Бесплатный фрагмент - Московский узел

Московский узел

Серия «Алгоритмы Мироздания».

Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми, случайны.

Глава 1. Аудитория МГТУ

Москва. Начало июля 2025 года.

Егор Владимирович Галанин сидел в аудитории и чувствовал себя белой вороной. Вороной, одетой в дорогой, слегка помятый костюм, с проседью у висков и тридцатилетним опытом управления банковскими рисками который в одночасье превратился в никчемный хлам. Последние шестнадцать лет он возглавлял службу рисков в одном частном банке. Банк работал как швейцарские часы, пока у владельца не начались проблемы личного характера. После ареста хозяина, у банка оперативно отозвали лицензию. А для Егора Владимировича начался унизительный квест под названием «поиск работы, когда тебе шестьдесят».

Шестьдесят. Возраст мудрости, уважения и спокойной жизни на пенсии. Но этого не случилось, и выплаты даже мизерной пенсии передвинули на пять лет. Впрочем, сама мысль о пенсии, с её копеечным содержанием и бесцельным прозябанием в стенах московской двушки, казалась ему преддверием кладбища. А он ещё жил. Мозг, отточенный годами борьбы с финансовыми штормами, требовал пищи, а руки — дела.

И вот он здесь, в одном из престижных учебных центров, на курсах «Специалист по искусственному интеллекту». Реклама обещала «новую профессию за три месяца» и «гарантированное трудоустройство». Сомнения грызли его, как голодные мыши. Что он забыл среди этих мальчишек и девчонок, пахнущих энергией и дешевым кофе? Их разговоры о «нейронках», «трансформерах» и «квантовых вычислениях» не были для него китайской грамотой, но почему-то ощутимо раздражали. Он чувствовал себя динозавром, забредшим в мир млекопитающих.

Его сосед по парте, долговязый парень по имени Марат, с горящими глазами фанатика, не отрывался от экрана ноутбука, где разноцветные графики танцевали причудливый танец.

— Переобучил модель, — с досадой проворчал он, обращаясь больше к себе. — Смотрите, на исторических данных точность девяносто восемь процентов, а на валидационной — падает до шестидесяти. Классический оверфиттинг.

Егор Владимирович кивнул, перебирая в голове смутные воспоминания. «Оверфиттинг». Звучит как название болезни. Он вспомнил недоумение и досаду коллег-аналитиков в банке, их сложные модели оценки заемщиков, которые прекрасно работали на исторических данных, но с треском сыпались при очередном кризисе.

— Ну так срежь количество параметров, — предложил он Марату.

Сосед, чуть ли не с праведным гневом, посмотрел на Егора Владимировича и, ничего не ответив, снова уткнулся в ноутбук.

Дверь аудитории открылась, и в неё вошел человек, который, казалось, принес с собой воздух другой, более сложной реальности. Доцент Василий Александрович Семиверстов. Высокий, сутулый, с всклокоченными седыми волосами. Его лицо было бледным, а глаза… Галанин сразу вспомнил глаза старого альпиниста, покорившего Эверест. Та же смесь усталости и одержимости, взгляд, устремленный куда-то вдаль, за горизонт обыденности.

— Здравствуйте, — голос у Семиверстова был глуховатым, но очень четким. — Меня зовут Василий Александрович. По программе я должен читать вам введение в машинное обучение. Но, — он сделал паузу, обводя аудиторию пронзительным взглядом, — я считаю, что нельзя говорить о дереве, не видя леса. Нельзя понимать инструмент, не зная, для какого мира он создан.

Он подошел к доске и нарисовал мелом большой круг.

— Представьте, что это — весь наш мир. Весь наш опыт, все данные, которые мы можем получить. Это — видимая Вселенная. Но что, если я скажу вам, что это лишь тонкая пленка на поверхности бесконечно более сложного и многомерного океана? Океана торсионных полей, фрактальной архитектуры, квантовых состояний.

В аудитории повисла тишина. Даже Марат оторвался от ноутбука.

— Вы думаете, какое отношение это имеет к искусственному интеллекту? — Семиверстов усмехнулся. — Самое прямое. Потому что наш мозг, эта биологическая нейронная сеть, эволюционировал для взаимодействия именно с этой видимой пленкой. Искусственный интеллект может стать ключом к двери, за которой скрывается тот самый океан.

Он обвел круг множеством стрелок, идущих извне.

— Давайте начнем с начала…

Егор Владимирович слушал начало лекции со скептической улыбкой на лице. Но к моменту, когда Семиверстов стал рассказывать про нейроморфные вычисления, про чипы, копирующие структуру мозга, про квантовый ИИ, от скепсиса не осталось и следа.

— Квантовые компьютеры? — переспросил Марат, и в его голосе слышался сарказм. — Но такие полнофункциональные компьютеры для решения прикладных задач пока только в теории.

— Пока да, — согласился Семиверстов. — Но уже сейчас инвестиции в стартапы квантовых технологий составляют миллиарды долларов США. Практические примеры могут быть достигнуты уже к 2030 году. Представьте машину, которая оперирует кубитами в состоянии суперпозиции. Она сможет провести вычисления, на которые классическому компьютеру потребовались бы миллиарды лет. Тогда обучение сети из миллиардов параметров перестанет быть проблемой. Китайские учёные в апреле этого года уже смогли использовать квантовый компьютер для тонкой настройки модели с 1 миллиардом параметров. Мы сможем моделировать не просто данные, а саму структуру реальности. Ту самую фрактальную архитектуру.

Он подошел к доске, и его слова полились рекой, соединяя абстрактные теории с конкретными технологиями. Он объяснил, что сердцем современного машинного обучения являются нейронные сети — математические модели, вдохновленные мозгом.

— Представьте нейрон, — он нарисовал кружок со множеством входных стрелок и одной выходной. — Он получает сигналы, взвешивает их, суммирует, пропускает через функцию активации и передает дальше. Соедините миллионы таких нейронов в слои — и вы получите искусственную нейронную сеть. Обучение — это тонкая настройка весов. Сеть делает прогноз, мы сравниваем его с правильным ответом, вычисляем ошибку и распространяем её назад по сети, корректируя веса.

— Как наш мозг учится на ошибках, — проговорила Лиза.

— В какой-то мере, да. Но между биологическим и искусственным нейроном пропасть. Наш мозг аналоговый, параллельный, пластичный. Кремниевый чип — цифровой и гораздо более примитивный. Но когда мы создадим настоящие нейроморфные процессоры…

Он рассказывал о глубоких сетях, о сверточных сетях для распознавания изображений, о рекуррентных сетях для обработки речи.

— И последнее на сегодня — генеративные модели, — голос Семиверстова стал тише и загадочнее. — Это когда две сети работают в паре: Генератор создает поддельные изображения, а Дискриминатор пытается отличить их от настоящих. Они соревнуются, как фальшивомонетчик и сыщик. В итоге Генератор учится создавать изображения, неотличимые от реальных. Это используется в искусстве, дизайне. Но представьте, что так можно генерировать не только картины, но и видеосообщения политиков, говорящих то, чего они никогда не говорили. Или — драматическая пауза, — или новые формулы лекарств. Новые архитектурные формы. Или новые законы физики.

Аудитория замерла.

Семиверстов взглянул на часы.

— На сегодня все. Домашнее задание: подумайте, где в вашей прошлой деятельности вы сталкивались с задачами для машинного обучения. И подумайте о последствиях. Не технологических, а человеческих.

Студенты начали шумно собираться. Егор Владимирович медленно встал. Его мозг, привыкший к рискам, анализировал услышанное как систему угроз и возможностей.

Галанин подошел к кафедре, где Семиверстов складывал конспекты.

— Василий Александрович, разрешите обратиться. Меня зовут Галанин, Егор Владимирович. Раньше работал в банке, руководя службой рисков. Ваша лекция была мне чрезвычайно интересна. Вы упомянули о применении генеративных моделей для открытия даже новых законов. Я бы хотел разобраться в том, что вы сейчас рассказали, чтобы понять, где, скажем так, смелая теория, а где всё-таки уже практика?

Семиверстов поднял на него свои усталые, всевидящие глаза. В них мелькнула искорка интереса.

— Егор Владимирович, в этом сегменте теория — это когда все известно, но ничего не работает. Практика — это когда все работает, но никто не знает почему. Мы же находимся в точке, где работает что-то, о чём мы не имели ни малейшего понятия. — Он посмотрел на Егора так, будто видел его насквозь, его прошлое, отчаяние и жажду смысла.

— Знаете, я веду небольшую исследовательскую группу. Мы выходим за рамки программы. Мы моделируем кое-что. Если вам действительно интересно, приходите завтра после лекции в мою лабораторию. Корпус «Н», четвертый этаж. Комната 407.

Семиверстов попрощался и вышел, оставив Егора Владимировича наедине с новыми мыслями.

Глава 2. Старая Басманная

Галанин после лекции направился домой, на Старую Басманную в свою холостяцкую квартиру. Возле церкви Никиты Великомученика привычно повернул направо, но спустя пару шагов передумал и пошел в храм. Егор Владимирович не был религиозным человеком, но в старые храмы ходить любил. Особенно когда там не проводили службы. Хватало порой получаса, чтобы мысли в голове были структурированы и приведены в порядок. Вот и сейчас он дошел до места под высоким куполом храма и замер. По позвоночнику сверху вниз привычно пробежала волна. Он сразу вспомнил, как когда-то давно, стоял тут с женой Варей. Глаза остались сухими, но горло сдавил комок боли. Галанин отошел в сторону и присел на скамью возле стены.

Перед его внутренним взором, словно сквозь дымку времени, всплыло лицо. Ясное, озорное, с огромными, бездонными серо-зелеными глазами, в которых плавали золотистые искорки. Варя.

Он встретил её, когда ему было уже тридцать, а жизнь казалась устоявшейся, как хороший виски в бочке, предсказуемой и немного одинокой. В его банк на практику направили трех студентов из одного престижного финансового вуза. Среди них была и она. Варвара. Ей только исполнился двадцать один, она была на четвертом курсе и смотрела на мир с такой затаенной надеждой на счастье, что ему, закоренелому цинику, становилось не по себе, от иррационального желания защитить её от всех и всего.

Знакомство было смешным и нелепым. Егор, руководитель службы рисков, тогда ещё главный и единственный риск-аналитик в банке, проводил оценку кредитоспособности потенциального заемщика. Углубившись в анализ дебиторки, он не заметил, что за его спиной стоит практикантка, смотря широко раскрытыми глазами в готовящееся мотивированное суждение. И когда Егор с пафосом произнес: «Ага, вот она, твоя пятка ахиллесова!», — она вдруг спросила с улыбкой:

— И если его за эту пятку почесать, он загнется?

— Скорее всего, — машинально ответил Егор и только потом обернулся к практикантке.

Он посмотрел на эту хрупкую девчонку с взъерошенным пучком волос на макушке и понял, что эта практика обещает быть интересной.

Через неделю он, преодолевая внутренний ступор, пригласил её в кафе после работы. Сидели за столиком у окна, за которым лил бесконечный осенний дождь.

— Значит, Вы не только банковский бабайка, но и девушек в кафе водите? — прищурилась она, размешивая капучино.

— Только тех, которые задают каверзные вопросы, — парировал Егор. — Боюсь, Ты в группе риска.

— О, это по нашей части! Я как раз учусь риски оценивать. И Ваш, например, кажется мне весьма умеренным.

— Почему же?

— Потому что у Вас хоть и шальные глаза, но Вы слишком увлечены работой. Вы ею живете, а быть Вашей одноразовой победой — извините, я лучше в саду погуляю.

Егор усвоил урок и пригласил её в поход. Однодневный, пеший, по подмосковным лесам около Звенигорода. Егор, завзятый турист, ожидал нытья, усталости, мозолей. Но Варя шла легко, не отставая, а на привале у малой речки сама развела костерок, ловко орудуя выданным ей огнивом и берестой, насвистывая какую-то веселую дурацкую песенку.

— Где ты научилась? — удивился Егор.

