу, — чётко повторила Карина, глядя ей прямо в глаза. — Сопли в сахаре. Музыка для стариков, которые боятся, что после смерти их никто не вспомнит. Мы играем живой звук, поняла? А это — музейный экспонат.

— Ты даже не пробовала, — тихо сказала Алиса. — Ты даже не дала шанс.

— А зачем? Я и так слышу. Скука смертная.

Макс шагнул вперёд.

— Карина, выйди.

— Что?

— Выйди из зала. Прямо сейчас.

Она уставилась на него, не веря своим ушам.

— Ты меня выгоняешь? Ради неё?

— Я тебя выгоняю, потому что ты мешаешь работать. Выйди.

Карина смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на Алису — и в этом взгляде было столько ненависти, что Алиса невольно сделала шаг назад.

— Запомни это, — тихо сказала Карина. — Запомни этот день.

Она вышла. Дверь хлопнула так, что снова посыпалась штукатурка.

Руслан и Дэн переглянулись. Дэн пожал плечами и пошёл за ней.

— Я поговорю с ней, — буркнул он на проходе.

Руслан задержался на секунду.

— Ворон, она не отстанет. Ты же знаешь.

— Знаю, — коротко бросил Макс. — Иди.

Руслан вышел.

В зале снова остались только двое.

— Прости, — сказал Макс. — Она не…

— Я знаю, кто она, — перебила Алиса. — Она тебя любит. И ненавидит меня, потому что я рядом.

Макс удивлённо поднял бровь.

— Ты наблюдательная.

— Я не слепая. И у меня есть глаза.

Она села на стул, положила скрипку на колени. Вдруг накатила такая усталость, что хоть ложись и умирай.

— Может, она права, — тихо сказала Алиса. — Может, это правда никому не нужно. Я пытаюсь навязать вам то, что вам чуждо. А вы пытаетесь… я даже не знаю, что вы пытаетесь.

Макс подошёл и сел рядом на пол. Как в прошлый раз.

— Эй, скрипочка. Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.

— Ты чего? — растерялся Макс. — Из-за Карины?

— Из-за всего. Из-за того, что я ничего не понимаю. Я двенадцать лет училась играть, а сейчас чувствую себя первоклашкой, которая впервые взяла в руки скрипку. Вы говорите на другом языке, у вас другие правила, вы… вы живёте, а я существую.

Слёзы всё-таки потекли. Алиса отвернулась, пытаясь вытереть их незаметно, но Макс увидел.

— Ого, — тихо сказал он. — А ты, оказывается, настоящая.

— Что?

— Я думал, вы, академики, не плачете. Думал, у вас вместо слёз — жидкие ноты до-мажор.

Алиса невольно фыркнула сквозь слёзы.

— Глупость какая.

— Глупость, — согласился Макс. — Но я много глупостей думал. Про тебя. Про вас всех. А ты… ты другая.

Он помолчал, потом сказал:

— Знаешь, в чём твоя проблема, скрипочка? Ты пытаешься нас приручить. Как диких зверей. Дрессируешь. А мы не дрессируемся. Мы или сами приходим, или никак.

— И как мне быть?

— Перестань дрессировать. Начни… не знаю… дружить. Расскажи, почему ты это любишь. Почему для тебя это важно. Не как для музыканта, а как для человека.

Алиса посмотрела на него. Макс сидел на полу, лохматый, в своей вечной чёрной футболке, и смотрел на неё с такой серьёзностью, будто от её ответа зависела судьба мира.

— Дед, — сказала она тихо. — Это всё из-за деда.

— Какого деда?

— Моего. Маминого папы. Он был скрипачом. Играл в оркестре, солировал. А потом, когда я родилась, он подарил мне эту скрипку. Сказал: «Она будет ждать тебя, когда ты вырастешь».

— И ты выросла.

— И я выросла. Он умер, когда мне было десять. А перед смертью взял с меня обещание. Сказал: «Играй так, чтобы у людей сердце останавливалось. Не ради славы, не ради денег. Ради того, что внутри. Ради правды».

