Бесплатный фрагмент - Любовь в процентах

Предисловие

«Любовь есть единственная разумная деятельность человека» (Л. Н. Толстой)

Можно ли рассчитать любовь в цифрах? А что если записать эмоции любви, а спустя десятилетия, когда любовь угасла, их опять перезаписать? А что если блокировать в памяти моменты расставания? А возможна ли виртуальная любовь, секс? Это пока фантастика.

Шесть рассказов из книг «Проект Амброзия» и «Проект Лекси». Именно в них поднимаются непростые вопросы, что такое любовь в будущем.

Но сначала…

Каникулы — это приключение, игры, познания. Это первый поцелуй, прикосновения, пощечина и обида. Это время, когда юность не знает преград, когда хочется влюбиться и заглянуть в то, что же будет дальше.

Серия рассказов ведет читателей от девочки, что влюбилась в телевизионного кумира. От эротического сна, к поцелуям, до сексуальных фантазий и…

Желаю приятного прочтения.

«Без любви жить легче, но без нее нет смысла» (Л. Н. Толстой)

Каникулы

1 Пощечина

Удар пощечины был такой сильный, что мою руку обожгло. Гнев взорвался во мне. Как при цепной реакции я стала неуправляемая, кричала на него, топала ногами. Хотелось еще раз заехать ему по самодовольной морде, ощутить его проигрыш. Я выше его, он не смеет обращаться со мной как с девчонкой, не позволю. Нет!

Я повернулась и быстро пошла от него. Спиной чувствовала его взгляд, недоумение, желание догнать меня, но он почему-то испугался. «Так тебе и надо», — думала я. Да, мечтала об этом поцелуе, даже грезила по вечерам, когда гас свет. Олег очень нравится, он уже повзрослел, глаза не глупого бычка, в них есть что-то глубокое. Но вот что? Даже не знаю, что и сказать, теряюсь.

Всю весну об этом только и думала, как встречу его, обниму, прижмусь и поцелую. Да, поцелую, мне этого хотелось, очень, это было, наверное, мое наваждение, поцелуй. Сколько раз я ощущала его во сне, сидя за партой, в автобусе, мечтала об этом, но не так. Он просто взял меня, сгреб своими лапищами, как будто я его девчонка, и прижался к моим губам. Я не смогла ничего сказать, просто не ожидала, а ведь что-то подобное представляла. Его действия никак не смогли уложиться в рамки моего приличия.

Я шла по деревне и плакала, мне этого не хотелось, уже жалела, что ударила его. Не могла понять, почему Олег так поступил, ведь я не давала ему повода. Почему? Ответа не было.

Я каждый год приезжаю в деревню, выросла здесь и училась до пятого класса, но отец уехал в город, и через полгода мы перебрались к нему. Я скучала по лесам, по кудахчущим курам, по воздуху, по друзьям, по своему дому. Олега я, наверное, полюбила еще в детстве. Это произошло как бы само собой, просто шла и вдруг почувствовала, что влюбилась в него, ни в Вовку, ни в Сережку, ни в кого бы то ни было другого, а именно в Олега. Удивительно, почему? В своих тайных дневниках я писала о своем будущем парне, какой он будет. Получилось, что и половины нет, что было у Олега, не те волосы, не тот нос, глаза другого цвета, в общем, все не то. Но я влюбилась в него по самые уши и никому про это не говорила, это была моя тайна. В школе как дружили, так и продолжали дружить. Я тихо ревновала его к другим девчонкам, иногда дралась с ними по пустякам, никто этого не понимал, считали меня сумасшедшей, но причина была в нем.

Этот год тянулся для меня так долго, в следующем году я уезжаю вообще в другой город, поступаю в институт, и тогда все. Это лето так ждала, настроила себя, что буду с ним гулять, целоваться до потери сознания, обнимать его и мечтать. Но получилось все по-другому. Он не пришел, не встретил меня, не появился, ни на следующий день, ни через день. Только на третий, и сразу схватив меня, полез слюнявить своими губами. «Сволочь!» Это слово я твердила, пока шла до дома.

К вечеру полегчало, но не хотелось никого видеть. Приходил Серега, потом Вовка. Я сказала маме, чтобы не пускала их, не хочу. Две недели я буду в деревне, лучше уехать, зачем здесь сидеть. Слезы высохли, шмыгнув носом и согнувшись калачиком, я сладко заснула. А уже к утру решила, что мир не стоит на месте, что я своего добьюсь.

Видела сны, в них я летала, мое тело было открытым, чистым, обнаженным, сердце щемило. Я развела руки в стороны и воспарила над облаками. Туда, где солнце. Его лучи ласково коснулись моего лица и я заулыбалась.

2 Непристойное предложение

Не теряйте лучшие моменты в вашей жизни только потому… …что вы не уверены.

— Привет. — Она хлопнула калиткой и вошла во двор. Он медленно повернулся и нехотя посмотрел в ее сторону. — Ты что такой кислый?

— Нормальный.

— А что тогда? — Она подбежала к нему вплотную и заглянула в глаза.

— Дед. — Сухо ответил юноша.

— Что дед?

— Трезвый.

— И что из того? — Удивилась девушка.

— Ворчит.

— А тебе какое до этого дело?

— Приказал навоз вытащить. — Ответил он и тяжело вздохнул.

— Ну и что из того? — Не унималась она и вертелась вокруг него.

— Что значит что? Это же работа до конца дня. За всю зиму не перетаскать. В прошлом году таскали с ним, дед после со спиной неделю маялся, а у меня ладони горели.

Она посмотрела ему в глаза, а после на ладони, что он держал перед собой. Ладони как ладони.

— Не поняла? — И пожала плечами.

— Я тогда пальцы не мог разогнуть. Как держали вилы, так и оставались скрюченными. — И, посмотрев в сторону хлева, добавил. — Лучше бы он пил.

— Да брось из-за этого так расстраиваться. Если не сегодня, то завтра сделаешь. Куда он денется, твой навоз?

— Да впрочем, некуда, это я так, просто планы сбил, а так я его люблю, правда ворчит не переставая.

И как будто дожидаясь этой фразы, из дома вышел дед. Для деда он был еще молодой, но скрюченный по дуге. Лицо сияло, невольно я улыбнулась ему в ответ:

— Доброе утро, дед Шура! — Доковыляв до нас, он уперся рукой в изгородь, посмотрел на меня, потом на Вовку и, как бы прочищая горло, рыкнул:

— Опять бездельничаем?

Я подождала, выждав паузу, весело сказала:

— Нет, что вы, дед Шур, я как раз пришла спасать Вовку от гибели и от скуки, он обещал показать лисью косу.

— А… — Многозначительно произнес он, — этаж вон где, — и мотнул своим небритым лицом куда-то в сторону элеватора, будто я знала, где это вообще.

— Ну дак мы пойдем? — Мне не хотелось откладывать наш маленький поход. К тому же, сегодня была отличная погода, а свой навоз Вовка может вытаскать, к примеру, завтра. Кстати, завтра я собиралась ехать с Ольгой, это моя подружка, в райцентр. Обычно один раз в неделю мы ездили с ней закупать сладости, а после целую неделю уплетали их. Вот завтра и настал тот день, когда наши запасы подошли к концу. — Ну, дед Шура, вы отпускаете Вовчика?

По его глазам было видно, что ему этого так не хочется. Он покряхтел, потом повернулся и пошел в огород. Ответа я так и не дождалась.

— Ну вот видишь, — в этот раз я уже говорили Вовке, — он не против.

— Как же…

— Дед Шур! — Крикнула я вдогонку скрывающейся спины. — Дак что?

Его головы среди кустов не было видно, только вздрагивание листвы говорило о его месторасположении.

— Ладно, пусть идет. — И немного погодя, добавил. — Вовка, благодари Маринку, а то… — Что это «то», я так и не поняла. Но, наверное, что-то связанное с сегодняшним его заданием. И, повернувшись к Вовке, скомандовала:

— Бери, — я указала пальцем на сумку с полотенцем и водой, — и пошли, — а для пущей важности, чтобы подтолкнуть Вовку, добавила, — а то он сейчас передумает.

После этих слов мне пришлось быстро разворачиваться и буквально бегом идти за Вовкой.

Сегодня он обещал мне показать отмель у изгиба реки. Это была не наша река, поэтому придется пересечь часть леса и пахоты, и где-то уже там должна быть Пышма, так называется река. Я помню ее. Мы все время проезжаем ее на машине через мост, но это далеко от деревни, примерно километров тридцать. А вот Вовка говорит, что она не так далеко от нас пробегает, просто не все знают об этом.

Мы шли быстро, он все время ходит быстро. Куда так спешить? И все же, я не отставала и не задавала лишних вопросов, просто шла и все.

— Слушай. Мы что, вот так и будем идти? — наконец не удержалась и спросила его.

— Да.

— И далеко?

— Да.

— А ключ проходить будем? — Это наш родник, я с детства его помню. Все время ломали голову, откуда берется вода и даже пытались как-то проверить палкой глубину отверстия, откуда она текла. Буквально через сорок сантиметров палка уперлась в землю. И миф о том, что если встанешь в центр ключа, то провалишься, был развеян.

— Да.

— Что да?

— Будем проходить.

— Слушай, а ты можешь говорить более развернуто. Ну, к примеру… — и тут я решила его поучить, как надо разговаривать с дамой.

— Слушай, прекрати мне читать нотации. Я веду, а ты идешь. — И, посмотрев мне в глаза добавил. — Согласна?

— Ну… — Его взгляд был холодным и злым, — а что ты такой злой, из-за деда что ли?

Он не ответил, но зато снизил темп своего шага, за что я, впрочем, была ему благодарна. Я не могла идти вот так быстро, да еще молча.

— Извини меня, ты можешь меня не слушать, но я не могу идти в тишине.

— А ты послушай кузнечика, — почти на полуслове прервал он меня.

Я посмотрела по сторонам, как будто искала этого самого кузнечика.

— Зачем? Я что, не слышала его раньше?

— Ну послушай что-нибудь другое, подумай, помечтай, не приставай ко мне.

— Да никто к тебе и не пристает. Вот лучше скажи, как твой вездеход?

О, что тут началось. Из него полилось. Я знала, это его коронный номер, он над этим вездеходом трудится уже второй год. Однажды, как мне сказал Валерка, они с Вовкой лазили на машинный двор ночью, там в основном сейчас стоят списанные трактора, и вот там их застала сторожевая собачка. Ну собачка — не собачка, а достаточно большая псина. Их спасло только то, что она бегала на цепи, а цепь крепилась кольцом к толстой проволоке, а вот проволока тянулась вдоль всего ряда машин. В общем, Вовка после этого долго хромал, а его мать допытывалась, что это с ним. А я знаю, что они боялись идти к врачу. Укольчики в животик от бешенства, а тогда, глядишь, и инженер бы узнал об этом, а там и проблемами запахнет. Вот Вовка и прохромал на свой страх и риск целую неделю. Я об этом узнала вот недавно.