— Папа водил в походы. Говорил, финансист должен быть готов ко всяким кризисам. В том числе и к отсутствию розетки в лесу.

Он смотрел, как огонь играет в её глазах, и чувствовал, как в его собственном, выверенном и логичном мире появляется новая, неучтенная переменная. Яркая, шумная и совершенно непредсказуемая.

Почти год ухаживаний. Смешных и не очень сцен. Он пытался поразить её эрудицией, водя по музеям и рассказывая о загадках артефактов прошлых цивилизаций, а она в ответ тащила его на крыши заброшенных заводов, чтобы смотреть на закат, или учила танцевать под какой-то немыслимый инди-рок в тесном душном клубе.

— Ты слишком приземлен, Егор, — говорила она, кружась под его неумелыми руками. — Надо иногда отрываться от пола. Хотя бы на сантиметр!

Он ворчал, но взлетал. Летал, как мальчишка.

Егор собрал неплохую библиотеку. Он любил читать бумажные книги, оставляя закладки и помечая интересные ему факты обычным карандашом. Однажды зимним вечером, накануне Нового года, они сидели у него дома, и Варя, разглядывая его книги, сказала:

— У меня есть для тебя подарок! — и протянула ему тщательно упакованный прямоугольник.

Внутри оказались два тома «Русских детских сказок, собранные А. Н. Афанасьевым» издательства 1870 года.

Егор растерянно улыбнулся и посмотрел в глаза Вари. В них был вопрос. Он посмотрел на неё, на её разметавшиеся по плечу волосы, на уютно поджатые под себя ноги в толстых носках, и сказал просто, без пафоса, как констатируя факт:

— Я люблю тебя, Варя.

Девушка нахохлилась, как воробей после купания, и спросила с вызовом:

— А ты хоть что-то знаешь о любви?

Егор ответил тем же ровным голосом:

— Всё, что мне нужно знать о любви, я узнал, когда встретил тебя.

Варя сразу как-то съежилась в кресле и замолчала. Но потом подняла глаза, посмотрела на него и, отделяя слова друг от друга, четко произнесла:

— Я тоже тебя люблю.

Он предложил ей создать семью сразу после её выпуска. И у Егора, и у Вари к этому времени родители, единственные их кровные родственники, умерли. Не было пышной свадьбы. В день получения диплома они пошли в ресторан, подняли бокалы за её будущее, а на следующее утро, слегка похмельные и счастливые, подали заявление в ЗАГС. Расписались почти тайком, с двумя случайными свидетелями из числа коллег. Свадебное путешествие провели на Красном море, где Егор учил Варю нырять с аквалангом, а она учила его просто быть счастливым, без всяких причин.

По возвращении в Москву Егор, увлекшийся в последние годы славянскими сказами и ведами, заказал у мастера-ювелира парный оберег из серебра. Два серебряных медальона. На его был выгравирован символ бога Варуны с колядником на обратной стороне. На её — символы Макоши и Лады, богиня жизни и богиня любви. Получив выполненный заказ и добравшись домой, Егор удобно устроился в кресле и взял медальоны в разные руки. Закрыв глаза, он попытался почувствовать эти серебряные кругляши, как когда-то в детстве чувствовал руками, прикладывая ладони к голове мамы, где пульсировала причина головной боли. Через небольшое время он почувствовал оба медальона. Они, как две искорки, зажглись невидимым светом в его руках. А затем он свел ладони, положив обереги на одну и прикрыв их другой. Искорки сначала слегка потускнели, а затем слились в одну и засияли в два раза сильнее.

Довольный собой, Егор подкрался вечером к Варе и нацепил ей на шею её медальон. Она внимательно осмотрела маленький серебряный кругляш и благодарно чмокнула мужа в губы. Почти два года уютного счастья оборвались внезапно, как нить, запутанная пальцами Несречи.

Последний день был ясным и ласковым. Бабье лето. Они поехали в Коломенское, взяли с собой легкую закуску, плед. Устроились на полянке, под кроной старого дуба. Солнце припекало, но не обжигало.

— Знаешь, — говорила Варя, разламывая булку, — вот так, на траве, все кажется простым и настоящим. Никаких банков, отчетов, курсов валют. Только мы, хлеб и солнце.

— И колбаса, — добавил Егор, фотографируя её. — Не забывай про колбасу. Основа мироздания.

Он снимал её постоянно. Смеющуюся, жмурящуюся от солнца, с веточкой в волосах.

Потом они поднялись на холм, к церкви Вознесения Господня.

— Смотри, какая странная архитектура, — указала Варя на стройный белый столп. — Совсем не похоже на храм. Как огромная ракета. Или антенна.

— Многие так считают, — кивнул Егор. — Говорят, место здесь аномальное. Сильное геомагнитное поле. Может, это и впрямь не храм, а некий генератор. Портал. Древняя технология, которую мы разучились видеть.

— Портал? — она рассмеялась. — Куда? В прошлое? В будущее?

— А почему бы и нет? Вселенная полна сюрпризов.

К вечеру они спустились в Голосов овраг. Сумерки сгущались быстро, и по дну оврага, как это часто бывало, пополз густой, молочно-белый туман. Он стелился по земле, окутывая камни и корни деревьев, делая пейзаж нереальным, сказочным.

— Как в старинной легенде, — прошептала Варя. — Говорят, здесь люди исчезали. Целые отряды. А потом появлялись через годы.

— Сказки, — буркнул Егор, но внутри него что-то екнуло. Воздух и впрямь был странным, густым, словно заряженным статическим электричеством.

Они спустились к Девьему камню. Варин взгляд упал на большой, отполированный временем валун.

— Хочу сфотографироваться! На память о нашем портале в будущее! — весело крикнула она и ловко вскарабкалась на него.

Туман уже накрывал камень, клубясь у её ног. Она встала в театральную позу, раскинув руки, и её силуэт вырисовывался на фоне белесой пелены.

— Снимай меня! Фотографируй жену, вошедшую в портал!

Егор поднял камеру.

— Улыбнись будущему! — крикнул он и нажал на спуск.

Щелчок. Он на секунду опустил камеру, чтобы взглянуть на экран, оценить кадр. Снимок получился фантастическим: Варя, как призрак, плывущий в тумане. Он улыбнулся.

— Варь, глянь, какая красота!

Но когда поднял голову, камень был пуст. Туман медленно полз по его поверхности. Жены нигде не было видно.

— Варя? — тихо позвал он. — Варя, хватит прятаться!

Тишина. Густая, абсолютная, поглощающая любой звук.

— Варя! Выходи немедленно! — добавил он строгим голосом.

Но жены нигде не было.

Он бросился к камню, запрыгнул на него, бегал вокруг, вглядываясь в белую пелену. Он звал, кричал, пока не охрип. Ему отвечало лишь эхо и зловещее молчание оврага. Она исчезла. Словно растворилась в воздухе. Мгновенно.

Он вернулся домой глубокой ночью, весь в грязи, с трясущимися руками. В надежде, что это дурацкая шутка. Что она сидит на кухне и смеется. Но в квартире было пусто, тихо и темно. Он прождал до утра, не смыкая глаз. Потом поехал в полицию.

Дежурный полицейский, молодой и уставший, неохотно принимал заявление.

— Пропала жена! В Коломенском! В Голосовом овраге! — Егор с трудом связывал слова.

— Сколько времени прошло? Супруги часто ссорятся, уходят. Остынет — вернется.

— Она не ушла! Она исчезла! На моих глазах! В тумане! — голос Егора сорвался.

Полицейский посмотрел на него с легкой жалостью.

— В тумане. Понимаю. Вы уверены, что с вами все в порядке? Может, за медицинской помощью обратиться?

В конце концов, скрепя сердце, заявление приняли. Начались поиски. Прочесывали овраг с собаками, опрашивали редких свидетелей. Ничего. Ни единой зацепки. Через несколько дней Егора с нервным срывом забрала «скорая». Варю признали без вести пропавшей. Егор провел в стационаре более трех недель. Его жизнь сузилась до проема окна перед его койкой. Исчезновение Вари просто выключило мир вокруг. По истечении третьей недели Егор, лежа под очередной капельницей, провалился в необычный сон. Ему приснился Голосов овраг в Коломенском, ночью. Тёмный, тихий, затянутый лёгкой дымкой. Егор стоял у Девьего камня. Воздух вокруг заколебался, заструился. Из-под камня пополз густой, молочно-белый туман — такой же, как в тот день, когда исчезла Варя.

Сердце Егора бешено заколотилось. Он смотрел, как туман сгущается, образуя воронку, вращающуюся по спирали. В центре воронки темнело. Появился проход. Туннель из света и тумана.

— Варя! — прошептал он и шагнул вперёд.

Всё завертелось, смешалось. Свет, тьма, звуки, похожие на шум ветра и отдалённые голоса. Егор чувствовал, как его тело растягивается, сжимается, теряет вес. Потом ощущение падения и тишина.

Он стоял на том же камне. Но овраг был другим. Солнце светило ярче, трава была гуще, воздух пах по-другому — свежее, острее. И перед ним, спиной к нему, стояла она. Варя. В той же одежде, что и тогда. Она смотрела вдаль, на изгиб тропинки.

— Варя! — голос Егора сорвался.

Она обернулась. Увидела его. Её глаза расширились от ужаса, непонимания. Она его не узнала. Или, ещё не узнала?

— Варя, это я, Егор, — сказал он, делая шаг вперёд.

Туман сгущался. Воронка портала позади него начинала схлопываться.

— Доверься мне! — крикнул он, протягивая руку. — Возьми мою руку! Я отведу тебя домой!

Варя колебалась. В её глазах боролись страх и что-то ещё. Смутное воспоминание? Узнавание?

Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Их пальцы почти соприкоснулись.

И в этот момент из тумана за спиной Вари вынырнула фигура. Высокая, в тёмном плаще и с едва различимыми чертами лица. В его руке был пистолет с глушителем.

Незнакомец поднял пистолет. Портал за спиной Егора затрещал, начал схлопываться.

— Бежим! — он схватил Варю за руку и рванул к светящемуся проёму.

Они прыгнули вместе в самый последний момент, когда портал уже был размером с мяч. Удар. Темнота. Вращение. Егор открыл глаза. Медсестра вынула из его руки иглу капельницы. Егор сжал правой ладонью медальон и четко различил его вибрацию. Варя была жива и ждала его помощи. За день Егор сумел пройти всех врачей, включая психолога, услышать напутствия смириться и продолжать жить дальше, и к вечеру его уже выписали из больницы.

Но Егор не смирился. Не мог, зная, что Варя в беде. Он начал свое расследование. Все свободное от работы время он тратил на поиск информации. Он поднял архивы, газетные вырезки, городские легенды. И нашел. Десятки свидетельств.

— 1621 год. Исчезновение небольшого конного отряда татарских всадников, преследовавших русских лазутчиков. Они въехали в туман в овраге и пропали. Появились лишь через 50 лет, уверенные, что прошло несколько минут. Кони были седыми, сабли проржавевшими.

— 1810 год. Исчезновение крестьянина Архипа Кузьмина. Вернулся через 21 год, рассказал, что попал в «белый мир», где живут люди-великаны.

— 1920-е годы. Двое красноармейцев, патрулировавших район, пропали в овраге. Обнаружены через три дня в полной прострации, утверждали, что провели в «зеленом тумане» несколько часов.

— 1950-е годы. Мальчик Петя, побежавший за мячом в туман в овраге, найден через неделю в другом конце Москвы. Рассказывал о «другом солнце» и «стеклянных пещерах».

Егор складывал факты, как пазл. Аномальные магнитные поля. Искажения времени. Свидетельства «хроносдвигов». Он пришел к выводу, с которым бы согласились некоторые физики-теоретики: Голосов овраг — может быть естественной точкой хроносдвига, временным карманом. Не портал в иные миры, а дыра в ткани времени.

И он верил. Верил, что Варя не умерла. Она была там. В другом времени. Застряла. И ждала. Его оберег, тот самый серебряный медальон с Варуной, что он никогда не снимал, был его главным доказательством. Иногда, очень редко, он чувствовал едва заметную вибрацию, легкий холодок на коже. Резонанс. Её парный медальон где-то там, в другом времени, подавал слабый сигнал. Она была жива.