Макс молчал. Слушал.

— Я старалась, — голос Алисы дрогнул. — Правда старалась. Но мама… она хотела, чтобы я была лучшей. Чтобы я поступила, чтобы получила грант, чтобы стала знаменитой. И я перестала понимать, где её желания, а где мои. Я просто играю. Технично. Правильно. А дед просил, чтобы сердце останавливалось.

Она замолчала. Стыдно было до жжения в щеках. Зачем она это рассказывает? Кому? Этому парню в дырявых носках, который играет три аккорда и называет это музыкой?

Но Макс не смеялся.

— А знаешь, — сказал он вдруг, — я тоже из-за деда.

— В смысле?

— Дед у меня был. По отцовской линии. Тоже художник. Сумасшедший совсем. Он меня научил рисовать углём и не бояться пачкаться. А ещё он говорил: «Настоящее искусство — это когда ты выворачиваешь себя наизнанку и не боишься, что увидят твои кишки». — Макс усмехнулся. — Красиво, да?

— Жутковато.

— Зато честно. Он умер, когда я мелкий был. А отец… он хороший, но он в своём мире. В красках и холстах. Иногда мне кажется, что он меня не видит. Видит только то, что хочет видеть. Удобного сына. Который не шумит, не мешает творить.

— А ты шумишь.

— А я шумлю, — кивнул Макс. — Потому что если не шуметь, меня вообще никто не заметит.

Они сидели на полу в пустом зале, и солнечный свет медленно полз по паркету, приближаясь к их ногам.

— Слушай, — сказал Макс. — А давай забиваем на Бахов этих.

— Что?

— На сегодня. Давай сыграем что-то простое. О чём мы только что говорили. Я про деда — ты про деда. Без нот. Без правил. Просто чтобы выпустить пар.

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты серьёзно?

— А когда я шучу, я обычно смеюсь, — повторил он свою коронную фразу. — Давай. Я начну.

Он ударил по струнам. Медленно, тягуче. Аккорд поплыл по залу, густой, как мёд. Руслана не было, и ритм держать было некому, но Макс и не пытался создать ритм. Он просто играл — тоску. Одиночество. Разговор с дедом, которого уже нет.

Алиса закрыла глаза.

И вдруг пальцы сами нашли струны. Она не думала, не выбирала ноты — просто вела смычок туда, куда вело тело. Скрипка запела — высоко, тонко, почти жалобно. Но в этой жалобе была не слабость. Была сила. Была память. Был дед, который говорил: «Играй сердцем, внучка. Остальное придёт».

Они играли вместе.

Минут пять. А может, час. Алиса потеряла чувство времени. Были только звуки — гитара и скрипка, переплетающиеся, спорящие, мирящиеся, снова спорящие. Макс не пытался её перекричать, она не пыталась под него подстроиться. Они просто звучали. Каждый своё. Но вместе.

Когда замер последний аккорд, Алиса открыла глаза.

Макс смотрел на неё. В глазах — то же самое, что она чувствовала внутри. Огонь. Облегчение. Что-то, чему нет названия.

— Ну, — сказал он хрипло. — Кажется, у нас получается.

— Кажется, да, — прошептала Алиса.

Они сидели в тишине, и солнце наконец добралось до их ног, согревая замёрзшие души.

Вечером того же дня Алиса шла домой и улыбалась. Впервые за долгое время — просто так, без причины.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Макса:

«Скрипочка, ты крутая. Завтра в то же время? Только без Карины. Пусть остынет».

Алиса набрала ответ:

«Без Карины так без Карины. Но ты обещал научить меня слушать, а не только играть».

Ответ пришёл через секунду:

«Научу. И не только слушать. Завтра покажу тебе настоящий звук. Не в музее. Договорились?»

Она спрятала телефон и посмотрела на небо. Тучи разошлись, и в просветах синели первые вечерние звёзды.