Из него лилось и лилось. Я уже знала, где и какие втулки, сколько он дизеля жрет, и почему именно «жрет», а не сжигает. И кажется, этому не было ни конца, ни края.

— Стой! — Скомандовала я.

Он остановился.

— Что случилось?

— Я беру тайм-аут.

— Какой еще «аут»? — Его глаза непонимающе пялились на меня.

— В общем, перерыв.

Он усмехнулся.

— Понял. Тогда теперь ты, — и, не дождавшись, пока я что-нибудь придумаю, пошел дальше.

«Вот наглость», — подумала я, «если не про его железяки, дак значит все». Прижав к затылку свою соломенную шляпу, я бросилась вдогонку.

— Постой, что ты говорил насчет цепи?

Вовка резко остановился, и я чуть было не налетела на него. Он повернулся ко мне, посмотрел на меня, как накую-то букашку сквозь линзу. Я поняла, что сказала, наверное, что-то не так.

— Не пытайся говорить о том, что не понимаешь, — и тут же добавил. — Нет — значит нет!

— Что нет?

— Значит нет! — И медленно пошел.

— Не поняла, что нет?

— Трактора.

— Какого трактора?

— А о чем это я тебе все это время говорил? — И с иронией посмотрел на меня.

— Ну как же, о своем вездеходе.

— Вездеход был в прошлом году.

— Ну знаешь ли, за скоростью твоей мысли я не успеваю. Откуда мне было знать, что он теперь у тебя называется трактор, а завтра ты его еще как-нибудь обзовешь. Он как стоял у тебя, так и стоит, — и, фыркнув, обогнала его и пошла спереди.

После мы сменили тему разговора. Коснулись учебы, но про нее не хотелось думать, уже скоро август, а там и школа. Перебрали все фильмы, что показывали в клубе, коснулись друзей, помыли им косточки. В общем, Вовка отошел и стал как обычно веселым собеседником.

Уже прошло больше двух часов, а мы все шли и шли. Вовка сказал, что еще час, и мы на месте. Да, теперь понимаю, почему туда никто из наших не ходит купаться, жутко далеко, а на велике по лесу не покатаешься.

— Слушай… — Начал было Вовка. — Я тут… — Он почесал затылок. — …Да нет, глупость.

— Что именно? — Поинтересовалась я.

— Да нет, так, просто глупо об этом говорить, — и слегка ускорил шаг.

— Что ты хотел сказать? — Крикнула ему вслед.

— Нет, я же сказал, что это глупо.

— Что глупо, а что нет, решать мне, а ты говори.

— Слушай… — Он почесал себе нос. — Мы тут… в общем… не знаю…

— Прекрати мямлить, говори. — Мне жутко не нравился такой разговор, когда человек ходит вокруг да около, хочет, а не может решиться. — Ну же.

Он остановился. Посмотрел мне в глаза, потом его взгляд опустился, руки мяли сумку, что я дала ему нести, а после он повернулся и пошел дальше.

— Я не поняла, что ты сказал?

— Я ничего не говорил.

— Тогда скажи, а то я забыла язык жестов, — и, передразнивая его, начала вертеть пальцами как при субтитрах.

Он глубоко вздохнул и выпалил одной безостановочной фразой.

— Мы поспорили, что я смогу уговорить тебя сегодня раздеться до гола…

Он что-то еще говорил, но я стояла как вкопанная. Такой наглости я не ожидала от него. Вовка все шел и шел, и все говорил и говорил.

— Стой! — Крикнула ему в спину.

Он остановился. Втянув в плечи голову, как будто ожидая удара, медленно повернулся ко мне. Я быстрым шагом подошла к нему. Во мне все кипело. Такого оскорбительного отношения к себе я не ожидала ни от кого. Никогда не подавала повода для подобных мыслей. Мне хотелось выплеснуть ему в лицо все, что я думала про него и про тех, с кем он спорил. Ярость во мне кипела так сильно, что будь он ближе ко мне метров на десять, я, наверное, вцепилась бы ему в волосы. Но подойдя к нему, не смогла сказать ни слова. Руки от негодования тряслись. Я отвернулась от него, закрыла глаза и начала считать до десяти, а потом еще и еще раз.

Спустя несколько минут я почувствовала свое тело. Сознание вернулось, мысли начали выстраиваться в логическую цепочку. Я услышала шум леса. Постояв еще какое-то время, открыла глаза и повернулась к нему.

Вовка сидел около сосны, у ног лежала моя сумка. Он сидел так, как будто ничего не произошло, как будто это не он сделал мне непристойное предложение. А что я вообще ожидала увидеть? Покаяние, склоненную в покорности голову? Нет, он сидел и рассматривал какую-то веточку.

— И?!… — Это был вопрос, ответ на который я так или иначе знала, но мне хотелось услышать извинение.

— Что?

— Что значит что?

Он встал, отряхнул с себя иголки. Делал это специально медленно, и это начало меня опять заводить.

— Извини, это глупо с моей стороны, я не хотел тебя обидеть…

— Глупо? — Начала было я. — Глупо…

— Я же извинился. Забудем. Я же не хотел. — Он потупил взгляд и теперь стоял передо мной как провинившийся ученик и мямлил в свое оправдание. Что мол это не он, что его сбили с истинного пути, что он прилежный ученик, но не выучил урок… Дак хотел, но помешали, а потом учебники пропали, а потом пожар и он спасал бабушку из пламени, а потом, а потом…

Я стояла с гордо поднятой головой и вдруг представила себя со стороны. И мне стало смешно, и что это я вот так взбеленилась. Но мне хотелось его отчитать как провинившегося ученика. Получить свою порцию удовлетворения за то, что я имею над ним власть. Я говорила ему, а он кивал. В конце концов, насытившись своим превосходством, я скомандовала и пошла по пыльной дороге.

— Я им так и сказал, что ничего не получится.

Я остановилась и резко повернулась к нему.

— Кому сказал?

— Ну, им… — Он мялся, а стоит ли закладывать друзей. Мне все равно, кто они там, не они это сказали, а он.

— Объясни, что значит поспорили? — Мне самой стало любопытно, как это они могли спорить. Неужели они не знали меня? Спорить на меня.

— Ну это было в среду, они говорили о многом, — он специально избегал имен, — а потом они сказали, что ты неприступная крепость, а я возьми и ляпни, что нет, что у каждого есть своя трещина, только надо найти и расколоть орех.

— Что за орех?

— Ну, это так я сказал, для сравнения, я имел в виду, что к каждому можно найти подход. Вот так и сказал.

— И я так понимаю, они поймали тебя на слове, и ты пообещал?

— Нет, не пообещал, еще хуже, поспорил, что ты разденешься. — Он снова замялся. — Ну в общем… совсем.

— А тебе-то какая с этого выгода, что свидетели есть?

— Нет.

— Тогда в чем? Чем докажешь?

— Не знаю, не думал, — он постоял и пошел за мной.

— Не понимаю тебя. Как ты мог только такое подумать.

— Я же сказал, что это необдуманная глупость с моей стороны.

— И, однако, — не унималась я — ты это сказал, значит думал.

— Ну думал, — и, помолчав немного, добавил, — давай забудем об этом.

— И поэтому ты предложил мне пойти на твой пляж?

— Да, но и не только поэтому, я же сказал, что ничего не получится. А пляж, он просто красивый, там так тихо и такой песок. И нет пауков.

В конце концов я перестала его пытать, и мы шли молча. Мой гнев прошел не так внезапно, как появился. Он волнами таял во мне. А потом мне стало любопытно, кто они, эти его спорщики. Я могла догадаться, но все же кто? Я обиделась на них на всех. И все же, это такое рискованное предложение. Я пыталась забыть, отвлечься на что-то иное, но мысли возвращались к сказанному «уговорить раздеться до гола…».

Однажды в пионерском лагере, когда мне было уже тринадцать лет, я случайно была свидетелем разговора парней из нашего отряда. В этот день, пятницу, у нас помывочный или, как его называли еще, «банный день», парни решили подсмотреть за нами через щель в потолке. Сама душевая располагалась в отдельно стоящем бараке, там был чердак. И когда мы шли в душ, я все всматривалась в чердачное окошко в надежде увидеть их. Тогда бы я не стала мыться. Девчонки визжали и плескались. Я отошла в угол и начала рассматривать в потолок. Он был обшит фанерой, кое-где она потрескалась и в них просвечивали доски. Могли они что-то увидеть сквозь них? Я не знаю. Постепенно девчонки уходили из душевой, и вот я осталась одна. Сидела раздетая на лавке и боялась пошевелиться. Вслушивалась, вдруг скрипнет потолок, но ничего подобного не происходило. Наверное, поэтому мне было так страшно. А после я встала, подошла к душу, намочила голову, и страх сам собой улетучился. Я была одна. Села на скамейку в самом центре душевой, а после легла спиной на нее и посмотрела на потолок. Там ли они? И есть ли кто там? А если есть, ну что же, пусть получат свое. Я вытянула ноги по струнке, положила ладони под голову и закрыла глаза. Слышала, как капает вода. Сперва был стыд. Мне казалось, что на меня пристально смотрят, разглядывают каждую складку на теле. Я боялась открыть глаза, а после почувствовала жжение в животе. Это произошло так быстро, что, открыв глаза, какое-то время не могла понять, что случилось. А потом живот, он так сильно втянулся, что стало трудно дышать. Я бросилась в раздевалку, схватила полотенце и упала на пол. Жжение из живота опустилось вниз. В паху все закипело. Непроизвольно пальцы сжали редкие волосики на лобке. Я лихорадочно начала гладить себя в ложбинке. Чувствовала нестерпимый зуд, он где-то совсем рядом. До боли в сухожилиях я раздвинула ноги в стороны. Мои пальцы теребили губки, а потом… На что это было похоже? Можно ли вообще это описать. Как будто в одной точке собралась этот невыносимый, до истерики зуд. Пальцы все сильнее и сильнее терли маленький пяточек. Чувствовала боль, но не могла остановиться, а потом… Что-то вроде взрыва и вакуумная тишина.

Я сидела в раздевалке на голом полу, полотенце валялось рядом. Поднесла руки к лицу. Пальцы были мокрыми, они тряслись. Испытала что-то новое. Его можно назвать одним словом — «блаженство». Откинув голову назад, я закрыла глаза.