Егора Владимировича вернул из воспоминаний резкий звук упавшего рядом светильника. Убогая старушка, бормоча что-то под нос, подняла его и вновь стала протирать церковную утварь. Галанин встал и быстрой походкой вышел из церкви. Он шел по утомленной дневным зноем Москве, и его не покидало ощущение того, что он прошел мимо чего-то очень важного.

Войдя в квартиру, Егор Владимирович обвел растерянным взглядом прихожку и прошел на кухню. Утолив первый голод сэндвичем из холодильника, он подошел к бару и оглядел более двадцати разномастных откупоренных бутылок. Сделав выбор, он налил в бокал на два пальца виски, бросил два каменных кубика из морозилки и переместился в кресло. Торфяной вкус виски заставил его улыбнуться. Галанин вспомнил, как в прошлом году к нему заезжал одноклассник. Впрочем, каждый приезд Виктора был отдельной историей.

Глава 3. Визит Виктора

Начало июля 2024 года в Москве выдалось ожидаемо знойным. Воздух над асфальтом колыхался, словно над раскаленной сковородой. Кондиционер в квартире Егора тихо и добросовестно охлаждал воздух, в то время как блок в корзине за окном гудел, словно разъярённый шмель в жестяной банке. Егор, сидя в стареньком, но невероятно удобном кресле, с наслаждением потягивал ледяной квас и читал недавно купленный роман об очередных попаданцах в СССР. Пятница. Вечер. Покой, тишина, никуда не надо идти.

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось: «Виктор. Поворино». Улыбка расползлась по лицу Егора. Друг звонил нечасто.

— Ну, здравствуй, отшельник столичный! — послышался в трубке знакомый, чуть хрипловатый голос, в котором угадывалась улыбка. — Готовь самовар, завтра буду! С утра дела в Москве, ну а потом к тебе, по старинке заскочу.

— Приезжай, я эти выходные дома, — не удивился Егор.

— Уже в пути, в поезде. Так что буду, надеюсь, к обеду. Адрес-то твой я, как пароль на секретном объекте, наизусть помню.

В субботу Егор с утра предался приятным хлопотам. Вынул из серванта тяжелые, граненые бокалы для виски — «снифтеры», как их с важным видом называл продавец в бутике. Достал бутылку двенадцатилетнего односолодового виски «Гленморанджи» — не самый пафосный, но выдержанный, добротный, с характером. Запек в духовке цыпленка с овощами, чтобы плотно пообедать и закупил хорошей ветчины, сыра с плесенью, маринованных оливок — той еды, что намекает на неспешную, долгую беседу. Прибрался в квартире, бегло окинув взглядом свое холостяцкое царство: книги вперемешку с техническими журналами, добротная дубовая мебель, на стене — репродукция «Тайной вечери» и схема звездолета Циолковского. Полная эклектика, но ему так нравилось.

Ещё не было двенадцати, как в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали — тремя четкими, уверенными ударами. Егор открыл. На пороге стоял Виктор. Немного полысевший, с проседью на висках, но все так же крепко сбитый, с широкой улыбкой и живыми, чуть уставшими глазами. В руках он держал дорожную сумку и огромный, пузатый арбуз.

— Привет, старик! — Виктор шагнул вперед, и мужики обнялись крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам.

От Виктора пахло дорогой, поездом и чем-то неуловимо родным — детством.

— Заходи, заходи, проходимец! Арбуз — это сильно, как раз в тему.

Виктор разулся, прошел в гостиную, окинул взглядом комнату и удовлетворенно хмыкнул:

— Ничего не изменилось. Прямо как в машине времени побывал. Да и ты стареешь, как вино. А холостяцкий образ жизни, видимо, консервирует.

Егор только отмахнулся:

— Ну? Началось! Женат и на всех неженатых обижен. Садись, рассказывай. Как дочки? Как Люда?

— Дочки — огонь! Старшая, Катька, в институт поступила в Воронеж, на юриста. Младшая, Светка, у меня художница, весь дом разрисовала. А Людка… — Виктор вздохнул, пристроив арбуз на кухне. — Людка как Людка. Вечно мне что-то указывает. — «Вить, кран засвистел, сделай. Вить, денег больше зарабатывай». Иногда на работе отдыхаю.

Он усмехнулся, но в усмешке была привычная, горькая усталость.

Егор налил в бокалы по небольшой порции виски, бросил в каждый по два охлажденных каменных кубика.

— За встречу! — бокалы звонко стукнулись.

Первый глоток был обжигающе-нежным. Виктор с наслаждением выдохнул:

— Вот это дело. Тока немного торфом несет, не? Ты б особо не доверял этим буржуинам! Помнишь, сколько мужиков в 90-х на спирте «Роял» сгорели?

Егор молча улыбался, смакуя вкус напитка. Он прекрасно знал, что другу знаком вкус виски, но он любит иногда включать в себе эдакого деревенского злыдня.

Разговор потек сам собой. Вспомнили школу, первую учительницу, Марию Ивановну, которая вела их три класса подряд и почти у всех ассоциировалась с бабушкой. Вспомнили, как на уроке музыки подложили на клавиши пианино полузадушенного котом мыша, и как громко визжала училка Олечка, запрыгнув на стол и интересно подняв ноги в стороны. Мышь залез в пианино от страха, и их потом никто не заставлял драть горло под аккомпанемент этого инструмента до самых каникул. Смеялись до слез. Вспомнили и про то, как, помогая химичке тащить штативы в её подсобку, воспользовались её разговором с директором и надыбали себе кусок магния в банке с керосином. Как вылили его в унитаз. Но потом вспомнили, что из этого получилось, и смех как-то само собой сошел на нет.

— А помнишь, Егор, как ты за Катькой Семеновой ухаживал? Стихи ей писал! — Виктор подмигнул.

— Да было дело, — смущенно ухмыльнулся Егор. — «Луна, как выщербленный серп, висит над спящею землею». МикроБунин! Бред какой-то. Она-то тогда на Мишку из нашей секции запала.

— Ну, а ты чего хотел! — захохотал Виктор. — Меньше надо было языком трепать! Иногда надо и руки включать! Ну, или если трепать языком, то не там!

Егор досадно вздохнул, и это не укрылось от Виктора.

— Женщины. Они вообще загадка. Вот ты, умнейший человек, до шестидесяти дожил, а так и не разгадал её. Все один да один, — изрек он, подливая себе порцию вискаря.

— А мне хорошо, — искренне сказал Егор. — Никому не должен, ни перед кем не отчитываюсь. Свобода, Вить, это не когда делаешь что хочешь, а когда не делаешь того, что не хочешь.

Виктор покачал головой, снова вздохнул, но на сей раз задумчиво:

— Может, ты и прав. Хотя, я думаю, ты всё жену забыть не можешь. И ведь столько лет прошло.

Егор сделал жест рукой, показывая другу, что не хочет говорить об этом.

Бутылка виски поубавилась, повисло вынужденное молчание, которое прервали часы с кукушкой, купленные Егором на каком-то развале лет двадцать-тридцать назад. Виктор, размяв в пальцах оливку, хлопнул себя по лбу.

— Слушай, Егор, насчет того участка твоего. Бабушкиного. В Поворино.

Егор нахмурился. Участок с покосившимся домиком был для него абстракцией, далекой и неинтересной.

— А что он?

— Да соседи там теперь — люди с деньгами. Коттеджи себе понастроили. А твой домик. Ну, ты понимаешь. Заросло все бурьяном по пояс. И стал он, скажем так, местной точкой сбора для определенной публики. Алконавты там, бомжи. Костерки жгут, мусорят. Соседи волнуются, пожар может случиться. Ко мне обратились, мол, ты с хозяином знаком, поговори.

Егор поморщился.

— И что я могу сделать? Мне туда за тыщу верст ехать?

— Я там был три дня назад, — сказал Виктор. — Траву скосил, дверь навесил, новый замок. Думал, хоть немного лоск навел. Но нет! На следующий же вечер замок сбили. Опять там их посиделки.

Он посмотрел на Егора прямо.

— Вопрос, что делать? Соседи давят. Участок-то в хорошем месте теперь, вид на речку, лес рядом. А у тебя там малинник дикий да пьяницы.

Егор отпил виски, размышляя. Ему было искренне плевать на этот клочок земли. Одни проблемы от него.

— Продать его, Вить. И все. Некогда мне с ним возиться.

Лицо Виктора просветлело.

— Я так и думал. Это самое разумное. Деньги за участок я тебе потом переведу, как продадим. Там сейчас неплохо дают, тысяч пятьсот, я думаю реально взять.

— Да делай что хочешь, — махнул рукой Егор. — Сам оформляй, сам продавай. Я доверенность вышлю. Деньги. Ну, привезешь, когда снова нагрянешь.

На этом вопрос и закрыли. Виктор, видимо, почувствовав облегчение, перешел на новости из Поворино. Рассказал про ремонт дорог, про то, как их лесничество чуть не выиграло грант, и про соседа, который пытался откормить поросёнка на балконе высотки-девятиэтажки.

— А ещё, — оживился Виктор, — был у меня тут интересный случай. Под осень прошлого года купил я в селе Рождественском участок за гроши. Место шикарное — сосны, речка в ста метрах. Раньше там пансионат железнодорожников был, но в лихие 90-е его растащили на кирпичи. Один фундамент остался, да и тот глубоко в землю ушел. Я решил на нем дачу поставить, с верандой большой. А пока палатку поставил, стал яму под туалет копать. И нашел кое-что. Он сделал драматическую паузу, допивая виски.

— Нашел сначала крышку от сундучка, небольшого, но окованного железом. А потом, когда расширил яму, откопал и сам сундучок. Тяжеленный, полный землей и глиной. Я его в палатку притащил, отчистил. А он пустой. Замок, хитрый такой, искусный, был вырван с мясом. Но удивило другое — дерево за столько лет в земле совсем не сгнило! Твердое, как камень. Я его в гараж отвез и принялся реставрировать.

— Так вот, — продолжал Виктор, разглядывая так ему понравившиеся каменные кубики на дне своего бокала, — когда я крышку оттирал, в месте, где был раньше замок, что-то тренькнуло, и вылетела какая-то пружина, а потом изнутри выдвинулась тонкая деревянная планка. Секретный тайничок, понимаешь? Я глянул, а там полость, а в ней лежала вот эта штука.

Виктор полез в свою дорожную сумку, порылся в боковом кармане и вытащил небольшой предмет, завернутый в мягкую ткань. Развернул. На его ладони лежал металлический кругляш, четыре-пять сантиметров в диаметре, толщиной с пару-тройку монет.

— Похоже какая-то турица. Оберег. А может быть, это печать. Трудно сказать. Но носили его, скорее всего, на шее.

Егор взял кругляш и поднес к свету.

Вещь была странной и красивой. По ребру шла рунная вязь, незнакомая, но четко выгравированная. На аверсе было изображено Древо Мира, и по его стволу, снизу вверх, ползли три уменьшающихся полумесяца, словно три фазы одной луны. В верхней части было аккуратное отверстие под шнурок. Но больше всего поражал реверс. На нем был выгравирован древний солнечный крест. Он был помещен на фон из причудливо прорастающих друг в друга кристаллов. Металл с лицевой стороны был черным и отливал глубокой синевой, словно ночное небо. А обратная сторона была матово-светло-серой.

— Я одному ювелиру в Воронеже показал, — нарушил молчание Виктор. — Говорит, это не серебро. Говорит — похоже на метеоритное железо. Но качество работы — высочайшее. Может, историческая ценность? Думал, мало ли ты поможешь его тут, в Москве, продать? В столице цена всегда выше, а мне как раз на стройку не помешает. Я смотрел в интернете, куски метеоритов по-разному стоят, есть и за 200–300 тысяч наших деревянных, но там по весу, наверное. А этот хоть и весит немного, но все-таки изделие. Я его аккуратно очистил от наслоений, но шлифовать не стал.