— Дед, — прошептала она, сжимая в руке футляр со скрипкой. — Кажется, я начинаю понимать, о чём ты говорил.

Скрипка молчала. Но Алисе почему-то казалось, что она довольно улыбается в темноте футляра.

Глава 6. Точка пересечения

Репетиция закончилась в девятом часу вечера.

Алиса вышла из лицея и замерла на ступеньках, поражённая тишиной. Обычно в это время она уже сидела дома, разбирала новые этюды или слушала лекции матери о том, как правильно держать смычок. Сейчас мать была на гастролях в другом городе, и Алиса впервые за долгое время чувствовала что-то, похожее на свободу.

— Стоишь, дышишь?

Голос раздался из темноты так неожиданно, что Алиса вздрогнула и чуть не выронила скрипку.

— Ты? — она обернулась. Макс сидел на лавочке у входа, закинув ногу на ногу, и курил. В темноте тлеющий огонёк сигареты казался одиноким светлячком. — Ты чего не ушёл?

— Да так, — он пожал плечами. — Думал, ты тоже скоро выйдешь. Хотел поговорить.

— О чём?

— О том, что сегодня было.

Алиса помедлила, потом спустилась и села рядом. Между ними оставалось достаточно места, чтобы чувствовать себя безопасно, но недостаточно, чтобы не замечать тепло, исходящее от его куртки.

— Сегодня было странно, — сказала она честно. — Без Карины стало… легче, что ли. Но я всё равно чувствую себя не в своей тарелке.

— А ты не пытайся быть в своей, — Макс затушил сигарету о скамейку и спрятал бычок в пустую пачку — Алиса заметила этот жест и удивилась: она думала, такие, как он, мусорят где попало. — Ты просто будь. Мы все там чужие. Руслан вообще первый раз в жизни в таком здании. Говорит, у него от паркета голова кружится.

— От паркета?

— Ага. Слишком скользко. Он привык по бетону ходить.

Алиса невольно улыбнулась. В этой фразе было столько абсурда, что она не могла не улыбнуться.

— Слушай, скрипочка, — Макс повернулся к ней. В темноте его лицо было почти не видно, только глаза блестели, отражая свет уличного фонаря. — А почему ты вообще согласилась? Ну, на этот проект? Ты же могла отказаться. Ты же у них там звезда, первая скрипка, всё такое.

Алиса задумалась. Она и сама задавала себе этот вопрос каждый день.

— Наверное, потому что испугалась, — сказала она наконец.

— Чего?

— Что если откажусь, то всю жизнь буду жалеть. Что просижу в своей скорлупе и никогда не узнаю, что там, снаружи.

Макс хмыкнул.

— И как тебе снаружи?

— Страшно, — честно призналась Алиса. — Но интересно.

Они помолчали. Где-то вдалеке сигналила машина, ветер шелестел пожухлой листвой, и пахло осенью — сыростью, дымом и уходящим теплом.

— А ты? — спросила Алиса. — Почему ты согласился? Ты же мог послать всех. Твоя группа, кажется, только этого и ждёт.

Макс долго молчал. Так долго, что Алиса уже решила — не ответит.

— Из-за отца, — сказал он наконец. Голос был тихий, без привычной насмешки. — Он последнее время сам не свой. Работы не продаются, денег нет, а он всё рисует. Говорит, что искусство важнее. А я смотрю на него и вижу, как он тает. Деньги от конкурса… они бы помогли. Хотя бы на материалы, на краски.

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам. Этот дерзкий парень, который строил из себя циника, говорил сейчас так просто и так уязвимо, что у неё сжалось сердце.

— Ты поэтому согласился? Ради отца?

— А ты ради чего? Ради матери? — парировал он, но без злости.

— Я… — Алиса запнулась. — Наверное, да. И ради деда. Чтобы он мной гордился. Там, где он сейчас.

— Ты веришь, что там что-то есть?

— Не знаю. Но мне хочется верить. А ты?

Макс усмехнулся.