И почему мне вспомнился тот момент? Ах, да! Взгляд. Вот что мне не давало покоя. Вовка не смотрел на меня, он все время отворачивался, опускал глаза. Но стоило мне идти впереди него, как я начинала ощущать его взгляд на себе. Можно ли это ощущение с чем-то сравнить? Да, наверное. Самое подходящее сравнение — это солнечный зайчик, что пускают с помощью зеркальца. Вы можете закрыть глаза, завязать их, если так будет удобнее, и встать в тень, и кто-нибудь пусть на вас направить солнечного зайчика. И вы сразу почувствуете его тепло. Вы будете мысленно следить за его движением, как он скользит по руке, касается спины… О черт! Вовка смотрит на мою попу. Я резко поворачиваюсь к нему, и он сразу опускает глаза. «Вот наглец», — думаю я и ускоряю шаг.

Мы вышли из леса, впереди до самого горизонта простиралось поле с пшеницей. Надо же, у нашего дома она такая высокая, а здесь чуть выше колен. Я шагала в сторону холма, так объяснил Вовка. За ним где-то должен быть овраг. В него надо спуститься, и поскольку по оврагу должен бежать ручей, по нему уже выйти к реке. Все просто, осталось только дойти до этого холма.

В голове как назойливая муха вертелись слова «уговорить раздеться до гола…». И все же, как он мог подумать об этом. Но больше меня интересовало то, что я могла об этом думать. Я хмыкнула, повернулась в сторону Вовки, он плелся за мной и пытался рукой сбивать колосья. Изредка поднимал свой взгляд в мою сторону и тут же опускал. Стыдно, то-то же.

Интересно, как это он себе представлял, что я вот так встану перед ним и разденусь? Тьфу ты, опять думаю об этом. И все же, что тогда? Он посмотрит и скажет, чтобы оделась. Какая глупость. Я резко остановилась и повернулась к Вовке, он тоже остановился.

— Раздевайся! — Скомандовала я, и только произнеся эти слова, опомнилась, что сказала.

— Что? — Еле слышно спросил он.

— Ты ведь хотел, чтобы я разделась, вот и раздевайся. Посмотрим, какой ты храбрец.

Он стоял, опустив голову, косясь в мою сторону.

— Я отвернусь, чтобы тебе не было страшно.

— А мне и не страшно, — достаточно уверенно ответил он.

И, опустив сумку на землю, он начал снимать с себя рубаху. Я специально не стала отворачиваться. Было жуткое любопытство, как он это сделает, и сделает ли вообще. Однако, сняв рубашку, он начал расстегивать пуговицы на штанах. Я чувствовала, как ему хотелось взглянуть на меня и в то же время боялся это сделать. Он раздевался тяжело, через силу ломая в себе невидимую преграду. Вот он снял штаны, после посмотрел на меня и демонстративно спустил с себя плавки.

— Ну-ну, и что в тебе такого, одни кости да кожа.

Он действительно был худой. Я как-то раньше этого не замечала, даже живот был впалый. Но на фоне его тела так нагло выделялась эта волосатость ниже его пупа. Я старалась оторвать взгляд от этого зрелища, хотелось показать равнодушие, но не могла, как магнитом меня тянуло в его сторону.

— Ну ладно. Пошли, герой, — и, немного погодя, добавила, — мачо.

— Стой, а ты?

— Что я? — Не останавливаясь, спросила его.

— Как что? Я ведь разделся.

— Ну и что?

— Как что, а ты?

Я повернулась к нему.

— А я не обещала тебе этого.

— Но так нечестно! — Обижено возмутился он.

— О какой честности ты говоришь, кто первый начал, — и, не дожидаясь ответа, я побежала по полю.

Идти, наверное, еще километра два, но я не устала. От моего гнева не осталось и следа. Я шагала и все думала «уговорить раздеться до гола…». И почему-то в этот момент я представила себя со стороны. Как стою посреди поля обнаженной, но теперь на меня уже смотрел Вовка, а я, опустив голову, покорно стояла. Внутри меня что-то зажгло, легкий зуд прошел по всему телу, захотелось растереть его, чтобы избавиться от этого ощущения. Оглянулась. Он шел за мной все так же раздетый, но как только заметил, что я смотрю на него, сразу же прикрыл свою волосатость штанами.

Я пошла дальше. Сейчас я уже не бежала. Я ждала, пока он догонит меня. Моя юбка была похожа на большой передник. Ткань просто обворачивалась по талии два раза и на длинной тесьме завязывалась. Я развязала узелок, сняла с себя юбку и, подождав, пока Вовка подойдет, отдала ее ему.

— И не надейся, многозначительно заявив, пошла дальше.

На мне был купальный костюм, папа как-то даже сказал, что «дерни за веревочку, дверь и откроется». Вот наглец, и он туда же. А говорил он про мой купальник. Он действительно состоял из завязок. Трусики имели по краям два шнурка, стоило их развязать, как все, что меня прикрывало, могло просто упасть. Впрочем, так же была устроена и верхняя часть купальника. Я усмехнулась себе, как будто специально надела его.

Чем выше мы поднимались на холм, тем сильнее становился ветерок. Опять ощутила его взгляд на себе. Он буквально меня буравил, но это было приятное ощущение. Одной рукой я придерживала свою шляпку, а другой рукой вертела пальцами ту самую завязку на трусиках. Ощущение того, что я могла сейчас потянуть завязку и развязать узелок, давало мне представление, будто я иду по краю выступа. Боялась идти по краю, но идти надо было. Пальцы скользнули под ткань завязки. Вот мое тело, поверх завязки приличие, под ней бесстыдство.

Ветерок стих, то ли временно, то ли совсем. Сверху на мне была надета рубашка, я любила их носить, вот и сегодня не считала нужным изменить своей привычке. Я отпустила шляпку. Руки положила себе на бедра, нащупала кончики завязок… Внутри тела прошла волна. Сердце гулко стукнуло. Пальцы сами по себе, не слушая меня, как будто они были не мои, потянули завязки. Я почувствовала, как ткать трусиков ослабла. Руки сами сделали то, о чем я боялась думать. Они потянули уже болтающуюся ткань трусиков к груди. Я посмотрела на руки и не поверила себе. И тут этот предательский ветер. Я не успела привыкнуть к мысли, что на мне нет трусиков, что их сама сняла, что еще полчаса назад я злилась на Вовку и вот теперь делаю все сама. И опять в голове всплыла фраза «уговорить раздеться до гола…».

Я шла как ни в чем не бывало. Ветерок поддувал, рубашка то раздувалась, то прилегала к телу, то просто повисала на мне. Всем своим телом чувствовала на себе Вовкин взгляд. Хотелось повернуться, взглянуть ему в глаза, но не могла. Теперь я боялась сама себя.

Поднявшись на холм, остановилась и посмотрела по сторонам. Впереди был лес, а за спиной тянулись поля и никакого шума от машин. Легкое жжение в груди. Сейчас я расстегну пуговицы. Затем развяжу завязки на груди. И я буду обнаженной, как и хотел Вовка. Нет! Теперь этого хотела я. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня. Даже не просто смотрел, а пялился.

Я шагнула вперед, так легче. Спускаясь с холма, я расстегивала пуговицу за пуговицей. Не снимая с плеч рубашки, развязала завязку. Глубоко вдохнула и опять это жжение где-то в груди. Ветер дул прямо мне в лицо. Я развела руки в стороны, как будто пыталась поймать воздушный поток для полета. Остановилась. Рубашка как парус надулась за спиной. Я пыталась справиться с собой. Удержать руки от того, чтобы не прикоснуться и не начать яростно. Нет! Бешено гладить себя между ног. И чем дольше я себя сдерживала, тем сильнее было это желание. Мне казалось, что теряю контроль над собой. Спина горела под его взглядом. Хотелось сделать что-то непристойное. Звериная похоть скреблась во мне. Опустила руки и пошла. Не могла вот так стоять. Тяжело.

Я посмотрела на груди и не узнала их, они стали буквально треугольными. Тот самый зуд, он шел изнутри. Хотелось чесать, расчесать их, чтобы стало самой противно. Схватила грудь руками и с силой прижала к себе, но это не помогло. Я побежала. Задыхаясь, перешла на быстрый шаг. И тут я начала ее мять, просто мять, как тесто. Она была твердой. Хотелось еще и еще. Я с силой, что была во мне, сжала пальцы. Казалось, я сдерживаю плотину, которая вот-вот может обрушиться. Одна волна сменяла другую. Знала, что они кончатся, но выдержу ли я их натиск. Открыла широко рот и глубоко, как могла, вздохнула. Пальцы разжались. Грудь просела. На коже остались белые пятна. На моих глазах соски закруглились, стали гладкими и спокойными.

* * *

Странная она, все парни в нее втюрены, просто не признаются никому, но я-то знаю, что это так. А этот спор. Самый что ни на есть глупейшая наша выходка. Просто мы тем самым хотели показать свое равнодушие к ней. Она хорошая девчонка. Просто ни с кем конкретно не дружила. Это, наверное, бесило всех. И меня тоже. Кто-то сказал, что каждую девчонку можно охмурить. Кто-то не согласился, но в конечном счете сошлись во мнении, что и Екатерину можно уломать. Чего ломать? Но моя глупая храбрость толкнула сказать, что девчонки готовы сбросить с себя все, лишь бы показать свое тело, но вот только боятся этого делать. Они знали, что я сегодня пойду с ней на косу, и заставили поспорить, что смогу уговорить Екатерину раздеться догола.

Глупо, все было глупо. Но вот она стоит в десяти метрах от меня совершенно обнаженная, и я ничего не могу поделать с собой. Она красивая, даже больше чем красивая. А ведь я не уговаривал ее, просто рассказал о споре. И несмотря на всю глупость ситуации, в душе я рад этому. Я вижу ее. Вижу то, что не видят другие. Я один могу на нее смотреть, от этого мое сердце так сильно бьется, что даже в глазах темнеет. Трясу головой, сбрасываю пелену с глаз, искры, вспышка, с трудом вижу все перед собой.

Впереди было чистое поле, которое посередине разрезал глубокий овраг, и кудрявые кусты росли по его краям. Странно. Поле разделено прямо посередине, и такой ровной линией, будто овраг специально сделали. Шагнул вперед. Екатерины не было видно, она, наверное, ушла к реке. Я чувствовал влажный запах от берега, а потом побежал.

Она сидела на корточках у реки, накинув на плечи рубашку и водила пальцем по песку. Я не стал подходить к ней, а сел чуть поодаль. Екатерина сидела почти не шевелясь, только волосы развивались по ветру. Дунул ветерок, ее шляпа слетела и упала рядом с ней, но она не обратила на это внимание, а продолжала сидеть и что-то писать на песке. Я встал.

Наверное, почувствовав мое приближение. Екатерина соскочила на ноги, носком ноги быстро стерла свои надписи и, повернувшись ко мне, сказала.

— Ну, что мы идем купаться?