Егор не отрывал взгляда от медальона. Он чувствовал странное тепло, исходящее от металла. В глазах Егора вспыхнул тот самый огонек, который Виктор не видел со времен их школьных экспедиций за кладом в развалины постройки сразу за домом пионеров, под который приспособили бывшую лавку известного купца, торговавшего вязаными пуховыми платками при царе.

— Вить, а давай так, — медленно проговорил Егор, поднимая взгляд на друга. — Я тебе тот участок в Поворино — в собственность. Бери, дари, продавай — твое. А ты мне этот старый медальон. И в расчете!

Виктор смотрел на него с немым недоверием, потом рассмеялся:

— Ты чего, обкурился? Егор, ты в своем уме? Твой участок сейчас, я точно не знаю, но полмиллиона рублей — легко! На медальоне ты столько не поднимешь.

— Вить, мне туда всё равно не добраться. Тебя напрягать за спасибо тоже не хочу. Мне эта штука интересна. Давай по рукам! — в голосе Егора звучала неподдельная, почти мальчишеская, азартная нотка.

Виктор покачал головой, пожимая плечами.

— Да ради Бога, если тебе так надо. Говорил же, скучно живешь. Ладно, по рукам! — он протянул руку, и они крепко пожали друг другу ладони. — Тогда я тебе ещё и сундук отреставрирую, притащу в следующий раз. Может, с ним этот твой медальон дороже продашь.

— Договорились, — кивнул Егор, сжимая в кулаке холодный металл.

Он налил еще виски, чтобы отметить сделку.

— А скажи, Вить, этот твой новый участок, что там раньше было, до пансионата?

Виктор, уже изрядно подуставший, махнул рукой:

— Да кто его знает. Местные бабки говорили, что до революции там дом помещика стоял какого-то. Обрусевшего немца, кажется. Ну, его в гражданскую раскулачили, дом разграбили, потом он сгорел. А на его развалинах уже пансионат построили.

Егор замер. В ушах зазвенело. Перед глазами пробежали кадры забытой детской истории про дом помещика. А ну как тот самый, который был на плане из разбитой бутылки?! И который, они так и не нашли с ребятами своего двора. Он посмотрел на медальон в своей руке. Все сходилось. Секретный тайник в сундуке. Странный металл. Рунная вязь. Это не просто безделушка. Это была та самая, ненайденная часть его детской мечты.

Он не стал ничего говорить Виктору. Тот, уставший от дороги и виски, уже дремал, развалившись в кресле. Егор сжал медальон в ладони и прижал к груди. Глупая, наивная, детская радость переполняла его. Он чувствовал себя так, будто выиграл главный приз в жизни. Не участок, не деньги, а нечто гораздо большее. Сбылась мечта идиота. Та самая, что родом из детства. И в эту минуту он почувствовал вибрацию его парного оберега, который носил не снимая.

Виктор уснул, а в квартире повисла тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов. Егор опустился в кресло, откинул голову на прохладную кожаную спинку и закрыл глаза. В висках стучало, но это была не только тяжесть выпитого виски. Это была тяжесть памяти.

Устало смежив веки, Егор уснул прямо в кресле, сжимая в одной руке новый, черный медальон с Древом Мира, а другой, непроизвольно, прикасаясь к старому, серебряному, на своей груди. Во сне ему снилась Варя. Она стояла на камне в тумане и улыбалась. И он знал, что это не прощание.

Утро воскресенья встретило Егора тяжелой, свинцовой гирей в голове. Все-таки перебрал. Солнце, пробивавшееся сквозь жалюзи, резало глаза. Кондиционер продолжал свой безумный гул. Виктор, уже собранный, бодрый и невыносимо жизнерадостный, хлопотал на кухне, заваривая кофе.

— Ожил, старик? — весело бросил он, видя страдальческое лицо Егора. — Ну, ничего, отоспишься. Мне на вокзал пора, поезд в обед.

Они позавтракали почти молча. Егор с наслаждением глотал крепкий, горький кофе, который понемногу возвращал его к жизни. Потом помог Виктору донести сумку до такси.

Стоя на раскаленном асфальте, они снова обнялись.

— Ну, будь, Егор. Не кисни тут один. Может, все-таки какую-нибудь тихую, сговорчивую мадаму себе найдешь? — подтрунивал Виктор, уже залезая в машину.

— Счастливо, Вить. Передавай привет своим! И про участок, доверенность на неделе перешлю.

— Да без проблем! Жду! — крикнул Виктор из окна.

Такси тронулось и растворилось в потоке машин. Егор постоял ещё с минуту, глядя ему вслед, потом медленно поднялся к себе в квартиру. Воздух в ней был пропитан запахом вчерашнего виски, кофе и доброй, старой дружбы. Голова болела, в квартире было пусто и тихо, но на душе у него было светло и спокойно. Он держал в руках не просто кусок металла. Он держал обломок своей мечты. И это стоило гораздо дороже любого участка. В понедельник Егор отнес медальон в ячейку в своем банке, к своим скудным по меркам банкира приобретениям. И в этот же день оформил и отправил доверенность на распоряжение участком бабушки на Виктора.

Прошел почти год.

Отреставрированный кованый сундучок стоял на кухне под стулом. Медальон Егор забрал из ячейки, и сейчас он лежал в тумбочке стола, в коробке, рядом с ещё не опробованным складнем от Широгорова, недавним подарком бывших коллег. Галанин достал медальон и подошел к окну. Заходящее солнце коснулось лучом синевато-черной поверхности, и руны по краю словно зашевелились. Его детская тайна приветствовала своего владельца.

Глава 4. Лаборатория

Лекция Семиверстова стала для Галанина не уроком, а порталом в иное измерение. Мысли о пенсии отступили, сменившись жгучим любопытством. Впрочем, с немалой долей скепсиса. На следующее занятие он пришел одним из первых, заняв место в первом ряду.

Василий Александрович вошел, потирая переносицу. Он молча окинул взглядом аудиторию и без преамбулы начал.

— В прошлый раз — о лесе. Сегодня — о деревьях. О нейронных сетях. Но чтобы понять, куда мы движемся, надо вспомнить, откуда пришли. 1943 год. Маккаллок и Питтс — первая модель нейрона. Потом — Розенблатт с перцептроном, шумиха, разочарование… «Зима ИИ». Но идея ждала своего часа. И час пробил. Почему?

Он посмотрел на Марата.

— Вычислительная мощность? — предположил тот.

— Верно! Закон Мура, процессоры. Но не только. Данные. Интернет породил океан данных. И третий кит — алгоритмы. Открытие методов обучения многослойных сетей. Так родились современные нейросети…

Звонок прозвучал как осквернение храма. Студенты ещё какое-то время сидели в оцепенении.

Егор Владимирович подождал, пока все выйдут, и снова подошел к Семиверстову.

— Василий Александрович, Вы вчера пригласили меня в лабораторию после лекции. Приглашение в силе?

Семиверстов внимательно посмотрел на него, оценивая.

— Буду там через час, приходите, уверен, Вам будет интересно.

Выйдя из корпуса, Галанин не чувствовал усталости. Он пытался понять, что его так зацепило на этих лекциях. Все эти понятия — от линейной регрессии до сингулярности — пока ещё не складывались в единую мозаичную картину в его голове. Но возникшее чувство сопричастности к какой-то тайне магнитом тянуло его к лаборатории доцента. Часовая прогулка пролетела незаметно.

Он подошел к двери с табличкой «407» и остановился. Егор чувствовал себя не в своей тарелке — бывший банкир в логове квантовых физиков и исследователей торсионных полей. Сомнения прервали два молодых человека, которые, бурно обсуждая что-то, ввалились в лабораторию. Егор, сделав глубокий вдох, вошел следом.

Его первое впечатление — смесь гаража энтузиаста-электронщика и зала современного искусства. Помещение было большим и загроможденным. Столы ломились от осциллографов, паутины проводов, печатных плат с мигающими светодиодами и каких-то громоздких конструкций с выставки авангардистов. В воздухе витал запах озона, канифоли и чего-то острого, с металлическим привкусом.

В центре располагалась главная инсталляция. Два гигантских спиралевидных рулона из полированного алюминия, высотой под два метра. Они стояли друг напротив друга, как ворота в иное измерение. Внутри каждого сидели студенты: в наушниках и с обручами, усыпанными датчиками, на головах. Их лица были сосредоточенны, глаза закрыты.

Между металлическими рулонами стоял массивный серверный ящик, усеянный мигающими огоньками. На крышке, в латунных зажимах, лежал металлический жезл, древний ритуальный предмет — ваджра. Она была покрыта сложным орнаментом и едва слышно гудела. Галанин подошел к ящику и склонился над ваджрой, пытаясь получше её рассмотреть. И в этот миг он вспомнил, что уже видел этот жезл. Давно, лет сорок назад, в руках седого деда на каком-то заброшенном полустанке в сибирской тайге. В этот момент ящик издал писк, и на верхней панели загорелся зеленый светодиод. Егор Владимирович поспешно ретировался в сторону заваленного железками стола. Через пару минут в лаборатории раздался чей-то радостный вопль.

— Вы не понимаете, это же прорыв! — восторженно говорил один из парней, тот, что был в очках. Его звали, кажется, Марат. — Мы стабилизировали сигнал!

— И наш ИИ его расшифровал, — добавила сидевшая рядом, стройная брюнетка Лиза. — Превратил в голограмму! Из хаоса родилась структура!

— Зеркала Козырева фокусируют потоки пространства — времени, формируя и активируя торсионные поля, — пояснял Семиверстов, его глаза горели. — Они — волноводы для информации, которая пронизывает вакуум. То, что вы смогли выделить структурированный фрактал — подтверждение гипотезы об информационном поле Вселенной.

— Дмитрич, а это точно не артефакт обработки? — усомнился коренастый Артем. — Машина же могла сама достроить.

— Нет! — парировал Марат. — Изначальный сигнал уже был фракталом! ИИ лишь проявил его!

Семиверстов заметил Егора Владимировича.

— Егор Владимирович! Идите, посмотрите. Вы человек с опытом работы с абстрактными рисками, и в то же время сторонний наблюдатель, не зашоренный ожиданием экспериментаторов. Взгляните на голограмму и поделитесь любыми ассоциациями.

Он протянул Галанину планшет. На экране плавно вращалась сложнейшая трехмерная голограмма. Она напоминала то ли снежинку, то ли кристалл, то ли структуру нейронной сети, сплетенную из света и таких же кристаллов. Бесконечно сложный, самоповторяющийся узор. Гипнотизирующе красиво.

— Что это? — спросил Егор.

— Это мыслеформа, — тихо сказал Семиверстов. — Вернее, её волновой отпечаток. Студенты медитировали на тему «идеальной геометрической структуры». Мы фиксировали энцефалограмму и торсионные излучения. А наш ИИ преобразовал сигнал в визуальный образ. Вы видите подтверждение фрактальности не только материи, но и мысли. Мы заглянули в саму ткань мироздания, Егор Владимирович.

Егор, чувствуя неловкость, взял планшет и отошел к свободному столу. Он хотел рассмотреть голограмму без восторженных взглядов студентов.

Он всматривался в мерцающий узор. Красота завораживала и настораживала одновременно.

Сердце Егора пропустило удар.

Голограмма на планшете изменилась. Плавное вращение прекратилось. Цвета потускнели, стали грязно-серыми. Фрактальные ветви сжимались, перестраивались, грубели. Светящиеся нити сплетались во что-то угловатое, зловещее. Егор увидел странный город, чуждый, с острыми шпилями башен и зданий, светящийся багровым мерцанием стен и улиц. Потом картинка города смазалась по кругу и превратилась в спираль, которая медленно ввинчивалась в центр экрана. А следом картинка на планшете трансформировалась в известную каждому человеку табличку: человеческий череп с пустыми глазницами, под ним сложенные крест-накрест кости и надпись: «НЕ ВЛЕЗАЙ. УБЬЕТ!»