— Я верю только в то, что могу пощупать. Вот гитара — верю. Струны — верю. А что там после… не знаю. Мать ушла — и не вернулась. Я тогда ещё маленький был, думал, она умерла. Оказалось — просто ушла. К другому. После этого как-то расхотелось верить в загробную жизнь.

— Прости, — тихо сказала Алиса. — Я не знала.

— Откуда тебе знать, — он пожал плечами. — Мы вообще друг о друге ничего не знаем.

— Это правда.

Они снова замолчали. Тишина была уютной, не напрягающей. Так бывает только с теми, кому не нужно всё время говорить, чтобы заполнить пустоту.

— А сыграй что-нибудь, — вдруг попросил Макс.

— Сейчас? Здесь?

— А почему нет? Люди вон играют на вокзалах, в переходах. А у нас тут тихо, красиво. Давай.

Алиса огляделась. Лицей за спиной тёмный, окна не горят. Улица пустая, только редкие прохожие спешат по своим делам. Фонарь светит мягко, жёлто.

— С ума сошёл, — сказала она, но почему-то уже доставала скрипку из футляра.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Макс. — Со мной многие с ума сходят. Привыкай.

Она подняла скрипку, прижала подбородником к плечу. Струны холодили пальцы.

— Что играть?

— Что хочешь. Что внутри.

Алиса закрыла глаза. И заиграла.

Это была не Чакона. Не Бах, не Вивальди. Это была просто мелодия, которая родилась здесь и сейчас. Грустная, светлая, с нотками надежды. Она плыла над пустой улицей, поднималась к звёздам, падала обратно и снова взлетала.

Алиса не знала, сколько это длилось. Минуту, две, десять. Она просто играла то, что чувствовала: растерянность, интерес, странное тепло в груди, когда Макс смотрел на неё вот так — серьёзно, не мигая.

Когда она закончила, было тихо. Потом где-то вдали хлопнула дверь, и кто-то крикнул: «Браво!» — но это было далеко, может, даже не им.

Макс сидел не двигаясь.

— Ну, — сказала Алиса, чувствуя смущение. — Как тебе?

Он поднял на неё глаза. В них было что-то, от чего у Алисы перехватило дыхание.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что умею слышать музыку. А оказывается, я просто слушал. Ты — другое дело.

— В смысле?

— Ты не играешь. Ты… дышишь звуком. Я никогда такого не слышал.

Алиса покраснела. Хорошо, что темно — не видно.

— Спасибо, — прошептала она.

— Это тебе спасибо, — Макс встал, поправил гитару за спиной. — Мне пора. Отец, наверное, уже волнуется.

— Да, конечно, — Алиса тоже встала, убирая скрипку.

Они стояли друг напротив друга, и расстояние между ними было таким маленьким, что можно было протянуть руку и коснуться.

— Алиса, — вдруг сказал Макс. Он впервые назвал её по имени, не «скрипочка», не «принцесса». Просто Алиса.

— Что?

— Ты завтра придёшь?

— Завтра воскресенье. Репетиций нет.

— Я не про репетицию. Я про… — он запнулся, будто подбирая слова. — Я хочу тебе кое-что показать. Место одно. Там настоящий звук. Не в музее, помнишь?

Алиса вспомнила его вчерашнее сообщение. Сердце забилось быстрее.

— Это далеко?

— Не очень. На набережной, за старым заводом. Там заброшенная пристань. Мы иногда там играем, когда в цехе холодно. Там акустика сумасшедшая — вода отражает звук, получается объём, как в соборе.

Алиса смотрела на него и видела, как горят его глаза. Он говорил об этом месте так, будто это был храм.

— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?

— В четыре. Я зайду за тобой? Или ты адрес скажешь…

— Нет, — слишком быстро ответила Алиса. Мать ни за что не разрешила бы приводить домой парня. Особенно такого. — Я сама. Просто скажи, где встретиться.

Макс понимающе кивнул.

— У входа в парк Горького. Знаешь?

— Знаю.