Я замялся и кивнул головой. Она улыбнулась мне и, бросив рубашку на песок, пошла в воду. На ней был купальник. Как необычно смотреть на ее тело в купальнике, как будто она всю жизнь проходила голышом, а вот теперь надела его. Я так быстро свыкся с мыслью, что она обнажена, что вид купальника меня, наверное, больше шокировал, чем его отсутствие.

Она поплыла и на середине реки махнула мне рукой. Я оставил вещи там, где стоял и тоже пошел в воду. Песчаная коса была большой и пришлось достаточно долго идти по колено в воде.

— А ты ничего не забыл? — ее глаза прищурились.

И тут я спохватился, что так и не надел свои плавки. Что вот теперь стою перед ней и сверкаю своими прелестями. Реакция была моментальная — сперва руки, потом присел в воду, а потом понял, что какая разница, и встал.

— Ну если не ты, то я буду голым. — Помолчав немного, наверное, ждал ее реакции, добавил. — Ты не против?

— Нет, даже наоборот. — И, засмеявшись, снова бросилась вплавь, и я за ней.

* * *

День выдался чудным, он был безоблачным и таким теплым и спокойным. Мы возвращались домой уже поздно вечером. Появились первые звезды, хотелось есть и спать. В ногах чувствовалась усталость. Сверчки нас сопровождали буквально всю дорогу по деревне. Слышалось мычанье коров и кудахтанье засыпающих кур.

Я остановилась у дома, взяла кулек с вещами у Вовки и сказала:

— Я так понимаю, ты проспорил? — И внимательно посмотрела в его глаза.

Он вздохнул и ответил:

— Увы, мне нечем крыть карты, я в полном проигрыше, — и, улыбнувшись, добавил, — а жаль.

Наши желания порой не совпадают с реальностью. И наоборот — реальность не совпадает с желанием. Когда же стрелки наших желаний и реальности совпадают, что тогда происходит? Наверное, счастье. А может и что-то большее. У нас есть подсознание, оно диктует наши действия. Порой мы делаем совершенно необдуманные поступки и после никак не можем разобраться в этом. А почему мы сделали это? Что толкнуло нас на этот, так сказать, необдуманный шаг? Что? Подсознание берет верх над здравым смыслом. И в один прекрасный момент оно выходит из-под контроля.

Я лежала в постели и не могла уснуть. Хотела ли я понять, что меня заставило вот так поступить? Не знаю. Но я знала точно, что в тот момент мне это очень нравилось. Это чувство переживания на грани падения. Ты висишь над пропастью, можешь сорваться, и падение будет сладким. Твои пальцы дрожат. Ты держишься и понимаешь, что еще не время падать. Есть время воспарить. Ты чувствуешь, как раскрываются твои крылья, как они звенят под лучами солнца. Ты медленно и неуклонно перерождаешься.

3 Фотоссесия

— Чем будешь заниматься?

— Не знаю, — я и вправду еще не знала. Эти дни были так похожи друг на друга, что если их смешать как карты в колоде, то не отличишь, который из них был вчера, а который и неделю назад. В общем, каникулы. — А что ты предлагаешь?

— Хотел с Юркой на моторке сгонять до острова, но его отец не разрешал. В прошлый раз мы почти весь бак бензина сожгли, вот ему и досталось.

Мы начали перебирать, что можно сделать, а что не стоит. Наш пустой треп продолжался еще какое-то время, а после мы встали и пошли по дороге, просто пошли и все.

Валерка — парень смешной, до сих пор боится, что его мать увидит, как он курит. Хотя, похоже, все знали об этом, даже его бабушка, но как раз-таки от нее и меньше было бы проблем. Она как-то призналась, что курит с самого детства, как себя помнит. Бабуле уже за восемьдесят, а бегает не хуже нас.

Валерка огляделся по сторонам, достал свои сигареты и смачно прикурил. Знала, что он не очень любит это делать, но выпендривается, мол, взрослый. Сама я не любила сигаретный дым, он мне казался горьким. Может это воспоминание от того, что отец курит на кухне, и поэтому как бы ни проветривали дом, в комнатах всегда присутствовал кисло-горьковатый запах. Вот и сейчас, стоило ему прикурить, мои ноги сами повернули от него в сторону. Валерка хихикнул, мол, мелочь пузатая, в куклы тебе еще играть, но с пониманием отошел на шаг в сторону, чтобы дым уходил в поле.

— Ты знаешь, я тут на днях прочитал очень интересную книгу, про цифры, — и замолчал.

Выждав момент, я посмотрела на него как ослик Иа на Винни-Пуха, когда тот сказал: «Ну все же не могут…», и погрузился в свои мысли.

— Что цифры? — не дождавшись продолжения начатой фразы, спросила. — Что они?

Похоже, он этого и ждал. Подняв подбородок чуть выше и выпустив струю дыма, соизволил ответить.

— А ты знаешь, что аборигены до сих пор знают только цифру один и все.

— Как это, один?

— Просто у них нет других цифр. Они все считают: один и еще один, а если надо, то еще один. То есть похоже на палочки, а когда палочек уже много, то просто много и все.

Я задумалась.

— А разве так возможно, вот просто один и все?

— Я тоже так думал, но посмотри на детей, что они делают, когда надо считать?

— Что?

— Загибают пальчики, но все же продолжают считать: один, один, один и загибают пальчик за пальчиком. Так вот и считают аборигены.

Я посмотрела на Валерку как на ученого. А ведь и вправду, как все просто, один и один.

— И самое интересное, что египтяне тоже знали только цифру один.

— Что? Не может быть? — моему удивлению не было предела.

Тут он начал объяснять, как можно прекрасно обходиться и с одной цифрой, если знать, что и как делать. И это для меня оказалось открытием.

— Но это еще не все. Вот скажи, какие цифры были у римлян, то есть вспомни про римские цифры.

— А, это те, что палочками пишутся?

— Да, именно, палочками.

— Итак, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Мне что, все перечислять?

— Ты убежала уже далековато, а назвала всего-то три цифры.

— Не поняла, что значит три? — и, помолчав, осторожно и уже неуверенно сказала. — Десять.

— Нет, не десять, а только три, а именно: один, пять и десять.

Я задумалась, стараясь разложить в уме их по порядку, и тут я осознала простоту цифр. Наверное, он увидел на моем лице улыбку и тоже засмеялся.

— Я тоже так думал, как и ты. У римлян мало цифр, вот к примеру: 1 (I), 5 (V), 10 (X), 50 (L), 100 (C), 500 (D), 1000 (M). И чтобы набрать 1995 год, они делали следующее. — Валерка присел и стал пальцем выводить символы в пыли. — Вот что получается: MDCCCCLXXXXV.

— Что? — я была поражена тому, что такая простая цифра, а получилось ужасно непонятно.

Стояла с открытым ртом. Вот это да, а я всегда думала, что это не так. Мы шли и смеялись над собой, над тем, что никогда не думали о таких простых вещах.

— А теперь вспомни про арабские цифры.

— Ну нет уж, я опять все напутаю, я не знаю…

— Знаешь-знаешь, просто сомневаешься, так?

— Да!

— И все же попробуй.

— Отстань, не буду, — я не хотела выглядеть неучем, хотя знала, что сейчас весь мир пользуется арабскими цифрами, но вдруг и здесь зарыта какая-то подковырка.

— Ладно-ладно, но самое странное, что у арабов не было цифры ноль.

— Не поняла? — захлопала я глазами. — Что значит, не было?

— Просто не было и все. Все было от единицы до девяти, а вот нуля нет, это арабы ее позаимствовали у индусов. То есть, она пришла из Индии, а нам говорят, что это арабские.

— Ничего себе.

— Это, кстати, не так давно выяснилось. Ученые смогли прочитать финансовый отчет, в котором было сказано, что на определенном поле нельзя вырастить ни одной розы, то есть ноль роз.

Потом он начал рассказывать про другие страны и народы, как они обходились без цифр вообще. Что у них не было письменности, но зато они смогли рассчитать продолжительность дня до сотых секунд. И одни из самых первых в мире поняли, что день — это не двадцать четыре часа, а намного меньше. И что есть лишние дни в году, и еще много чего такого, над чем я сама не задумывалась, потому что считала, что это само собой разумеющееся.

Мне было интересно его слушать, наверное, потому, что он говорил о том, чего я не знала. Про то, как вычислялся горизонт, как делался цемент, как римляне с помощью акведуков поднимали воду вверх без всяких мельниц, а только давлением. Он много чего еще мне говорил.

— А зачем ты с собой носишь все время фотоаппарат? — неожиданно для себя спросила я.

— Ну… Даже не знаю, просто фотографирую.

— И что тут фотографировать, коров да баранов.

— Ну почему же. Вот утром бывают сильные туманы.

Я передернулась от возможного холодного утра.

— И ты в такую рань встаешь?

— Ну не каждый день, а только когда хочется, а так…

Я перебила его.

— Зачем тебе это надо?

— А ты знаешь, кто-то и когда-то сказал, что фотограф — это историк. Нажал на спусковую кнопку, и история мгновенно остановилась. Все, ее уже нельзя повторить, она осталось только в том образе, что снял фотограф. Через десять минут этого уже не будет. Фотограф останавливает время. — Валерка показал рукой в сторону домов. — Будет все другое. Но если я сейчас сниму это, то выхвачу тысячную долю секунды из того, что безвозвратно пропадает.

— Жаль.

— Что жаль?

— Что вот так пропадает.

— Нет, в этом есть своя прелесть, — и добавил. — Иначе все жили бы прошлым.

— И все же, порой жаль некоторые моменты.

— Чувства, конечно же, не передашь фотографией, ни запаха, ни тепла. Но у зрителей есть свое воображение и, смотря на фотоснимок, они начинают чувствовать, что плоский огонь горячий, а надкусанное яблоко сладкое. В общем, это фотография.

Я посмотрела в сторону домов, на которые он только что показывал рукой, вздохнула и спросила:

— А что ты еще снимаешь?

— Не знаю, наверное, все.

— А портреты?

— Да.

— И репортажи?

— Иногда, если интересный сюжет.

— А людей?

— Что значит людей, они повсюду, как насекомые.

Он еще какое-то время философствовал на тему фотографии, а потом взял и спросил меня:

— Давай я тебя пощелкаю?

Я уже сама хотела ему предложить, поэтому тут же ответила:

— Давай.

Как будто Валерка знал, что я соглашусь.

— Тогда пошли ко мне, дома до двух никого не будет, спокойно проведем, ну, фотосессию.

— Что проведем?

— Ну, то есть, поснимаю тебя.

— А…

Я кивнула в знак своего согласия, фотосессия, значит фотосессия и мы пошли.

Дом у Валерки большой, двухэтажный. В нашем поселке таких не много, все завидовали ему, поскольку он жил на втором этаже, и еще у него был свой, пусть маленький, но балкончик.