Егор резко оглянулся. Никто не смотрел на него. Семиверстов что-то чертил на доске, студенты спорили, смеялись. Никто не видел этого кошмара. Он снова посмотрел на экран. На экране планшета была голограмма фрактальной снежинки, сплетенной из света.

Он судорожно нажал кнопку блокировки. Экран погас.

— Ну как, Егор Владимирович, что скажете? — окликнул его Семиверстов, подходя. Его лицо светилось энтузиазмом.

Егор с трудом поднял на него глаза. Сказать? Показать? Но что он покажет? Его примут за сумасшедшего старика.

— Да… невероятно, — с усилием выдавил он, вставая и возвращая планшет. — Простите, Василий Александрович, мне надо… я неважно себя почувствовал. Позвольте, я в другой раз.

Семиверстов выглядел разочарованным, но кивнул.

— Конечно. Отдохните. Приходите завтра.

Егор покинул лабораторию, не оглянувшись.

Он шел по вечерним улицам Москвы, не видя и не слыша ничего вокруг. В ушах стоял гул, а перед глазами — то самое изображение: прекрасный фрактал, превращающийся в знак смертельной опасности.

Неоновые огни реклам, редкий поток машин, суетливые прохожие — вся эта привычная, оцифрованная реальность вдруг показалась ему хрупким фасадом. А за ним шевелилось нечто огромное, сложное и пугающе прекрасное.

Он думал о фракталах. О том, что структура снежинки повторяет структуру галактики. О том, что ветвление дерева подобно ветвлению нервной клетки. И о том, что мысль, рожденная в мозгу человека, тоже имеет фрактальную природу и может быть считана, усилена и преобразована.

Но чья это была мысль? Чей мыслеобраз преобразовал ИИ в тот зловещий знак? Того студента в зеркале? Или кого-то другого? Может, сам ИИ, проникнув в информационное поле, наткнулся там не только на красоту, но и на нечто, охраняющее его границы? И это Нечто не хочет, чтобы люди лезли не в свое дело.

А может, это было предупреждение лично для него?

«НЕ ВЛЕЗАЙ. УБЬЕТ!»

Слова звучали в его голове навязчивым эхом. И Егор Галанин впервые задумался о риске своей смерти. Риске, который исходил от привычной реальности, оказавшейся куда более сложной, многослойной и почему-то враждебной к нему. А потом пришли мысли о Варе, и в который раз перед Галаниным забрезжил огонек надежды.

Егор Владимирович миновал кованые створки ворот Усадьбы Голицыных и, бросив взгляд на путевой дворец Василия III, углубился в Бауманский сад. Выбрав лавочку подальше, Галанин вновь вернулся к осмыслению того, что он увидел на экране планшета. Теперь его зацепила вращающаяся спираль. Смежив глаза, Галанин отправился в воспоминание своего детства.

Глава 5. Каникулы в Михайловке

Жара стояла невыносимая, раскаляя железнодорожные рельсы до такого состояния, что марево над ними колыхалось, словно живое. Егор, прильнув лбом к горячему стеклу вагона, смотрел на мелькающие за окном поля, перелески и сонные станции. Поезд из Поворино до Коммунарска был явно не скорым, шел неторопливо, с долгими остановками. Ехал Егор на эти каникулы в село Михайловку, к сестрам матери, под присмотром проводницы.

В плацкартном вагоне царила привычная для таких поездок суета. Пахло дымом, яблоками и вареными яйцами. Напротив, устроившись на полке, ехали двое: седой как лунь дед в пиджаке с орденскими планками и молодой парень, читавший потрепанный журнал «Техника — молодежи».

— Ну что, пацанчик, на лето к теткам сплавили? — раздался рядом голос проводницы, грузной женщины с добрым, усталым лицом. Она протянула Егору стакан с чаем в подстаканнике и звонко поставила его на столик.

— К теткам, в Михайловку, — буркнул он, отхлебывая горячий, обжигающий губы чай.

— Ничего. Воздух у нас там полынный, целебный, — включился в разговор седой дед. — Поправишься за лето. Глядишь, через пять лет на Олимпиаду в Москве попадешь! Полезно.

Парень отложил журнал, на обложке которого красовалась фантастическая картина межпланетного корабля.

— В Михайловке сейчас хорошо, — сказал он. — Речка бурная, Белая называется. Холодная, как лед, но купаться — одно удовольствие. Только течение сильное, будь осторожен.

Егор кивнул, чувствуя, как в груди закипает предвкушение приключений. Он закончил третий класс, сдал все экзамены и отработку по прополке, и теперь был свободен, как птица. Пусть на пару месяцев, но свободен от учебников, от обязательных пионерских линеек и нравоучений школьного завуча.

Поезд, пыхтя, тронулся с очередной полустанции. За окном поплыли холмы, сначала пологие, поросшие ковылем, а потом все более высокие и лесистые. Это были уже отроги Донецкого кряжа, невысокие, но по-своему величественные горы. Солнце клонилось к закату, когда проводница объявила: «Следующая остановка — Коммунарск! Выходящие пассажиры — готовьтесь!»

На перроне в Коммунарске Егора ждал дядя Коля, муж одной из теток, коренастый, крепкий, как дубок, шахтер с загорелым дочерна лицом и смеющимися глазами. Он молча взвалил Егоров чемодан на плечо и тронул парня за локоток:

— Поехали, кацапчик. Телега наша за углом стоит.

Дорога от райцентра до Михайловки заняла ещё почти час. Видавший виды, старый трофейный «Опель» дяди Коли шустро подпрыгивал на ухабах, поднимая за собой шлейф рыжей пыли. Село встретило Егора прохладой, пахнущей полынью и дымком, и густым бархатом наступающей южной ночи.

Дом тети Лели казался маленьким, но уютным и с большим садом. Во дворе, на лавочке, сидели три женщины — сестры матери, и двое мужчин, дядья. Встретили Егора шумно, с объятиями, щипками за щеки и немедленным угощением.

— О, наш поворинский шкет приехал! — густым басом пробасил дядя Аркаша, муж тети Вали. — Глядите-ка, совсем городской, белый как мел. Мы тебя тут, на солнышке, подкоптим!

— Оставь ты парня, — вступилась тетя Валя, самая старшая. — Ешь, Егорушка, это наш мед, с сельской пасеки у реки. Крольчатина тоже свежая, дядя Аркаша покажет тебе своих кролей. На помидоры с огурцами тоже налегай. А в выходной тетя Леля тебе обещала колбасы с гречкой накрутить.

Подошла тетя Вера, погладила его по голове и, ничего не сказав, пошла к калитке. Егор её больше не встретил, наверное, она уезжала по делам куда-то далеко и надолго.

Егор, смущаясь, ел, чувствуя на себе добрые, изучающие взгляды. Он был здесь чужим, кацапчиком из далекого Поворино, и ему предстояло завоевать свое место в этом новом, незнакомом мире. Но, глядя на усыпанное крупными звездами небо, на темный силуэт горы на горизонте, он чувствовал — что-то важное и интересное только начинается.

Утро в Михайловке началось с криков петухов и пронзительного треска цикад. Егор проснулся от того, что в окно бил яркий, ещё не жгучий солнечный свет. После завтрака, состоявшего из парного молока и горячих лепешек, дядя Коля кивнул ему:

— Иди, познакомься с местной ребятней. Они внизу, у речки, обычно толкутся.

Спуск к реке Белой был пологим, тропинка вилась среди кустов шиповника и терна. Еще издалека Егор услышал взвизгивания и всплески. Выбравшись на каменистый берег, он замер. Река оказалась не широкой, всего-то метров десять-пятнадцать, но стремительной. Вода, светлая и холодная, с грохотом неслась меж огромных валунов, взбивая белоснежную пену.

На берегу сидели и стояли пятеро пацанов. Самый старший, коренастый и вихрастый, с насмешливыми глазами, оказался Данилой. Двое помладше — братья Степан и Гришка. Еще был долговязый Артем, которого все звали Темой, и кареглазый карапуз Витька.

— О, смотрите, кацапчик приплыл! — первым делом огорошил Данила.

Егор сглотнул обиду.

— Я не кацапчик. Я Егор.

— А у нас все, кто не с Украины, — кацапчики, — невозмутимо заявил Данила. — Плавать умеешь? А то тут течение, одного такого городского в прошлом году чуть до моря не унесло.

— Умею, — буркнул Егор, скидывая майку. — И нет тут моря, только водохранилище.

— А ты его видел! Ему ж края нет, — упорствовал Данила.

Вода казалась ледяной, обжигающей, словно тысяча иголок впивалась в кожу. Сделав первые неуверенные шаги по скользким камням, Егор почувствовал, как мощный поток пытается сбить его с ног. Он изо всех сил уперся и, сделав несколько шагов за огромный валун, окунулся полностью. Ребята наблюдали за ним с молчаливым, оценивающим интересом.

— Нормально, — в итоге бросил Данила, когда Егор, наплескавшийся в яме за валуном и запыхавшийся, вылез на берег. — Не сдрейфил. Айда с нами в войнушку гонять.

Днем они поднялись на холмы. Это были не настоящие высокие горы, а скорее большие каменные холмы, поросшие чахлым кустарником и пожелтевшей от солнца травой. Сверху открывался вид на все село, на извилистую ленту Белой и на зеленые квадраты полей.

— Вот тут наши позиции, — командовал Данила, распределяя роли. — Немцы — за тем гребнем. Задача — захватить их флаг.

Войнушка была жаркой, пыльной и азартной. Егор, оказавшись в «красных», ползком преодолевал склоны, прятался за валунами, обстреливая «фрицев» заготовленными желудями. В одном из рукопашных столкновений он даже сумел «взять в плен» Гришку. К концу дня, весь в пыли и царапинах, но с горящими глазами, он чувствовал, что лед тронулся. Его принимали.

Вечером, когда луна стала загонять солнце за горизонт, они разожгли на пустыре за огородами костер. По очереди рассказывали страшные истории. Егор краем глаза видел, как к плетню огорода дважды подходил дядя Аркаша, но уходил, ничего не сказав. Когда костер прогорел, Данила, как старший, добыл из кустов авоську с мытой картошкой. Картофелины закинули прямо в тлеющую золу. Картошку ели тут же у костра, разламывая пополам и обжигая пальцы и губы. Зола, неизменно попадавшая в рот, делала картошку ещё вкуснее. Серая соль, лежавшая в плоской банке и посыпанная сверху, дополняла этот кулинарный шедевр.

Когда картошка была съедена, а небо стало бархатно-черным, на огонек пришел дядя Коля. Он присел на корточки, достал самокрутку и, прикурив, обвел ребят внимательным взглядом.

— Что, пацаны, про партизан рассказать? — спросил он.

Ребята замерли. Егор почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Дядя Коля выпустил струйку дыма, и начал рассказ, глядя куда-то поверх их голов, в темноту, словно видел там отголоски прошлого.

— Было это давно. В сорок втором. Село наше немцы заняли. Хозяйничали, сволочи, как у себя дома. Но не все так просто. В горах наших, в пещере над обрывом, укрылся партизанский отряд. Место это гиблое. Ход к пещере узенькая тропка, в три ладони шириной, а под ней пропасть метров тридцать, не меньше. Смотришь вниз — голова кружится.

Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

— Партизаны были разные, и бывалые солдаты, и комсомольцы местные, и даже пионеры, пацаны немногим старше вас. Ходили они по этой тропке по ночам, как козы горные, в тыл к фрицам, мины подкладывали, мосты взрывали. Немцы искали их, как слепые котята. Шныряли по горам, а найти не могли. Пещера-то была мастерски скрыта.

— А нашли? — не удержался Егор.

— Нашли, — мрачно кивнул дядя Коля. — Кто-то из сельчан, видать, язык распустил. Окружили. Подойти не могут — тропку один человек с винтовкой может держать. Стали они кричать из рупора: «Сдавайтесь! Гарантируем жизнь!» Наши им в ответ: «Русские в плен не сдаются!» Тогда фашисты, изверги, придумали другое. Нашли они сверху штольни, продухи в ту пещеру, и давай закачивать туда ядовитый, удушливый газ. В костре громко треснуло тлеющее полено, и все вздрогнули.