— Тогда договорились.

Он развернулся и пошёл в темноту. На полпути обернулся.

— Эй, скрипочка!

— Что?

— Ты сегодня впервые играла по-настоящему. Так, как дед просил.

И исчез за поворотом.

Алиса стояла на ступеньках, прижимая к груди футляр со скрипкой, и смотрела ему вслед.

Так, как дед просил.

Она вдруг поняла, что улыбается.

Дома было пусто и тихо. Мать прислала сообщение: «Концерт прошёл успешно. Буду во вторник. Не забывай про гаммы».

Алиса положила телефон экраном вниз, достала скрипку и долго смотрела на неё при свете настольной лампы.

Потом поднесла к струнам смычок и заиграла ту самую мелодию, что родилась на пустой улице. Легко, почти невесомо.

Она не думала о нотах. Не думала о технике. Просто играла.

Впервые в жизни — просто так.

Потому что хотелось.

Потому что завтра в четыре она увидит его снова.

И почему-то от этой мысли внутри разливалось тепло, похожее на первые лучи солнца после долгой зимы.

Глава 7. Чужие игры

Воскресное утро началось с настойчивого звонка в дверь.

Алиса открыла глаза и с ужасом посмотрела на часы. Десять утра. Она проспала! Впервые в жизни она проспала почти до полудня (по её меркам). Мать была бы в шоке.

Звонок повторился — длинный, требовательный.

— Иду, — крикнула Алиса, накидывая халат и путаясь в рукавах.

Она распахнула дверь и замерла.

На пороге стоял Даниил. Идеально причёсанный, в светлом свитере и с коробкой пирожных в руках, он сиял той самой голливудской улыбкой, которая всегда раздражала Алису, хотя она не могла объяснить почему.

— Привет! — сказал он бодро. — Не разбудил?

— Разбудил, — честно ответила Алиса, запахивая халат плотнее.

— Ой, прости, — Даниил ничуть не смутился. — Я думал, ты уже встала. Ты же всегда рано встаёшь. Мама сказала, что Марина Сергеевна в отъезде, вот я и подумал: дай зайду, проведаю подругу детства.

«Подруга детства» прозвучало как-то особенно фальшиво. Алиса поморщилась.

— Заходи, раз пришёл.

Он прошёл в прихожую, оглядываясь с таким видом, будто оценивал обстановку. Алиса знала эту квартиру как свои пять пальцев — мать Даниила дружила с её матерью, они постоянно ходили друг к другу в гости. Даниил был здесь сотни раз.

— Я пирожные принёс, — он протянул коробку. — Твои любимые, с лесными ягодами.

— Спасибо, — Алиса взяла коробку, чувствуя себя неуютно. — Чай будешь?

— Ага.

Она ушла на кухню, включила чайник. Через минуту Даниил появился на пороге, оглядывая идеально чистую кухню с её выверенным порядком.

— Скучаешь без мамы? — спросил он, садясь за стол.

— Нормально, — пожала плечами Алиса, расставляя чашки. — Привыкла.

— Слушай, — Даниил вдруг стал серьёзным, — я зашёл не просто так. Хотел поговорить.

— О чём?

— Об этом твоём… проекте.

Алиса замерла с чайником в руке.

— Что именно тебя интересует?

— Меня интересуешь ты, — Даниил смотрел на неё с той особенной заботой, которая всегда казалась Алисе немного наигранной. — Я волнуюсь, Алиса. Эти… музыканты, они же совсем из другого мира. Ты видела, как они одеты? Как они разговаривают? А эта девка с цепями — она же тебя чуть не убила взглядом на той репетиции.

— Карина? — Алиса поставила чайник на стол. — Она просто ревнует. Это нормально.

— Нормально? — Даниил поднял брови. — Алиса, ты вообще слышишь себя? С каких пор для тебя нормально, когда на тебя смотрят как на врага?

— С тех пор, как я согласилась на этот проект, — спокойно ответила Алиса. — Дань, я ценю твою заботу, правда. Но я справляюсь.