В доме действительно никого не оказалось. Он проводил меня к себе в комнату, а сам занялся приготовлением аппаратуры. Я прошлась по комнате, посмотрела картинки, что висят на стене. Потом взглянула на свое отражение в зеркале. Все нормально, провела рукой по волосам, непослушный локон все не хотел лежать вместе со всеми. «А я, впрочем, ничего», — подумала и состроила себе рожицу.

Остановить время, на которое можно смотреть. Эта мысль крутилась у меня в голове. Ну просто машина времени, а не фотографии. Я взяла с полки книгу, открыла ее. В ней были фотографии, этого давно уже нет, и опять мысль о машине времени. Перелистывая страницы, начала их просматривать. Там были в основном репортажные снимки, но попадались и сюжетные зарисовки, одна мне понравилась, про балерину. Она танцевала на сцене, таких я видела, наверное, сотни, они мало чем отличались друг от друга. А на другой странице эта же балерина сидела на кресле, опустив руки, и улыбалась фотографу. Я перелистнула страницу. Следующая фотография была в другой тематике. Балерина стояла у зеркала, на ней была ее черная юбка. Она еще не успела ее снять, но выше пояса девушка была обнажена. Контраст черного и белого тела резал глаза, невольно заставляя смотреть на ее почти плоскую, девочкину грудь. Еще минуту назад она танцевала перед зрителями, и вот теперь. Это было как-то нереально, как из другого мира.

— Ну, я готов, — прервав мои размышления, сказал Валерка.

Я поставила книгу на полку.

— Что мне делать? Куда сесть?

— Это не важно, куда ты сядешь и что будешь делать. Просто ходи, смотри, лучше разговаривай, а я буду снимать. Договорились?

— Давай попробуем.

Я вспомнила, как маме захотелось сделать общий портрет. Они пошли в студию, и фотограф долго пыхтел, передвигал стулья, разворачивал ее то влево, то вправо, а тут… Я пожала плечами. Просто ходила, читала, садилась и думала, потом болтала и снова молчала. Он принес чай, делала вид, что пью его, а он продолжал снимать. Валерка появлялся то справа, то залезал куда-то вверх, почти под самый потолок, то слева ложился на пол. На какое-то мгновение представила себя знаменитостью, которую одолевают фоторепортеры. Правда иногда он меня одергивал, заставлял повторить то или иное движение. Говорил, что я делаю это театрально, что не надо позировать, чтобы я вела себя так, как будто его здесь нет. Попробовал бы он сам себя вот так вести.

А потом я снова пила чай. Казалось, еще немного — и лопну, но ему нравился пар от кружки, а мне сам чай и его аромат, какой-то полевой травы. А потом я просто перестала обращать на Валерку внимание, смотрела ему в камеру, но видела не объектив, а его глаза. Он медленно порхал, как в замедленной съемке, ступал тихо и осторожно, боясь что-то задеть и издать лишний шорох.

Я снова увидела книгу с балериной, подошла к полке, взяла ее и начала листать страницы в поисках последнего снимка. Не сразу нашла его, и все же нашла. Она была красивой в этой странной позе. Вот только что она танцевала, улыбалась зрителям, и вот теперь в гримерной, стоит перед зеркалом и снимает с плеч платье. В комнате девушка одна, а фотограф, что ее снимал, лишь историк, который смог вырвать у времени эту секунду и сделать ее вечной. И теперь я сама стою здесь на втором этаже и смотрю на нее. На душе стало тепло. В этом снимке было что-то необычное, все просто, и в то же время так нагло голо.

— Хочешь, я сниму тебя также?

Тихий голос Валерки оторвал меня от снимка. Посмотрела в его глаза, затем закрыла книгу и поставила на полку.

— Заманчиво, но нет, — и повернулась к балкону.

— Да брось ты, это будут твои снимки.

— Нет, — опять ответила я.

— Не понравятся, выбросишь.

— Нет, — в очередной раз ответила.

— Я поставлю новую флэшку с памятью, и ты ее заберешь, а потом сама решишь, да или нет, все снимки только у тебя.

Я повернулась к нему, подошла и уставилась ему в глаза.

— Нет, и у тебя тоже, — и показала пальцем на его голову, давая понять, что человеческий мозг не хуже той самой компьютерной флэшки, а у этой памяти есть еще и эмоции.

— Я ведь только фотограф, иначе никак не получится.

Я подняла палец к его губам и прижала его.

— Молчи, не искушай.

Постояв какое-то время, я отступила к столу, взяла уже почти пустую чашку чая, осторожно отхлебнула, как будто он еще был горячим.

— Ага, — тихо произнес он, — есть сомнение.

Я опять посмотрела на него, он замолчал. Взяла в руки фотоаппарат, что лежал на столе, он оказался тяжелым. Посмотрела на маленький экран, на котором можно было как на компьютере просматривать снятые кадры. Это не то, что старые аналоговые фотоаппараты с пленкой. Этот умный, сам рассчитывают выдержку, диафрагму и сам же наводит резкость, твоя задача только подобрать ракурс и нажать на кнопку.

— Принеси еще чаю, — попросила его.

Валерка взял чайник и пошел вниз. Я осталась одна. Слышала его шаги, как поскрипывают доски внизу. Я стояла одна посредине комнаты. Повернувшись, увидела себя в отражении зеркала, сделала шаг назад, теперь я почти вся входила в него. Как то зеркало в гримерной, подумала я. Странно, но мне хотелось расстегнуть на себе пуговички, хотела, но боялась. Или, верней, не боялась, а сомневалась. А может просто горела от нетерпения это сделать, но не могла найти повода. Тогда я решительно расстегнула пуговицу на юбке и, как ни в чем не бывало, перешагнула через нее. Сняв ее с себя, я посмотрела. Она как-то нелепо смотрелась в моих руках, как будто была чужой, хотелось спрятать и как можно скорей. Подошла к двери, рядом стоял стул, а на нем лежали Валеркины вещи, я подняла их и засунула юбку под самый низ. Прислушалась, было тихо, стало легче.

На мне была белая блузка с множеством белых пуговичек, что застегивались спереди, но расстегивались только до пояса, а дальше шла мини-юбка из той же белой ткани. Пальчики скользнули под юбку и заученными до автоматизма движениями я стянула трусики. Их я спрятала туда же, куда и юбку. В тот момент даже не задумалась, что я в чужом доме и стою уже почти раздетая. Меня смущали пуговички. Теперь, подойдя ближе к зеркалу, начала их расстегивать. Это получалось легко, одна за другой они снимались с петелек. Вот обнажилась грудь, на мгновение я замерла. Посмотрела на выпирающие вишенки, взяла лямку, слегка потянула ее вверх. Почувствовала, как улыбнулась, разжала пальцы и в следующее мгновение приподняла свою мини-юбку. Из-под белой ткани появился слегка взлохмаченный черный треугольник. Я повернулась перед зеркалом, прогнулась в талии и удовлетворенно улыбнулась себе, отпустив юбочку, выпрямилась.

Валерка подынимался по ступенькам. Я начала лихорадочно застегивать пуговички. Скрипнула дверь. Он остановился.

— Молчи! — приказала ему. — Бери свою флэшку и снимай, только ничего не говори. Ты понял?

— Да, — еле слышно ответил он.

Застегнув последнюю пуговичку, я повернулась к нему. Он рылся в своей аппаратуре, было видно, что волнуется. Чего это он? Это я должна переживать. Валерка посмотрел на меня, еле заметно улыбнулся и продолжил дальше копошиться в своем фотоаппарате. Наконец-то он выпрямился и гордо произнес:

— Я готов.

— Ну, тогда говори, что мне делать? — спросила я и застенчиво покрутила пуговичку.

— Не знаю.

— Что значит не знаешь? Кто из нас фотограф, ты или я?

— Ну, может, тогда ты присядешь, — и он указал взглядом на стул. — Или можешь стоять, или делай то, что ты хочешь сама, а я буду только снимать, — и, помолчав немного, добавил. — Так, наверное, будет лучше.

— Ну что же, постановщик из тебя никудышный, — я даже немного обиделась на него. — Сама так сама.

Я прошлась по комнате, как бы привыкая к своей роли. Немного было неловко. Не знала, куда деть руки, хотелось что-то взять, занять их, но стоило это сделать, как тут же хотелось избавиться от ненужной вещи. Перестала думать о руках, чувствовала, как горит лицо. Подошла к окну, но теплый воздух стал обжигать меня, и я почувствовала, как по спине стекла струйка пота. Как-то все нелепо получилось.

Повернулась к Валерке, он слился с фотоаппаратом. Его большой объектив заменял ему глаза, я посмотрела в него и увидела свое слегка искаженное отражение. В нем увидела испуганную девочку. Неужели это я, совсем не похожа. Я закрыла глаза и вздохнула. Вместе с выдохом ушло оцепенение. Ощутила свое тело, почувствовала руки, их мышцы, живот и лицо. То, как странно стою, развернув носки друг к другу. Я улыбнулась, открыла глаза, посмотрела в объектив и, весело развернувшись, шлепнулась на диван.

От моего падения юбочка задралась, обнажив то, что все так старательно закрывают и считают самым запретным для постороннего глаза. Даже не поправив ее, я серьезно посмотрела в объектив. Сквозь толщу линз почувствовала его раздевающий взгляд. Ноги сами сомкнулись. Но зачем я это делаю? Ведь хочу другого. Хочется, чтобы Валерка наоборот смотрел на меня, чтобы его сердце билось не как всегда. Чтобы он перестал дышать и чтобы смог запечатлеть в своем мозгу каждую секунду, каждое мгновение.

Я выдохнула воздух, и с тела как волной скатились остатки напряжения. Руки стали тяжелыми, голова легла набок, а ноги в коленях сами чуть разошлись. Мои пальчики одну за другой начали расстегивать пуговички. Они выскальзывали из петелек, стукались друг о друга, как будто здоровались. Снова посмотрела в объектив. Валерка то приседал, то вставал на ноги, но не отрывался от фотоаппарата.

Расстегнув до конца все пуговицы, я рукой отодвинула часть блузки, тем самым демонстрируя ему свою грудь. Вишенка начала темнеть, но я не взглянула на нее, я продолжала смотреть в объектив. Он меня притягивал, наверное, не меньше чем я его. Пошевелилась, вместе с движением пришла уверенность, руки стали легкими. Я уже ощущала, как мои губы чуть улыбались, а глаза прищурились, как волосы ложатся на плечи.

Двигалась плавно, чтобы он успевал все снимать. А впрочем, я и не знала, как двигаться, наверное, поэтому мои движения и были столь медленными. Руки приподняли юбочку. Специально сделала, чтобы он посмотрел на мои ложбинки. В животе что-то заурчало и стало горячо. Я встала, прошлась по комнате, посмотрела в окно и сняла с себя остатки одежды.