— Командир отряда собрал всех. Сказал: «Выбор у нас один — сдаться в плен и предать Родину, либо принять смерть достойно». И знаете, что они сделали? Ни один не дрогнул. По одному, молча, они подходили к краю пропасти, у входа в пещеру, и шагали вниз, на камни. Сначала комсомольцы, за ними старые солдаты. Последним был командир. Предпочли смерть позорному плену. Все до одного, а их там с полсотни человек было.

Тишина вокруг костра стала густой, звенящей. Было слышно, как потрескивают угли. Егор представлял себе эту картину: темная ночь, слепящие прожектора немцев, и один за другим, тени, шагающие в бездну. У него перехватило дыхание.

— И где эта пещера? — выдохнул он.

— Да вон, — дядя Коля махнул рукой в сторону темнеющих холмов. — За тем кряжем. Место теперь забытое. Тропа почти осыпалась, пещера тоже просела. Опасно там! Но память о партизанах нужно чтить.

Рассказ дяди Коли произвел на Егора эффект разорвавшейся бомбы. Лежа потом на сеновале, на котором сам же и настоял, он не мог уснуть. Перед глазами стояли те самые комсомольцы и пионеры. Они были не намного старше его. Они каждый день ходили по той тропке. А он?

На следующее утро, едва позавтракав, он нашел Данилу и остальных.

— Покажите мне ту пещеру.

Ребята переглянулись.

— Там страшно, Егор, — сказал Тема. — Тропа жуткая.

— Они ходили, — упрямо сказал Егор. — И мы должны посмотреть. Они же за нас погибли.

Данила долго смотрел на него, оценивая.

— Ладно, кацапчик, — наконец бросил он. — Покажем. Но если обсерешься от страха — сам виноват. Силком тебя никто туда не тянул.

Дорога до пещеры заняла больше часа. Они шли по каменистым тропам, петляющим среди невысоких, но крутых холмов. Воздух был сухим и горячим, пахло полынью и нагретым камнем. Пацаны болтали о разном — о новых кедах, о футболе, о будущей московской Олимпиаде, о том, как здорово было бы на неё попасть. Но по мере приближения к цели разговоры стихли.

Наконец они вышли на небольшой карниз, а дальше была пропасть. Отвесная стена уходила вниз, в глубокую темную расщелину, на дне которой белели каменные глыбы. Голова и впрямь закружилась от высоты.

А вдоль стены, ко входу в пещеру, змеилась та самая тропка. Она была не шире полуметра, вся заросшая травой и осыпалась под ногами.

— Вот она, — мрачно сказал Данила. — Пещера — темная щель, сразу, где тропка кончается, видишь?

Егор увидел. Небольшую щель в скале метров через десять, с карнизом перед ней не шире метра. Десять метров по краю ада.

Мальчишки невольно отступили назад. Вихрастый Данила, пытаясь скрыть браваду, шмыгнул носом и похлопал его по спине.

— Ну что, посмотрел? Видишь, какая штука? Все. Айда назад, пока никто не свалился.

Остальные согласно закивали. Но Егор сжал кулаки. В ушах стояли слова дяди Коли: «Пионеры, пацаны немногим старше вас. Они каждый день ходили по этой тропке, причем в основном ночью».

— В то время и пещера была выше, и тропа шире! — попытался оправдаться Данила, поняв, о чем думает Егор.

Но Егор уже закусил удила. Чувство долга и какая-то иррациональная жажда доказать что-то себе, заглушило страх.

— Я пойду, — сказал он тихо, но твердо.

Он сделал первый шаг. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он не смотрел вниз, глядя только на узкую полоску земли перед своими кедами. Ноги были ватными, предательски подрагивали. Он прижимался к скале, чувствуя шершавость теплого камня ладонями. Ветер, долетавший сюда снизу, обдувал его разгоряченное лицо ледяным потоком.

На середине пути его нога наступила на пучок сухой травы. Она подломилась, камешки зашуршали и полетели в пропасть. Егор поскользнулся, сердце его на мгновение остановилось. Он инстинктивно вцепился пальцами в выступ скалы, почувствовав, как острый камень режет кожу. Выровняв дыхание, он сделал следующий шаг. И ещё один.

Наконец, он был у цели. Вход в пещеру оказался невысоким, не выше метра, пришлось пригнуться. Он достал из кармана штанов фонарик — советский, прямоугольный, с желтым корпусом, который предусмотрительно захватил с собой. Крикнул через плечо, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я у входа! Все нормально!

Ребята что-то крикнули в ответ, но он не расслышал из-за шума в собственной голове. И, оттолкнувшись от страха, как от стены, он полез внутрь.

Внутри пещера оказалась чуть выше, и через пару метров Егор смог выпрямиться во весь рост. Он посветил фонариком. Луч выхватывал из тьмы сводчатые стены, покрытые копотью, вероятно, от факелов или керосиновых ламп. Воздух был удивительно свежим, пахло сыростью и пылью, но не затхлостью.

Он двинулся вперед, стараясь шагать как можно тише, хотя снаружи его вряд ли было слышно. Страх постепенно отступал, сменяясь жгучим любопытством. Он шел по следам героев. Это придавало сил. Пещера заканчивалась большим просторным помещением, размером со школьный спортзал, почти прямоугольным. Но его восторг быстро сменился разочарованием. Пол был завален трухлявыми досками, обломками камней, валялись какие-то ржавые консервные банки уже советского образца и осколки бутылок. Ничего, что могло бы принадлежать партизанам. Ни гильз, ни обрывков ремней, ни надписей на стенах. Ничего. Только мусор, оставленный, вероятно, такими же любопытными пацанами, из более поздних поколений. Егор внимательно обошел помещение по периметру. В одном месте увидел заваленный скальной породой проход. Дышалось легко и было значительно комфортнее, чем на жаре снаружи. «Миссия выполнена, — подумал Егор с горечью. — Я дошел. Но нашел только мусор».

Он уже развернулся, чтобы идти назад, когда его взгляд упал на вход. Снаружи, ещё недавно залитый солнцем, проем теперь был серым, мутным. И до него донесся нарастающий шум. Шум дождя.

Егор подошел к выходу и осторожно высунул голову. Его обдало холодными брызгами. Снаружи шел настоящий слепой дождь — густой, стеной, без грома и молний, но невероятно плотный. Он не лил, а обрушивал на землю целые потоки воды. Тропинка, ещё секунду назад казавшаяся просто опасной, теперь стала смертельной. Трава на ней мгновенно промокла и превратилась в скользкую жижу. Идти по ней было невозможно.

— Эй! — крикнул Егор. — Дождь! Я не могу идти! Тропа мокрая!

— Видим! — донесся голос Данилы. — Сиди там, жди! Часок-другой и просохнет! Мы пока такой дождь, под дерево отойдем!

Егор отполз вглубь пещеры. Разочарование и досада грызли его изнутри. Он снова посветил фонариком по стенам. Может, всё-таки есть что-то? Какая-нибудь зарубка, знак? Он водил лучом по камню, внимательно вглядываясь. И вдруг, на одной из стен у входа, почти у самого пола, он заметил едва различимый рисунок. Не надпись, а именно рисунок. Спираль. Она была, как бы вдавлена в камень, и заметить её можно было только под острым углом, когда свет скользил по поверхности.

Сердце Егора снова застучало часто-часто. Он присел на корточки и осторожно, почти с благоговением, провел пальцем по желобку спирали, от её периферии к центру, стирая пыль.

Под его пальцами камень дрогнул. Раздался низкий, скрежещущий звук. Егор отпрянул. Из стены, с противоположной у входа стороны, бесшумно, на удивление легко, выдвинулся массивный каменный блок, полностью отрезав его от входа!

Испуганный, Егор бросился к блоку, пытаясь его сдвинуть. Но тот не поддавался, словно был вкопан в землю навеки. Отчаяние начало подступать холодными волнами. Он оказался в ловушке. Фонарик, его единственный источник света и надежды, уже почти час работал без перерыва, и луч его стал заметно тусклее.

В панике Егор заглянул в щель между блоком и стеной. За блоком зиял темный проем, а из него вела вниз крутая, грубо вырубленная в скале лестница.

Страх, холодный и острый, как вода речки Белой, сдавил горло Егора. Каменный блок, бесшумно перегородивший проход, был не просто преградой. Он был приговором, молчаливым и окончательным. Несколько секунд Егор стоял в полном ступоре, не в силах осознать произошедшее. Его первый порыв был иррационален — он снова бросился к глыбе, с силой, рожденной отчаянием, уперся в неё плечом, пытаясь сдвинуть хотя бы на миллиметр. Но камень не дрогнул. Он был частью горы, древним и равнодушным стражем, намертво вмурованным в скалу.

Отчаяние начало подступать, холодными волнами подкатывая к горлу. Он крикнул. Его голос, сорванный и чужой, гулко отозвался в каменном мешке и затих, поглощенный безразличной толщей. «Тихо, — вдруг приказал он себе мысленно, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Паника — это смерть. Дядя Коля говорил, что партизаны здесь неделями сидели. Значит, и я смогу».

Он поднес ладонь к лицу. Фонарик, его верный спутник, светил уже не слишком ярким лучом. Батарейки садились на глазах. Эта мысль ударила больнее, чем осознание заточения. Темнота. Абсолютная, бездонная, живая темнота пещеры. Он боялся её больше всего.

И тогда его взгляд упал на черный провал за каменным блоком. На ту самую лестницу, уходящую вниз, в неведомое. Это был выбор между медленной, осознанной смертью в ожидании конца и активным, пусть и безнадежным, действием. «Если уж погибать, то двигаясь вперед, а не сидя на месте, как затравленный зверь», — пронеслось в голове. Слова дяди Коли о партизанах, шагнувших в пропасть, придали ему странной, горькой решимости. Они выбрали смерть, но свой путь. И он выберет свой.

Сделав глубокий вдох, пахнущий пылью и вековой сыростью, Егор шагнул за блок.

Лестница была узкой, вырубленной в скале кем-то давным-давно, не для удобства, а для суровой необходимости. Ступени были неровными, местами скользкими от просачивающейся влаги. Он спускался медленно, на ощупь, прижимаясь спиной к шершавой, холодной стене. Он пытался беречь фонарик, включая его лишь на мгновения, но в темноте то и дело приходилось зажигать свет, и луч скоро стал желтоватым и тусклым. Луч фонаря выхватывал из мрака фрагменты подземного царства. Сначала это был просто тесный коридор, но вскоре он начал расширяться.

Первый зал, в который он вошел, заставил его замереть от изумления. Свод его был усыпан сталактитами. Это были не просто сосульки, а природные каменные изваяния, фантастические образования, похожие на застывшие струи гигантского водопада. Одни висели тонкими, прозрачными на вид иглами, другие — массивными глыбами, покрытыми причудливыми наплывами. Луч фонаря, скользя по ним, рождал мириады бликов, словно где-то в глубине камня прятались крошечные кристаллы. С пола навстречу им тянулись сталагмиты — коренастые, могучие столпы, некоторые уже срослись со свисающими сверху «собратьями», образуя мощные каменные колонны. Воздух здесь был особенно свеж и звонок, и Егору почудилось, будто он слышит тихий, почти неуловимый шепот, рождаемый самой землей.

«Красиво и страшно», — подумал он с горьковатым восторгом. Но восхищение быстро сменилось новой опасностью. В свете луча фонарика он заметил движение у самого свода. Десятки, сотни маленьких кожистых комочков висели вниз головой на сталактитах. Летучие мыши. Его появление потревожило их. Одна из них, сорвавшись, бесшумно пронеслась над его головой, едва не задев крылом. Егор инстинктивно присел, сердце заколотилось. Он вспомнил рассказы о пещерах, где мыши могли запутаться в волосах. Но нет, зверьки не проявляли агрессии, они лишь беспокойно шевелились, их писк, тонкий и неслышный на большом расстоянии, здесь, в гулком зале, складывался в странный, щебечущий хор.