— Справляешься? — он подался вперёд. — А я слышал другое. Я слышал, что вы вообще не можете играть вместе. Что эти… панки… понятия не имеют, что такое ноты. Что та девка ушла с репетиции, хлопнув дверью. И что ты остаёшься там с этим… Волковым… допоздна.

Алиса почувствовала, как краснеет. Откуда он знает? Кто ему рассказал?

— Это часть работы, — сказала она ровно. — Мы ищем общий язык.

— Общий язык? — Даниил усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Алиса, посмотри на меня. Мы с тобой сколько лет знакомы? С детского сада. Я знаю тебя лучше всех. И я вижу, что с тобой что-то происходит. Ты изменилась за эту неделю.

— В лучшую или худшую сторону? — спросила Алиса, и в голосе прорезалась сталь, которой она сама от себя не ожидала.

Даниил растерялся.

— Я не знаю… Я просто вижу, что ты стала другой. Более… отстранённой. Ты перестала отвечать на сообщения, пропадаешь неизвестно где. Твоя мама волнуется, между прочим. Она мне звонила.

— Моя мама тебе звонила? — Алиса почувствовала, как внутри закипает гнев. — С каких пор вы обсуждаете меня за моей спиной?

— Мы не обсуждаем! Мы просто… волнуемся. Ты же знаешь, как Марина Сергеевна к тебе относится. Она хочет для тебя лучшего.

— Лучшего для меня или для себя? — вырвалось у Алисы прежде, чем она успела подумать.

Повисла тишина. Даниил смотрел на неё с таким видом, будто впервые видел.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот это меня и пугает. Ты раньше так не говорила. Ты раньше не сомневалась в маме.

— Я и сейчас не сомневаюсь. Просто…

— Просто этот Волков тебе голову заморочил, — закончил за неё Даниил. — Я же вижу, Алиса. Он из тех, кто ломает правильных девочек. У него глаз горит, когда он на тебя смотрит. Не по-дружески горит. Ты понимаешь?

Алиса молчала. Она понимала. Именно это и пугало её больше всего.

— Дай я тебе скажу одну вещь, — Даниил встал, подошёл ближе. — Я тебя знаю сто лет. Я всегда был рядом. Когда у тебя проблемы с этюдами, когда ты переживала из-за конкурсов, когда дедушка умер — я был рядом. А этот парень… что он для тебя сделал? Показал пару грязных аккордов и рассказал, какие они крутые?

— Ты не понимаешь, — тихо сказала Алиса.

— Чего я не понимаю?

— Того, что происходит, когда мы играем вместе. Того, что я чувствую.

Даниил вдруг резко побледнел.

— Чувствуешь? — переспросил он. Голос сел. — Ты что-то чувствуешь к нему?

— Я… — Алиса запнулась. — Я не знаю. Я ничего не знаю. Но когда мы играем, я забываю про всё. Про ноты, про правила, про то, что мама скажет. Я просто… живу.

Даниил отшатнулся, будто она ударила его.

— Ты влюбилась в него, — сказал он глухо. — В этого… в этого уличного музыканта. В парня, у которого ни кола ни двора.

— Я не говорила, что влюбилась!

— А и не надо. По глазам видно.

Он отошёл к окну, встал спиной. Плечи были напряжены.

— Знаешь, Алиса, — сказал он, не оборачиваясь, — я всё надеялся, что когда-нибудь ты заметишь. Что я всегда рядом. Что я готов на всё ради тебя. А ты… ты выбрала его. Даже не давая мне шанса.

Алиса смотрела на его спину и чувствовала одновременно жалость и раздражение.

— Дань, я не выбирала. Я просто…

— Просто что? Просто позволила себя увлечь? Просто забыла, кто ты и откуда?

Он резко обернулся. В глазах стояла боль, перемешанная со злостью.