Чистота. Да, чистота тела, вот что я ощутила. Чистота мыслей и легкость во всем, никаких сомнений или угрызений. Я была моделью и платила ему за съемки своим телом. Он пожирал меня своим взглядом. Я чувствовала его пульс, то, как он вспотел и как дышит. Сейчас он ничего не думал. Валерка был даже не в состоянии этого делать. Его взгляд гладил меня, и, поворачиваясь к нему то одним боком, то другим, я подставляла себя под объектив.

Нет, я не была бесчувственной в этот момент. Очень хорошо помню, как покалывало в груди, как комок в горле с трудом давал мне дышать. Очень хорошо знала это состояние, за ним шел холод, который можно было спутать с жарой, но это был холод. Хотелось сжаться, обнять себя. А потом внутри все начинало накаляться, гореть. Я знала это состояние блаженства, и оно было где-то совсем рядом. Это ощущение давало мне неописуемый восторг.

Я легла на пол. Валера завис надо мной, будто повис в воздухе. Еще раз посмотрела в объектив, а затем закрыла глаза, давая возможность смотреть на меня бесконтрольно. Хотелось потянуться, будто долго спала. Тело слегка ныло от напряжения, расслабилась, а после дала волю своим мышцам. Я потягивалась как в детстве, до боли в суставах, до легкой судороги. До момента, когда наступало состояние невесомости, когда тело уже не слушается тебя.

Я согнула ноги в коленях, теперь ко мне вернулась реальность. Чувствовала, как объектив смотрит на меня, как он шарит по моему телу в поисках самого запретного. Поднесла коленки к подбородку, раскинула руки в стороны, повернула голову вбок, чтобы не было соблазна открыть глаза. Осторожно, как тогда в душевой, развела в стороны ноги. Я чувствовала свой стыд. То, как его взор был невольно прикован к раздвоенному холмику. Отчего-то мне было стыдно, но мне хотелось насладиться этим состоянием.

Лежала на полу, широко раздвинув ноги. Время летело. Обхватив руками коленки, я медленно повернулась и легла на бок. Открыв глаза, увидела, что Валерка сидит напротив меня, фотоаппарат на коленях, глаза молчаливые. Подождав немного, спросила его:

— Ну как?

Он не сразу нашел, что сказать.

— Это здорово, — а потом добавил. — Снимки будут потрясающими.

«Какие еще снимки, глупый», — подумала я. Почему-то мне хотелось большего, но есть грань дозволенного. Съешь конфетку и вкус будешь помнить еще долго, но если ты съешь сразу с десяток, то сладость сменится горечью. Мне не хотелось испытывать этого второго чувства.

Он ушел вниз заваривать чай. Я подошла к фотоаппарату, открыла ячейку памяти, достала флэшку. Время, вот оно, тут, у меня в кулаке зажато. Подошла к столу, открыла шкафчик и взяла оттуда еще теплую вторую флэшку. Потом села на пол, сжимая в руке эти два кусочка пластика, в которых спрятано мое прошлое.

Я никогда не задумывалась над временем. Мне казалось, время — это морщины, это прошлое, это история. Но я никогда не видела себя в нем. Сейчас же я была вне его досягаемости. Оно осталось у меня в руках, в этой маленькой тюрьме под названием флэшка. А может быть, мы сами в тюрьме времени и относимся к нему как к чему-то неизбежному. Которое нельзя изменить. И поэтому мы считаем, что ему надо подчиняться. Но правильно ли мы думаем?

Я разжала ладони и посмотрела на пластинки в руках. Время. Теперь его не вернуть, а я там осталась такой, какой была. И даже если захочу повторить, то все равно не смогу. Интересно, а есть ли все же машина времени, или это вымысел наших фантастов для утешения будущих поколений?

На улице хлопнула входная калитка, кто-то пришел. Я соскочила на ноги, в голове загудело и в глазах потемнело. Не дожидаясь, пока снова смогу нормально видеть, начала быстро шарить рукой в поисках одежды. Да, одеваться, это не то, что раздеваться. Пальцы цеплялись за все подряд, иногда я теряла равновесие, и казалось, что вот-вот грохнусь на пол.

В дверь постучались. Я поправила волосы и, повернувшись, открыла ее. Валерка стоял с подносом, а на нем стояли две кружки с чаем, над которыми поднимался пар, и еще мед и батон.

Мы пили чай и смеялись.

4 Сеновал

Итак, очередной день. Я знала с самого начала, что сегодня будет продолжение вчерашней и позавчерашней игры. Кто следующий? И какое будет предложение? Я вздрагивала от этих мыслей, но они мне нравились и щекотали душу. Мысленно возвращалась обратно и начинала все менять местами. А может не стоит? Ведь все уже прошло, и трогать воспоминания не надо, но так хочется просто пофантазировать.

День шел медленно. Наверное потому, что я ждала, но ничего не происходило. Как будто все вымерли. Мне стало казаться, что уже все, вот закат, сверчки, роса и огромная рыжая луна, и этот день кончится. Но я ждала и надеялась. В конце концов, не выдержала и пошла к Валерке, но его не оказалось дома, Игоря тоже не было, и Сережки тоже. Куда они все подевались? Обычно по вечерам шляются по улице и кажется, что они везде, а сегодня наоборот никого.

Мое настроение совсем упало. Может так мне и надо за мою самоуверенность, а жаль. Уже начало темнеть, а я все шла по дороге. Решила зайти в магазин, хотя не знала, зачем туда иду, но мне хотелось просто посмотреть на людей. И вот откуда ни возьмись появился Сережка. Весь чумазый, руки в каком-то масле и волосы всклокоченные. И что это парни так любят пачкаться в этом масле? Как будто если они не поковыряются в моторе, то он не заработает, чаще наоборот — он не работает после их ковыряния.

Я так неприлично ему обрадовалась, что он даже смутился. Мы пошли к колонке, чтобы он умылся и привел себя в порядок. И пока мы шли, я все болтала и болтала, так хотелось много сказать, будто не видела человеческой души более года. Сережка был какой-то смурной, все сопел себе под нос и кивал. Но мне кажется, он даже меня и не слушал, а кивал только так, для приличия. И все же, была рада его видеть.

Он смыл с себя первый слой грязи, стал даже походить на человека, на лице появилась улыбка, глаза заблестели и уже тут он начал болтать. Вот не думала, что Сережка на такое способен. Я даже прикусила язык, чтобы не перебить, хотелось посмотреть, надолго ли его хватит. А он все трепался и трепался. Я не помню, о чем он говорил, просто смотрела на его губы и то, как его лицо менялось, когда он повышал голос. А потом он внезапно остановился и посмотрел мне в глаза.

— Ты согласна? — спросил меня.

Я растерялась, но кивнула в ответ. Сережка подозрительно посмотрел, прищурился и еще раз переспросил:

— Точно согласна?

Я пожала плечами.

— Да, наверное, — и немного помолчав, добавила. — Может не все поняла, но да, согласна.

Он вздохнул и пошел к мосту. Я же засеменила за ним, как маленькая собачка за хозяином, просто не хотелось оставаться одной, по крайней мере сейчас.

Вода была почти черной, торфяной, поэтому казалось, что там настоящая трещина, которая не имеет дна. Стало немного жутковато. Я прислушалась, шумела листва, мычание коров и крик какой-то бабы в деревне, то ли на мужика орала, то ли на корову, не разобрать. Я посмотрела на Сережку.

— Ты что такой смурной? — и ткнула его пальцем в бок.

Он не пошевелился, даже обидно, глубоко вздохнул и спросил меня:

— У тебя были когда-нибудь желания, которые ты знаешь, что не сбудутся?

Я удивленно посмотрела ему в глаза.

— Зачем тогда иметь такие желания, если знаешь, что они не сбудутся?

— Ну, просто фантазии.

— Фантазии или желания? — переспросила его.

— Ну, наверное, правильней сказать фантазии.

— Странный ты какой. Фантазии на то и фантазии, что их можно просто фантазировать, и не надо внедрять в жизнь.

— Это я понимаю. Но тебе разве не хотелось, чтобы они сбылись? — и повернув голову в мою сторону, улыбнулся.

— Хитрый, конечно же, хотелось бы.

— Все?

— Что все?

— Ну, все фантазии хотелось бы, чтобы сбылись?

— Нет. Наверное, не все.

— Почему?

— Некоторые фантазии просто глупые, я балдею от того, что это именно фантазии и вовсе не хочу, чтобы они сбылись.

Он почесал затылок и удивленно спросил:

— Разве бывают такие фантазии?

— Что ты заладил, фантазии да фантазии. Да, бывают. К примеру, я мучаю котенка, — краем глаза заметила, как у него поднялись брови. — Что, не веришь? Не думай, что я садистка, но почему-то мне это в мыслях доставляет удовольствие. Я их жутко люблю, они такие пушистые и мурлыкают. А у тебя есть такие фантазии?

Он задумался, я подумала, что он не услышал моего вопроса, и переспросила еще раз.

— Бывают. К примеру, стать космонавтом…

Не дожидаясь продолжения его слов, я перебила его:

— Ну еще бы, космонавт, артист, клоун, что там еще мечтает каждый мальчишка, а я говорю про несбываемые фантазии, есть?

Он снова задумался, его палец ковырял перила моста.

— Ну давай, кались, вижу, что есть такие мысли.

Он стоял в нерешительности.

— Ну что, боишься сказать?

— Тебе-то хорошо, у тебя все просто, закрыла глазки, помучила котенка, вот и счастливая, никто не в обиде.

— А у тебя-то тогда что за дурные мысли?

— Нет, они не дурные, но у меня они все же есть.

— Тогда какие? — все не унималась я.

— Видишь ли, мечтать о миллионах — это скучно, будет желание заработать. О каком-то счастье — это не столь интересно, поросячья жизнь. Но иногда я фантазирую о том, что потерпел авиакрушение. В жизни я бы этого не хотел, а вот помечтать, почему бы нет, все равно живой и здоровый…

— И чтобы у тебя косточки были поломаны, а около тебя сидела девчонка, целовала и ухаживала. Так?

— А ты откуда знаешь? — его глаза расплылись в улыбке.

Тут я не выдержала и рассмеялась.

— А ты думаешь, что ты первый о подобном думал, это просто нехватка внимания и тепла. Вот я, например, болела чахоткой, а потом умерла, а он так и не женился больше.

— Какой мрачный конец.

— Это для тебя, а вот он-то страдал.

— А тебе то какое до этого дело, тебя-то уже нет. Нет, это действительно глупо: и мои фантазии и твои. — Он бросил камень в реку, где-то внизу многократно отразилось эхо всплеска воды. — А вот есть у тебя такие фантазии, которые вроде бы и реальные, но в то же время и нет. И ты просто боишься воплотить их в жизнь.