Он двинулся дальше, стараясь дышать тише. Коридор снова сузился, а потом неожиданно вывел его к озеру. Оно лежало в совершенно круглом гроте, и вода в нем была настолько черной и неподвижной, что казалась не жидкостью, а куском отполированного обсидиана. Луч фонаря, угасающий и красноватый, не мог пробить эту тьму глубже, чем на несколько сантиметров. По краям озера тянулась узкая полоска галечного берега.

Егор, измученный жаждой от страха и напряжения, припал к воде и зачерпнул её в горсть. Вода была ледяной, до костей, и на удивление безвкусной. В ней не было ни свежести родника, ни металлического привкуса железа. Она была пустой, мертвой. И в этой мертвой воде, прямо у его ног, он увидел движение. Небольшая, не больше ладони, рыбка, абсолютно слепая, с полупрозрачным телом и недоразвитыми, лишенными пигмента плавниками, лениво проплыла в луче света. Она не испугалась его. Глаза её были покрыты бельмом, и она существовала здесь, в вечном мраке, не зная ни солнца, ни страха перед громадным существом, наклонившимся над ней. Эта встреча с жизнью, столь причудливо приспособившейся к небытию, и одновременно столь хрупкой, вызвала в нем странную жалость. «Но им здесь привычно, — мелькнула мысль. — А мне нет».

Он двинулся по дорожке вдоль озера, и тут фонарик, подав последний, судорожный всполох, погас.

Темнота навалилась мгновенно. Не та, ночная, где хоть краем глаза видишь очертания, а абсолютная, физически осязаемая, бархатно-черная, давящая на глазные яблоки. Егор зажмурился и открыл глаза снова — ничего не изменилось. Он перестал видеть себя. Существовало только сознание, запертое в хрупкой оболочке тела, и бесконечный, тяжелый мрак. Звуки обострились до болезненности. Он слышал, как с потолка с интервалом в несколько секунд падают капли, каждая из которых отзывается в тишине глухими, оглушительными щелчками. Слышал собственное прерывистое дыхание и громкий, как барабан, стук собственного сердца.

«Всё, — пронеслось в голове. — Конец». Он медленно, чтобы не упасть, сполз по стене на холодные камни. Обхватил колени руками. Перед глазами, как в калейдоскопе, поплыли картинки: солнечный двор в Поворино, мама, папа, лицо дяди Коли, смеющиеся рожи Данилы и Темы у костра. «Они сейчас там, наверху. Солнце светит, дождь уже кончился. А я тут. Один».

Он не знал, сколько времени просидел так, впадая то в оцепенение, то в приступы паники, когда хотелось биться головой о стену. Но постепенно, сквозь отчаяние, стала пробиваться мысль. Мысль упрямая, как сорная трава. Спираль. Та самая спираль, что привела его сюда. Она была механизмом. А если у механизма есть вход, значит, должен быть и выход.

Эта идея зажгла в нем крошечный огонек. Егор наощупь открыл фонарик, достал батарейки и аккуратно постучал ими друг о друга. Затем вставил батарейки обратно и нажал на кнопку. Луч фонарика показался Егору очень ярким. Он встал, пошатываясь, и пошел по дорожке, понимая, что свет у него будет меньше минуты. И через тридцать шагов спуска он уперся в тупик. Фонарик погас окончательно. В полной темноте, на ощупь, он начал обследовать стены.

Надежда выжить таяла, но вдруг его указательный палец наткнулся на знакомую вмятину. Неглубокий желобок. Он повел пальцем дальше — желобок пошел по кругу. Это была она! Та самая спираль!

Сердце его забилось так, что перехватило дыхание. Он нашел центр спирали, ощупал небольшую лунку. «Только бы сработало, только бы открылось!» — мысленно молился он, зажмурившись, поводя пальцем от края спирали к её середине.

Раздался тот же низкий, скрежещущий звук. Но на этот раз он был для него прекраснее любой музыки. И тут же в его лицо ударил свет. Не яркий луч фонаря, а слепящий, бело-золотой, живой свет дня!

Каменный блок отъехал, открывая не другой коридор, а выход прямо на свободу. Егор, не веря своим глазам, выполз наружу. Он оказался у самого подножия горы, всего в трех метрах от речки, в совершенно незаметном с тропы углублении. Он жадно глотал воздух, пахнущий озоном, мокрой землей и полынью. Он падал на траву, ощущая каждой клеткой тела холодную влагу земли и живительное тепло солнца, пробивающегося сквозь тучи. Он был жив.

— Егор! Ты живой! Живой!

К нему, спотыкаясь и падая на мокрые камни, бежала вся его ватага. Лица их были бледными, искаженными от ужаса. Данила первый подскочил к нему, схватил за плечи, тряся, словно проверяя, не мираж ли это.

— Мы думали, ты сорвался! Мы уже бегали, искали внизу, в ущелье! Кричали! Уже больше двух часов прошло, как дождь закончился! Как ты? Откуда ты взялся?! — голос Данилы срывался на визг.

Егор, всё еще не в силах вымолвить слово, только показывал пальцем на скалу, но блок уже бесшумно стал на место, и теперь это была просто часть монолитной стены, поросшая мхом.

— Я нашел другой выход, — с трудом выговорил он, его горло пересохло. — Случайно. Провалился в какую-то щель, а там ход.

Данила смотрел на него, не отрываясь. В его глазах не было ни насмешки, ни прежнего снисхождения. Был шок, неподдельное уважение и даже доля суеверного страха.

— Ты там один был? В темноте?

— Был, — просто кивнул Егор.

Данила медленно выдохнул. Он отошел на шаг, потом неожиданно протянул Егору руку.

— Ты нормальный пацан, Егор! Свой! Пацаны, — он обвел взглядом остальных, — даем клятву. Кровью. Никому ни слова о том, что было сегодня. Ни о пещере, ни о тропе, ни о другом выходе. Только мы! Это наша тайна! Навеки!

Все молча, но с невероятной серьезностью кивнули. Степан, не говоря ни слова, царапнул перочинным ножиком палец и выступившую каплю крови вытер о каменную стену. Остальные, включая Егора, сделали то же самое. Это был древний, детский, но оттого не менее священный обет.

Потом, словно сговорившись, они побежали к речке Белой и, не раздеваясь, бултыхнулись в ледяную, бурлящую после дождя воду. Они кричали, брызгались, смеялись, тем самым смывая с Егора липкий страх, пыль пещеры и невероятное напряжение этого дня. Для Егора это купание было вторым крещением — возвращением к жизни.

Обратная дорога в село была не такой шумной, как обычно. Они шли молча, но это было доброе, товарищеское молчание. Егор из кацапчика превратился в своего, с большой буквы.

Когда через три недели пришло время уезжать, на том же самом перроне Коммунарска его провожала вся ватага. Дядя Коля, грузя чемодан в вагон, хитро подмигнул ему:

— Что, кацапчик, нашего михайловского духу набрался? Наши тебя чему-нибудь научили?

Егор улыбнулся в ответ. Он набрался не просто «духа». Он прикоснулся к вечности, прошел через кромешный мрак и, поборов самый главный страх — страх смерти, нашел не только тайну, но и настоящих друзей.

Поезд тронулся. Егор высунулся в окно, махал ребятам, пока их фигурки не скрылись из виду, а темный контур гор не растворился в дымке. Он ехал домой, в Поворино, но часть его сердца навсегда осталась там, в Михайловке, среди гор, холодной реки и тайны каменной спирали, которую он поклялся хранить. И он знал, что это лето, которое началось с обидного прозвища, закончилось тем, что он нашел себя.

Галанин открыл глаза и задумался. Об этом приключении из детства он никому не рассказывал. И вот теперь, спустя столько времени, он увидел такую же спираль на экране планшета. Неспешно в его голове стал складываться пазл.

Глава 6. Экспедиция Семиверстова

Василий Александрович Семиверстов вышел из лаборатории с ощущением, будто сбросил с плеч двухтонный гранитный блок, который таскал на себе два с лишним года. Воздух, пропитанный вечерней прохладой и запахами старой Москвы, показался ему шампанским. Он вдыхал его полной грудью. А на губах у него играла усталая, но победная улыбка. Сквозь шум города в ушах ещё звенел ровный гул установки, а перед глазами стояло изображение на экране — причудливый, сложный, фрактальный узор, рожденный не компьютерной моделью, а живой мыслью. Мыслеформа была расшифрована, считана и визуализирована. Искусственный интеллект, его детище, справился с задачей. Это был не теоретический прорыв, а практический. Ключ начинал входить в скважину замка. Ваджра!

Мысль о ней заставила его улыбнуться с горьковатой иронией. Случай, ослепительный, мистический случай. В середине августа 2023 года, он, эксперт фрактальной физики в области фазовых переходов, стал по воле случая экспертом по аномалиям и прикоснулся к тайне. Тайне, которая с тех пор манила его, жгла изнутри, но наотрез отказывалась даваться в руки. До сегодняшнего дня.

Василий свернул с оживленной в эти часы Бауманской улицы вглубь тихого школьного скверика. Здесь было другое московское измерение. Воздух, хоть и городской, был чище, пахло нагретой за день листвой, и чудился запах пыльной смородины из живой изгороди и сладковатого донника. Тишина была не абсолютной, а слоистой, как пирог. Отдаленный гул улицы — основа, сверху — шелест листьев от редких порывов ветра, и на самом верху — чириканье воробьев, укладывающихся спать. Василий Александрович присел на прохладную лавочку, откинул голову назад, глядя на проступающие в сумеречном небе первые звезды, и позволил памяти унести себя назад, в тот переломный август.

Его друг по университету Григорий позвал его с собой на три недели на Кузбасс, памятуя, как лихо Василий в свое время управлялся с интерпретацией показаний георадара. А его экспедиция в Горную Шорию требовала специалиста по контрольно-измерительной аппаратуре для фиксации энергетических аномалий. Официальная цель — изучение Мегалитов Горной Шории. Шесть человек: четверо мужчин и две девушки — геологи, физики и биофизики, историк-энтузиаст. В Новокузнецке к ним присоединились двое местных водителей-проводников: коренастые, молчаливые парни с лицами, вырезанными из таежного кедра, и именами, которые сразу забывались, превращаясь в «Саня и Витя».

На двух видавших виды «УАЗах-буханках» они двинулись вглубь тайги, часть горной системы Куйлюм. Дорога была испытанием на прочность. После асфальта началась ухабистая грунтовка, местами гравийка.

— Профессор, держись крепче! — орал Саня, водитель головной машины, каждый раз, когда УАЗ кренился в очередной жуткой колдобине. — Тут тебе не Москва!

— Я уже понял, — бурчал Семиверстов, вжимаясь в сиденье и пытаясь уберечь от тряски ноутбук. — Здесь ландшафт формирует характер… и позвоночник.

Девушки — Лена, биофизик, и аспирантка Оля — переносили дорогу стоически, но в какой-то момент Оля, худая и бледная, просто сказала:

— Я, кажется, сейчас оставлю здесь все свои внутренние органы. По частям.

Стоянку на перекус сделали на берегу реки Колос. И это было спасением. После пыли и тряски их встретил чистейший, леденящий воздух, насыщенный запахом хвои, влажного камня и чего-то неуловимого, первозданного. А главное — река. Она не текла, а неслась меж камней, пенилась и звенела, как разбитый хрусталь. Вода была настолько прозрачной, что на дне, в переливающихся на солнце струях, можно было разглядеть каждый камешек, каждую песчинку. Она была живой, мерцающей, и по заверениям проводников в случае необходимости её можно было пить. Рядом со стоянкой был родник. Небольшой запас питьевой воды, взятый с собой в дорогу, тут же обновили.

Проводники сразу же проявили себя хозяевами. Витя, самый говорливый из двоих, через пару часов вернулся с реки с десятком серебристых, усеянных мелкими пятнышками рыб, с красивым плавником-парусом.

— Хариус, — коротко бросил он и принялся чистить улов длинным охотничьим ножом.

Уха, сваренная на костре в котле, с пучком сорванной тут же дикой зелени, стала для измученной дорогой экспедиции настоящим откровением. Она пахла тайгой, свободой и чем-то невероятно древним.