— Ты первая скрипка лучшего музыкального лицея города. У тебя будущее, талант, имя. А он… он кто? Гитарист из группы, о которой никто не слышал. Его отец — художник-неудачник, который рисует в подвалах. Его мать бросила их, когда он был ребёнком. Ты правда думаешь, что у таких, как он, может быть что-то общее с такими, как ты?

— Замолчи, — тихо сказала Алиса.

— Что?

— Замолчи. Ты не имеешь права так говорить о нём. Ты его не знаешь.

— А ты, значит, знаешь? За неделю?

— Я знаю достаточно, — Алиса встала, чувствуя, как дрожат колени. — Я знаю, что он заботится о своём отце. Я знаю, что он честный. Что он не притворяется. Что он говорит то, что думает, даже если это кому-то не нравится. А ты… ты пришёл сюда с пирожными и сладкими речами, но на самом деле ты хочешь одного — чтобы я осталась в своей клетке. Потому что так удобно тебе.

Даниил смотрел на неё, открыв рот.

— Я… я не…

— Ты предупреждал меня о плохом влиянии? — Алиса шагнула к нему. — Так вот, Дань. Плохое влияние — это когда тебе запрещают думать своей головой. Когда решают за тебя, что хорошо, а что плохо. Когда говорят, кого тебе можно любить, а кого нельзя.

Она остановилась в шаге от него.

— Я благодарна тебе за дружбу. Правда. Но если ты пришёл, чтобы отговорить меня от проекта или от Макса — то зря потратил время. Я остаюсь.

Даниил долго молчал. Потом усмехнулся — горько, криво.

— Ну что ж, — сказал он. — Тогда удачи тебе, Алиса. Надеюсь, ты не пожалеешь.

Он направился к выходу. В дверях обернулся.

— Только знай. Я не отступлюсь. Потому что я правда тебя люблю. Не понарошку, как этот твой Ворон. А по-настоящему. И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.

Дверь закрылась.

Алиса стояла посреди прихожей, сжимая край халата. Сердце колотилось где-то в горле.

Она вдруг поняла, что сказала вслух то, о чём боялась думать даже про себя.

Я знаю его. Я знаю Макса.

Но знала ли?

И почему внутри так страшно и так радостно одновременно?

Она посмотрела на часы. Половина первого. Через три с половиной часа они встретятся у парка.

Три с половиной часа, которые тянулись как вечность.

Алиса подошла к окну и увидела, как Даниил быстро шагает по пустой улице. Он даже не обернулся.

Где-то в глубине души шевельнулось нехорошее предчувствие.

Но она отогнала его прочь.

Сегодня в четыре её ждала набережная. Ждал звук, отражённый водой. И Макс.

А остальное подождёт.

Выйдя из подъезда, Даниил остановился, достал телефон. Нашёл номер, который сохранил пару дней назад после разговора с Мариной Сергеевной.

Палец завис над экраном.

— Ты сама напросилась, Алиса, — прошептал он. — Я не дам тебе сломать жизнь из-за какого-то панка.

Он нажал «вызов».

— Алло, Марина Сергеевна? Это Даниил. Да, здравствуйте. Нам нужно поговорить. Это касается Алисы и этого… проекта. Я думаю, вам стоит знать, что там происходит на самом деле.

Глава 8. Цена защиты

Понедельник ворвался в жизнь Алисы серым рассветом и противным моросящим дождём.

После воскресной прогулки на набережной она не могла думать ни о чём другом. Тот звук, рождённый водой и стенами заброшенной пристани, до сих пор звучал в ушах. Макс оказался прав — акустика там была невероятная. Скрипка пела так, будто весь мир превратился в резонатор.

Но главное было даже не в звуке.

Главное было в том, как Макс смотрел на неё, когда она играла. Словно видел что-то, чего не видел никто. Словно она была не просто девочкой со скрипкой, а целой вселенной, которую он пытался разгадать.

— Алиса, ты меня слушаешь?

Голос учителя по сольфеджио выдернул её из воспоминаний.

— Да, извините, — пробормотала она, краснея.