— Почему боюсь? — не совсем поняла я его вопроса.

— Ну как бы тебе сказать, есть реальность и есть наши мечты, и между ними очень тонкая грань. Сегодня я о них думаю, и вот они уже сбылись.

— Это называется поставить перед собой цель и выполнить ее.

— Нет, не то. Не можешь их выполнить, просто не можешь.

— Почему? — все не унималась я, мне хотелось понять его мысль.

— Может потому, что стыдно, может потому, что у тебя свое табу, воспитание, правила, запреты, мораль и что там еще может быть.

— Ах вот оно что? — я улыбнулась. — Ишь ты куда роешь.

— Ничего я не рою. Так есть такие у тебя фантазии?

— У меня-то они есть, а вот у тебя?

— Чем, по-твоему, я хуже тебя? Конечно же, есть. Даже думаю, что они есть у всех, только не все могут в этом признаться, может и вправду совестно, стыдно будет, если ты скажешь. А так сидит какая-нибудь бабулька, а сама мечтает о прошедшей молодости и о том как ее тискал парень, который сейчас и полена-то поднять не может. А как хочется вернуться обратно и испытать те минуты. Вот она сидит на завалинке и смотрит на парней, представляя, как занимается любовью. В душе у нее все теплеет, но она никогда этого не скажет вслух, и уж подавно не подаст вида. — Он замолчал, молчала и я.

Стало тихо, так тихо, что я оглянулась назад. Увидев зажженные огни в деревне, почувствовала, что там жизнь. Услышала лай собак, мычанье коров и еще множество звуков, которые сливались воедино и создавали какой-то свой хор шумов.

— Ты знаешь, у меня, конечно же, есть подобные фантазии, именно фантазии. Наверняка никому их не смогу рассказать, просто страшно, что про меня подумают, — и как бы боясь своих слов, я зажала рот ладонями.

Он засмеялся так громко, что мне показалось, что Сережка уже знает, что я имела в виду, услышал их.

— Вот это да, наша фея имеет неприличные фантазии, не поверил бы. Кто нынче вместо котенка?

— Никого нет, никакого котенка, и вообще, ничего нет.

— Не понял. Тогда в чем же проблема, какой запретный плод ты скрываешь?

— Ты честно хочешь это знать? — в темноте я видела его глаза, они не были насмешливыми, они были чертовски любопытными. В ответ он кивнул головой. Я глубоко вздохнула, как будто мне ничего не оставалось, кроме как взять и выложить все начистоту. Кто меня заставлял это сделать, если не я сама себя. — Ну ладно, — начала я. — Только договоримся, что это между нами, — не проронив ни слова, он кивнул в ответ.

Наверное, чтобы мне стало легче, я пошла по дороге, а Сережка поплелся за мной.

— Ты прав, что у каждого своя мораль, через которую нам порой тяжело переступить. Но именно эта мораль и толкает нас сделать что-то такое, отчего щекочет душу. Нет, я не думаю о подвигах. Но мне порой хочется вырваться из своего кокона и расправить крылья. И творить самые непотребные вещи, чтобы потом опять вернуться в рамки приличия и сказать, что это не я, но… — Тут я замолчала, он не перебивал меня, шел рядом и слушал. В этот момент я была ему благодарна за это. Наверное потому, что мне хотелось выговориться, сказать то, что я никогда бы не решилась сделать. То, что я сейчас говорю, уже являлось чем-то для меня непотребным. — Не смейся, ты обещал! — Он снова кивнул.

Я старалась найти слова, но не могла, то ли боялась, то ли действительно не могла подобрать их, что-то меня сдерживало. Есть тонкая грань, когда ты готов, но что-то держит. Я чувствовала эту преграду, не понимая, что это, но чувствовала физически, как будто твои руки упираются во что-то прозрачное. Ты хочешь сделать шаг вперед, но тебя не пускает какое-то силовое поле, ты его чувствуешь руками, но не видишь. Начинаешь напирать на него, оно прогибается под твоими пальцами. И чем сильней давишь, тем более упругим оно становится, и порой кажется, еще немного, и это поле порвется. И ты просто рухнешь за пределы дозволенного. Сейчас во мне шла борьба с этим ненавистным полем. И в то же время я была ему благодарна, что оно дает мне время для решения. Но почему я не могу сделать этот простой шаг, взять и сказать то, что думаю. Может не простые слова, но это всего лишь слова и не более.

Я ощущала всем телом Серегин взгляд, он начал меня жечь. Почувствовала его вопрос, да, это был вопрос, еще мгновение — и он произнесет его.

— Молчи, ничего не говори.

Его мысли пропали, как просто. Чувствовала, что их уже нет, только какая-то досада, вроде бы и солнышко, но в то же время и тучки.

Затянувшееся молчание не могло быть вечным, нужно было сделать шаг, и я его сделала.

— Мои фантазии, они, наверное, эротического характера. Хотя зачем я вру, они не такие уж и эротические, они что-то большее, чем фантазии, они мои переживания. Ты правильно сказал про бабульку, она хочет, но не может, не позволяет табу, не поймут, заклеймят, опозорят. Есть определенные правила, и они написаны для каждого из нас, и мы их сами выбираем и придерживаемся. Нам так легче, так мы уверены в себе, создаем миф непогрешимости, или неуязвимости, кому как нравится. А правила на то и существует, чтобы их нарушать. Просто попробовать запретный плод, хотя бы даже в своих фантазиях. О, как он сладок, как терпок, что сводит скулы. Хочется впиться в него все глубже и глубже, и сок течет по губам, по подбородку, он капает на одежду и пропитывает ее насквозь. Ты чувствуешь свое мокрое тело, срываешь с себя все, и вот ты, как перворожденная Ева, стоишь и наслаждаешься своим грехом. Ты понимаешь, что это грех, но тебе за это ничего не будет, и именно это дает тебе свободу.

Я посмотрела Сергею в глаза, он ждал.

— Молчи! — почти приказала ему. — В восьмом классе мы ездили на картошку, всех гоняют на нее, вот и нас послали копать. Когда завуч Тамара Сергеевна ушла, а нашей классной в этот день не было, мы просто сбежали с поля. Ты ведь знаешь, что такое уборка урожая, никому ничего не хочется делать. Чтобы меня не увидели, пошла по оврагу к коровнику, где летает куча мух. Там заметила стайку малышни. Было видно, что они что-то тайное делают, крадутся в кустах, я за ними. Не ставила целью узнать, что они затеяли, просто любопытство брало свое. Они доползли до телеги, там свисали чьи-то сапоги, прошмыгнули под ней, а потом осторожно встали и что-то начали делать вверху. Хозяин сапог даже не пошевелился. Мне стало жутко любопытно. Очень осторожно, ну, как в разведке, забралась в кабину трактора, что стоял совсем рядом. Стараясь не шуметь, села на сиденье и повернула голову в сторону телеги. Там лежала женщина, ей было уже достаточно много лет. Наверное, она крепко спала или просто была порядком пьяна, поэтому не обращала никакого внимания на парней. Один из смельчаков взял за подол ее скомканное на коленях платье и забросил его ей на живот. — Я замолчала, как будто это было вот только что. — Ты знаешь, — тихо произнесла я, — на ней не было ничего, никаких панталонов или трусов. Ее ноги были чуть раздвинуты, а кожа была до неприличия белой. А еще, у нее были такие ярко-рыжие волосы, они просто горели. — Я посмотрела на Сергея. — Ты осуждаешь меня?

Впервые за мой длинный монолог он ответил:

— Нет, — и через секунду добавил, — наверное, я бы сам полез смотреть.

— Наверное, это не считается. А я вот сидела и смотрела, и чем дольше я смотрела, тем больше мне это нравилось. В последствие очень часто вспоминала этот эпизод, а однажды мне это приснилось. Но во сне я не сидела в кабине, а лежала там, на телеге, а на меня смотрели. Только кто, не помню. И самое удивительное то, что мне это нравилось.

Я затаила дыхание, не поверила сама себе, что вот так просто взяла и сказала. Мне хотелось закончить мысль, но я боялась ее, боялась даже думать. Внутри все заклокотало, появилось то самое чувство страха, что тебя застукают за подсматриванием. Хочется все бросить и убежать, но не можешь, тянет смотреть, еще и еще.

— Здорово.

— Что здорово? — удивленно спросила я.

Он улыбнулся.

— Здорово было бы увидеть тебя вот так.

— Ну, знаешь ли! — я не вскипела только по той причине, что мне действительно этого хотелось, до боли в животе хотелось. Но я не могла себе в этом признаться. — Ты наглец.

Краем глаза заметила, как он улыбнулся.

— Нет, ты только посмотри на себя. Вот это и есть твои запретные фантазии, мечты и желания. Так почему же их не исполнить? Почему?

— Слишком много хочешь! Я просто рассказала, вот и все, и ничего я не обязана делать. Ты понял это, понял?

— Да понял я, понял, но зачем так горячиться. Ты же сама сказала, что представляла себя на ее месте, и что тебе этого хочется.

— Насчет хочется не говорила. Сказала, что нравилось, вот и все, и не надо искажать мои слова. Понял!

— Да не кипятись, а что если ты это сделаешь, попробуй, ну…

— Нет, и даже не думай об этом, нет и еще раз нет!

— Пусть я буду грубияном, невоспитанным и отвратительным хамом в твоих глазах, но пойди, вон, — он завертел головой по сторонам, — да хотя бы вон.

Я повернула голову в том направлении, что он показывал. Зачем вообще это сделала?

— Ага, — он кивнул головой, как будто все было уже решено. — Туда. — И в подтверждение своих слов показал рукой в поле, где клочками валялось сено. — Чем не телега.

— Да пошел ты! — И повернулась, чтобы уйти, но мои ноги не слушались. Я сделала шаг, потом еще. Поняла, что ищу предлога остановиться. Замерла, повернулась к Сереге. — И что теперь? — Сама даже не поняла, что спросила. Просто хотелось услышать его мнение: либо да, либо нет.

Он стоял там, где и стоял. Лицо было серьезным, не было ни намека на похоть, как будто предложил решить математическую задачу. Сережка протянул руку. Я сделала нерешительный шаг, еще сомневалась, но потом сделала еще шаг и взяла его за руку. Он повернулся и повел меня в поле. Было почти совсем темно, но чем дальше мы уходили, тем казалось, что становится все светлей и светлей. Так мы прошли, наверное, метров сто от дороги.

— Вот здесь, — и его взгляд показал на внушительную кучку еще не высохшего сена.