— Знаете, — сказал за трапезой историк Артем, зачерпывая уху кружкой, — местные говорят, что горная система Куйлюм, именно здесь, в районе Мегалитов, была когда-то огромным городом. Цивилизацией. Они испокон веков называют саму гору Куйлюм священным местом и связывают её с духами предков.

— Официальная наука, как водится, фыркает, — подхватила Оля, облизывая ложку. — Мол, все эти стены — результат выветривания, морозного растрескивания. Природа-матушка постаралась.

После еды, собравшись и искупавшись, двинулись дальше. Примерно после 70-го километра грунтовой дороги Майзас — Ортон повернули и проехали ещё буквально метров двести, не больше. Тут было место под стоянку с авто и палатки. Решили заночевать перед подъемом. Утром их ждали с десяток мужиков из поселка Ортон, которых наняли для подъема аппаратуры к мегалитам. Дальше шли навьюченные рюкзаками по грунтовой тропе длиной около 4 км. Первый километр прошли легко. Шли по живописной долине вдоль ручья. Поляны низкорослой черники, горный воздух, пейзажи. Но благодать закончилась резким подъемом с перепадом высот около 500 метров. Некоторые участки были с уклоном более 45 градусов. Там вдоль тропы были натянуты веревки, чтобы было за что держаться. Ручей, замеченный в начале пути, вновь появился выше по склону, в районе первой туристической стоянки. Пополнив запасы и немного передохнув, двинулись дальше.

Подъем длился более 4-х часов и наконец, Василий увидел каменные громады мегалитов. Площадка перед ними представляла собой довольно большой курумник, с обгорелыми скелетами деревьев и черными стволами причудливых форм. В 2020 году здесь прошел серьезный лесной пожар, охвативший склоны горы Куйлюм.

— Самый крупный блок этих глыб достигает 20 метров в длину и, по оценкам геологов, весит около 1000 тонн, — восторженно вещал Артем. — Для сравнения: самый большой камень Стоунхенджа весит всего 50. То есть, шорские мегалиты в 20 раз массивнее!

Пожар странным образом подчеркнул масштабы и мощь этого места. Обгоревшие деревья создавали сюрреалистичный контраст с нетронутыми каменными исполинами. Видно, что лес постепенно восстанавливается, повсюду уже пробивалась молодая поросль.

— Споры о происхождении мегалитов не утихают с 2013 года, когда геолог-энтузиаст Георгий Сидоров обнародовал их первые фотографии, — продолжал вещать Артем. — Основных версий происхождения две. Первая — гипотеза древней цивилизации. Сторонники отмечают почти идеальные прямые углы блоков и их кладку. Вторая версия — природная. Геологи утверждают, что это результат естественного отшелушивания метаморфических сланцев, процесса, хорошо изученного в науке. Семиверстов молча слушал историка. Он был здесь не за легендами, а за данными.

Экспедиция заняла одну из оборудованных туристических стоянок со всем необходимым для многодневного пребывания — от посуды и чая до канистр под воду. Родник тоже был рядом. Прямо с утра всё оборудование — магнитометры, георадары, спектрометры — расставили у подножия Мегалитов, которые возвышались над тайгой. Огромные, темно-серые, почти черные глыбы, поставленные друг на друга с непостижимой, пугающей логикой. Они подавляли. От них веяло таким возрастом, что даже вековые кедры вокруг казались юной порослью.

От места стоянки до Мегалитов было рукой подать, но идти приходилось вверх по крутому склону. Каждый поход к приборам превращался в полноценную тренировку. Семиверстов, человек кабинетный, первые дни пыхтел, как паровоз, вызывая снисходительные улыбки проводников.

— Ничего, Василий Александрович, — подбадривала его Лена, легко взбегая по тропе. — Зато к концу экспедиции будете как спецназовец.

— Я не стремлюсь в спецназ, Леночка, — отдувался он. — Мне бы до приборов доползти.

Экспедиция была рассчитана на две недели. Материал собрали богатый. Приборы фиксировали странные, низкочастотные излучения, слабые, но стабильные магнитные аномалии. Показали Семиверстову и места, где огромные каменные блоки были скреплены между собой раствором. Василий лично, проведя рукой по стыку между двумя гигантскими блоками, нащупал шероховатую, крошащуюся субстанцию. Не природный излом. Раствор. Похожий на цемент или древний бетон.

А ещё был тот самый коридор, известный по многочисленным видео в сети. Правда, пройти по нему, как оказалось, можно было лишь согнувшись.

— Или строители были лилипутами, или это не коридор, а вентиляционная шахта, — предположил Артем, с трудом протискиваясь внутрь. — Георадар показывает внутри пустоты. Целый лабиринт.

Тайга жила своей жизнью, постоянно напоминая о себе. И не всегда величественно. Чаще — комично. Однажды утром экспедицию разбудил громкий, недовольный храп. Из палатки высунулись сонные физики и увидели грандиозное зрелище: на опушке, метрах в двадцати от лагеря, стоял огромный, величественный лось. Он был прекрасен и абсолютно невозмутим. И жевал какой-то куст, смотря на ученых умными, немного грустными глазами.

— Красавец! — прошептала Катя, хватаясь за фотоаппарат. Но местный проводник Саня, оказавшийся рядом, тихо опустил её руку с «шедевратором» вниз.

— Стоим спокойно, — произнес он шепотом. — Он уйдет сам.

Проблема заключалась в том, что между лосем и палатками висела женская сушилка с бельем экспедиции. И лосю, видимо, приглянулась ярко-розовая майка Лены. Он подошел, обнюхал её с видом гурмана и попытался пожевать.

— Эй! — закричала Лена от обиды и растерянности. — Отстань от моей майки!

Лось флегматично посмотрел на неё, пожевал ещё пару-тройку раз и сделал шаг в сторону желтой футболки Оли. В лагере началась тихая паника.

— Не шумите, не машите руками! — тихо скомандовал старший проводник Саня. — Он не агрессивный, просто любопытный. Попробуем его спровадить.

Попытки «спровадить» вылились в фарс. Сначала, попробовали, бросить в его сторону пустую консервную банку. Лось лишь насторожил уши. Потом попытались создать шум, стуча кружками по котелку. Лось, казалось, воспринял это как приглашение к перформансу и сделал ещё пару шагов вглубь лагеря. В итоге положение спас Витя. Он вышел вперед, встал между лосем и палатками и просто зашипел. Длинно и сердито, как огромный кот. Лось посмотрел на него с нескрываемым удивлением, фыркнул, развернулся и с королевским достоинством удалился в чащу. Впрочем, и сам Витя не смог скрыть своего удивления на реакцию лося, потому что, как потом выяснилось, это было вовсе не знанием повадок лосей, а банальным желанием Вити произвести впечатление на девушек.

— Вот это метод! — хохотал Артем. — Вите надо диссертацию писать: «Акустические методы разрешения конфликтов с мегафауной».

Девушки, впрочем, доставляли хлопот не меньше дикой природы. Их постоянная война с гнусом стала притчей во языцех. Комары, мошкара — всё слеталось на «сладких москвичек», особенно по вечерам. Впрочем, репелленты помогали. Но, несмотря на это, по вечерам усиленно жгли на костре бересту, пропитываясь дымом с дегтем.

Однажды ночью Семиверстова разбудил душераздирающий крик Оли. Он выскочил из палатки с фонарем, ожидая увидеть медведя. Рядом встали проводники с ружьями. Оля стояла на пороге своей палатки в термобелье и тряслась.

— Паук! — рыдала она. — Там! Такой! Такой волосатый и страшный!

Семиверстов, вздохнув, заглянул внутрь. На красной аптечке рядом со спальным мешком Оли сидел мизгирь. Паук сам был не в восторге от того, куда попал, и поднял передние лапы, уставившись двумя глазами на волосатом куполе головы в сторону Василия. Проводник Витя, отодвинувший поначалу Василия, увидев тарантула, быстро ретировался.

— У нас таких не видел, — пробормотал он. — И вообще я по паукам не очень…

— Оля, он не опасный, наверное, — попытался успокоить девушку Василий.

Мимо них прошел проводник Саня с перчаткой на правой руке, и через минуту паук был пойман и отпущен в 10 метрах от лагеря.

Василий обратил внимание на то, что Лена, спавшая в одной палатке с Олей, продолжила кутаться в спальник, наблюдая за действиями Сани, явно не собираясь радовать мужскую часть экспедиции дефиле её термобелья.

Но почти в самом конце экспедиции с Семиверстовым произошел тот самый случай, который перевернул его сложившуюся картину мира.

Ночью, когда все уже спали, на его планшете, синхронизированном с датчиками, сработала сигнализация. Кто-то или что-то нарушило периметр у Мегалитов. Зверь? Снова лось или медведь? Он толкнул проводников, и те, вооружившись, пошли до площадки с основной следящей аппаратурой. Поднявшись 30 метров по знакомой тропе, они никого не обнаружили. Ни зверя, ни следов. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь шепотом ветра в кронах гигантских кедров. Лишь у одного из приборов мигала красная лампочка контроля батареи. Вернувшись, они сказали об этом Семиверстову, и тот, взяв заряженную батарею, пошел на площадку. Произведя замену, он уже развернулся, чтобы идти назад, как вдруг услышал за спиной тихий, но четкий оклик:

— Доброй ночи, мил человек!

Семиверстов обернулся, и сердце его екнуло. На одном из самых больших валунов, который они называли лапой, в ярком, почти неестественном свете полной луны сидел старик. Седая, отливающая серебром борода до пояса, лицо, испещренное морщинами, но глаза — молодые, яркие, пронзительные. Одет он был в простецкую, но добротную одежду таежного охотника: заштопанная телогрейка, штаны, заправленные в сапоги-бурки, на поясе — охотничий нож в ножнах.

— Не бойся, свой, — сказал старик. Голос его был глуховат, но тверд.

Семиверстов, оторопев, подошел ближе.

— Здравствуйте. Я из экспедиции.

— Вижу, — старик кивнул. — Ученые. Что ищете в наших краях?

Василий присел на валун рядом. Старик, представившийся просто «дед Ефим», расспрашивал о целях их работы, о приборах. Семиверстов, очнувшись от изумления, охотно рассказывал. Говорил об энергетических аномалиях, о магнитных полях. И вдруг старик оживился.

— А пустоты внутри камней ваши машины видят? — спросил он с внезапным интересом.

— Видят, — сказал Семиверстов. — Геолокатор показывает полости в скале. Довольно обширные.

— Так, — прошептал дед Ефим, и в его глазах мелькнул какой-то отблеск тревоги. — Значит, и правда научились. Ладно. Пойдем, покажу кое-что.

И он спрыгнул с валуна с неожиданной для его возраста легкостью. Семиверстов, движимый жгучим любопытством, последовал за ним. Старик привел его к скальному выходу, почти полностью скрытому курумником и зарослями. Но при ближайшем рассмотрении Семиверстов увидел, что это не просто нагромождение камней, а полигональная кладка, сложенная из гигантских, тщательно подогнанных блоков.

— Вот видишь, — сказал дед Ефим. — Все эти глыбы вокруг, они и правда от природы. А эту стену укрепляли. Специально. Другие. Дополняли, встраивали новые блоки на том самом растворе, что ты нащупал.

Потом он прошел мимо входа и подошел к небольшому, гладкому мегалиту. Семиверстов раньше его не замечал. На его поверхности была едва видимая, выдавленная в камне спираль. Дед Ефим достал из-за пазухи странный металлический предмет. Он был похож на карманный жезл, по краям которого симметрично расходились заостренные лепестки, образующие подобие цветка или молнии. Это была ваджра, как он позже узнал.

Старик задумался, вглядываясь в спираль, потом повел ваджрой по её линиям, словно обводя невидимый рисунок, и в конце ткнул острием одного из лепестков в центр. Послышался тихий гул, и мегалит бесшумно, с мягким шипящим звуком, ушел внутрь и в сторону, открыв темный, пахнущий сыростью и вековой пылью проход.

— Идем, — сказал дед Ефим и шагнул внутрь.