Кто-то сзади хихикнул. Алиса сжалась.

После урока к ней подошёл Даниил. Слишком вежливый, слишком правильный, слишком внимательный.

— Привет, — сказал он мягко. — Ты как? Выглядишь уставшей.

— Всё нормально, — Алиса собирала ноты в папку, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Слушай, я подумал о нашем разговоре. Извини, если был резок. Я правда волнуюсь за тебя. Просто… будь осторожна, ладно?

Алиса подняла глаза. В его взгляде было столько неподдельной заботы, что она на секунду почувствовала вину.

— Спасибо, Дань. Я ценю это.

— Мы же друзья, — он улыбнулся. — Друзья должны заботиться друг о друге.

Он ушёл, а Алиса поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз разговаривала с ним просто так, без напряжения. Раньше, в детстве, они были неразлучны. Что пошло не так?

Ответ пришёл сам собой, когда она вошла в малый репетиционный зал.

Там уже были все. Руслан сидел за установкой, отбивая дробь по малому барабану. Дэн настраивал гитару, тихо матерясь себе под нос. Карина стояла у стены с таким видом, будто её приговорили к расстрелу.

И Макс. Он сидел на подоконнике, и когда Алиса вошла, его лицо осветилось улыбкой, от которой у неё перехватило дыхание.

— Привет, скрипочка, — сказал он. — Готова к новым подвигам?

— Привет, — она улыбнулась в ответ и тут же наткнулась на ледяной взгляд Карины.

— О, явилась, — протянула Карина, не двигаясь с места. — А мы уж думали, ты решила, что с чернью не по пути.

— Карина, — предупреждающе начал Макс.

— Что «Карина»? Я просто констатирую факт. Наша принцесса вчера весь день где-то шлялась вместо репетиции. Интересно, с кем?

Алиса почувствовала, как краснеет. Она не хотела рассказывать про набережную. Это было их с Максом, личное.

— Это не твоё дело, — тихо сказала она.

— О, уже огрызается, — Карина шагнула вперёд. — Слышь, скрипачка, ты тут вообще кто? Ты пришла в нашу группу, в наш проект, и думаешь, что можешь командовать? Что можешь уводить моего друга непонятно куда?

— Я никого не уводила, — Алиса старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Мы работаем над проектом.

— Над проектом? — Карина расхохоталась — резко, каркающе. — Ребята, вы слышите? Она называет это работой. А то, что вы с Вороном вчера шастали по набережной, пока мы тут без вас репетировали — это тоже работа?

Руслан перестал барабанить. Дэн поднял голову от гитары. В зале повисла тишина.

Алиса смотрела на Карину и не понимала, откуда та знает. Они никому не говорили. Ни одной живой душе.

— Откуда ты… — начала она.

— Маленькая птичка напела, — Карина ухмыльнулась. — Не думай, что вы такие незаметные. В этом городе всё видно.

Макс спрыгнул с подоконника.

— Карина, хватит, — голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — То, что мы делаем вне репетиций, не твоё дело.

— Не моё? — Карина развернулась к нему. Глаза её горели обидой и злостью. — А чьё же? Моё, Ворон! Потому что я с тобой с детства! Потому что мы вместе начинали! Потому что я тебе жизнь отдала, а ты на эту… на эту куклу смотришь!

— Хватит, — повторил Макс. Громче. Жёстче.

— Не хватит! — Карина шагнула к Алисе, и та невольно отступила. — Ты хоть знаешь, что она о нас говорит? Что она о тебе говорит, Макс? Думаешь, она видит в тебе равного? Да она смотрит на нас как на быдло! Как на грязь под ногами!

— Карина, я никогда так не думала, — тихо сказала Алиса. — Ты просто не даёшь мне шанса.

— Шанса? — Карина засмеялась. — На что мне твой шанс? Чтобы ты пришла, поиграла свои нудные партитуры, получила грант и ушла в свой академический мирок, оставив нас ни с чем? Спасибо, не надо.