Мог бы и не показывать, я и без него видела эту кучу. Получалось, что он привел меня на место, где я должна исполнить свою эротическую фантазию. Я колебалась. Во мне еще слышался голос, который твердил «нет». Посмотрела в сторону деревни, она была недалеко, на поле никто не брел, оно было перед самым лесом, а там больше ничего. Рассуждала так здраво, будто искала оправдания своим поступкам. Я боялась, что меня кто-то может увидеть. Ну вот и договорилась, подумала я, что кто-то. Значит, уже смерилась с мыслью, что сделаю это. И как только об этом подумала, стало легко. Теперь действительно хотелось лечь, задрать подол и показать…

— Отвернись! — приказала я. — И не смотри!

Он хихикнул.

— Что смешного?

— Зачем тогда это хочешь сделать, если никто не увидит.

— А ты этого хочешь? — в ответ вырвалось у меня.

— Да.

— Бабник, — прошептала я, и Сережка отвернулся.

— Не смей поворачивать голову. И вообще, отойди подальше. — Он послушно сделал с десяток шагов. Смотрела, как темная фигура удаляется, с каждым его шагом напряжение в моем теле спадало. Показалось, что он ушел далеко, пропало чувство острия. — Стой! — Приказала ему. — Вернись немного назад.

Не поворачиваясь ко мне, он начал пятиться. Я считала шаги.

— Стой! — Внимательно посмотрела ему в спину. На душе скребли кошки. Сердце, как барабан, гулко ударило. Я слышала его и ощущала, как грудь над ним чуть вздрагивает.

Неужели я и в правду хочу сделать то, что думаю. Я до сих пор не могла себе поверить, что уже решила это сделать. Меня утешало только то, что темно, то, что Сергей один и то, что если он разболтает, ему все равно никто не поверит.

Я сделала шаг к стопке сена. Посмотрела на него, в мыслях нарисовалась картина как я лежу, задрав подол и раздвинув ноги. Стало жутко не по себе. Сделала шаг, потом еще, но ноги повели меня не к сену, а в сторону. Уже в метрах пяти от Сереги я остановилась. Почему? Хочу переступить рамки дозволенного. Стать на какой-то момент, если на то пошло, развратной. Эти мысли мне понравились. Даже сейчас, когда я стою и думаю, чувствую, как во мне кричат желания, и одно из них — это наглость, второе — стыд, а третье — это женский голод.

Я шагнула в сторону сена, потом еще шаг, стало легче идти. Посмотрела на спину Сергея, он стоял послушно и не пытался повернуть голову в мою сторону. Между мной и им была преграда в виде этой кучи сена. Я смотрела ему в спину, а потом вот так легко взяла платье за подол и подняла его, сперва до пояса, а затем до плеч.

Ветерок коснулся моих ног. Хотелось опустить ткань платья, согреть их, но я наоборот, поднимала его выше и выше. Руки вытянулись вверх, в какой-то момент мне стало совсем легко, пропало чувство стыда, страха, неуверенности. Подняла подол платья выше головы, ощутила влажное прикосновение ветерка к груди. Глубокий, такой ожидаемый вдох, а потом я замерла. Стояла вот так, задрав платье вверх, показывая свое тело луне. Я ни о чем не думала, просто потягивалась, как будто только что проснулась. Взглянула на черное небо и тут же опустила руки. Поле было таким же спокойным, как и несколько минут назад, и кому какое дело до моих чувств.

Сергей стоял все там же, спиной ко мне. Сделала еще шаг к сену, обошла его, выбрав место, присела. Я еще раз посмотрела на фигуру Сергея, казалось, он стал ближе. Руки обхватили колени, смотрела ему в спину. Приятное чувство, я могла делать что хочу, а он даже не увидит меня, но Сергей мог представить. Тихо хихикнула.

Я развела руки в стороны и с шумом упала спиной на сено. Небо было все такое же черное. Теперь я не видела его спины, но не сомневалась, что он не повернется, пока не скажу. Подняла ноги вверх, ткань платья соскользнула и упала на поясе. Руками уперлась в бедра и приподняла их, стараясь как можно выше встать на лопатки. Я посмотрела на еле заметные в темноте кончики пальцев, а потом разом развела ноги в стороны и замерла.

Да, это простое упражнение, которое я выполняю почти каждый день, но сейчас там был Сергей, и в моих мыслях было все по-другому. Я вспомнила про него и резко села. Он стоял там, где и стоял, спиной ко мне. Улыбнувшись ему, я шлепнулась обратно на сено. Согнула ноги в коленях, взяла за голень и подтянула их к себе. А затем руками, будто это не мое тело, раздвинула коленки как можно шире. Я лежала и млела от своей храбрости, от своего состояния развратности, от своей женской похоти, от своей откровенности.

Я положила пальцы там, где соединяются ноги, еще сильней развела ноги в стороны, сухожилья напряглись, чувствовала их сквозь кожу. Пальцы коснулись ткани трусиков. Какое-то мгновение пыталась понять, что я хочу, но уже в следующее мгновение мои руки лихорадочно пытались снять их. Пальцы путались в складках платья, резинка за что-то цеплялась, они никак не хотели сниматься. Не выдержав, с силой дернула их, что-то треснуло, но теперь они соскользнули с меня. Я держала их в руках, а потом отбросила в сторону.

Вытянув ноги, подтянула подол платья повыше. Я видела только небо, сено слегка щекотало. Положив руки на голый живот, ощущала тепло, как я дышу. Опять осторожно развела ноги в стороны. Я ощутила бесстыдство, развратность и огромное желание, чтобы Серега теперь смотрел на меня. Ладони скользнули с живота к холмику, юная поросль, на секунду задержалась. В животе заурчало. Пальчики скользнули ниже, коснулись щели, что уже треснула и начала раскрываться. Трепет в душе и желание еще, еще. Пальцы дернулись, и створки распахнулись.

Минуты тянулись мучительно долго, я замерла. Надо мной горели звезды, с трудом я приподняла голову. Сергей стоял все там же, но теперь он смотрел в мою сторону.

— Отвернись, — это была мольба, но он услышал ее, и в этот самый момент мне стало жаль, что я это сказала. Сергей повернулся спиной и замер, как будто и не поворачивался.

Голова упала. Я торжествовала победу над собой, над своими желаниями и прихотью, над своей силой заставить второе «Я» подчиниться мне. Лежала и улыбалась черному небу. Мне хотелось командовать и выполнять приказы, хотелось это делать дерзко, нагло, с болью в душе.

* * *

Стало совсем темно, казалось, что ночь уже поглотила деревню, но лай собак говорил о том, что там еще не все спят. Мы шли по улице и смеялись. Я старалась всеми силами показать, что ничего не было, что это только фантазия и всего-то. Но я только делала вид, что ничего не случилось, в душе я не могла с собой согласиться, что вот так опрометчиво поступила. Почему я это сделала? Было чуточку стыдно и пакостно на душе за свои мысли и идиотский поступок. И все же в тот момент я была счастлива и, наверное, это неспроста. Но сейчас я боялась об этом думать, просто боялась того желания, что проснулось у меня в поле.

Мы шли по дороге и болтали. Внезапно пошел дождь, рефлекторно я сжалась, а потом расправила плечи, развела руки в стороны, подняла лицо в темноту и закружилась. Домой пришла мокрой, но по-настоящему счастливой. Засыпала, обняв подушку. Завтра последний день, в среду уезжаю в город, скоро учеба, но завтра еще один день.

Грань дозволенного будоражила меня. Мои мысли вырисовывались как образы, а желания манили и щекотали все внутри. Я сжалась в комок и погрузилась в свой сон.

5 Массаж

Ха-ха-ха, да, наверное, только так и можно сказать себе после того как проснешься. Что только за сны нам не снятся, и что это вообще такое? Кто-то говорит, что это отголосок нашего разума, кто-то, что это работа заснувшего сознания. А кто-то утверждает, что наше сознание путешествует вне тела и видит то ли параллельные миры, то ли проникает в чужое тело и какое-то время живет в нем. Кто из них прав? Не знаю, я об этом не думала. Но мне приятно вспоминать мои сны. Они порой такие загадочные, правда бывают и не очень приятные, просто бяка, но сегодня все по-иному. Вот лежу в постели, глаза не открываю, незачем, хотя наверняка уже давно не утро. Так свежо, вчера был дождь и наверняка на улице еще мокро, спешить некуда. А ведь я летала во сне. После таких снов, а они бывают достаточно часто, я действительно летаю. Закрываю глаза и снова это чувство легкости полета. Ничего не надо делать, просто представить, и вот ты летишь.

Я еще не проснулась, но уже слышу пение птиц. Это ласточки, они так тонко попискивают, даже не похоже на пение, но это их голоса, а ведь они о чем-то говорят. Лежу и наслаждаюсь теплыми лучами солнца, что касаются моего лица. Я чувствую, как на моем лице играет улыбка, даже видела ее с закрытыми глазами. Это было продолжение ночного полета.

Мне вовсе не хотелось открывать глаза, я так лежала и о чем-то думала. Мысли сменялись одна за другой, они перетекали, смешивались. Иногда я думала одновременно в нескольких направлениях. А потом в один из моментов начинала понимать, что уже упустила нить и ушла так далеко, что не могла вернуться к первоначальной мысли. А я и не пыталась этого делать, просто лежала и продолжала думать.

Сколько так пролежала? Даже не знаю, но очнулась от того, что кто-то ряс меня за плечо. Яркий свет ударил в глаза, я зажмурилась, мысли забарахтались, скомкались, превратившись во что-то невообразимое. Я открыла глаза.

Юрка стоял прямо надо мной, как будто висел в воздухе. Я моргнула и рефлекторно потянула одеяло к подбородку.

— Ну ты и спать, — прорычал он, — стучусь-стучусь, а в ответ тишина.

Я еще раз моргнула.

— Ты откуда? — глупый вопрос, не правда ли, но надо было что-то спросить, вот и спросила.

— Оттуда, — мотнув головой, показал в сторону комнаты. — Ты знаешь уже, который час?

Я отрицательно помотала головой.

— Вот лежебока, — от удовольствия он хрюкнул, — уже скоро обед.

— Как?! — невольно вырвалось у меня, мне же казалось, что еще так рано.

— Ну да, почти одиннадцать…

— Что? Только одиннадцать? — моему не то удивлению, не то возмущению не было предела. — И ты меня по этому поводу решил потревожить!

— Извините, мадам, простите, каюсь, не хотел, но пришлось, — и швыркнув носом, он замолчал, на его лице сияла огромная улыбка.

— Почему? — тихо спросила я.

Его лицо опять глупо заулыбалось. Я хихикнула, почему-то мои губы напряглись. Может, что-то с вчерашним связано?

— Видишь ли, мы с Вовкой и Валеркой тебя вечером искали, но тщетно. Итак, где и с кем ты была? — Его лицо поглупело, а глаза округлились.

— А тебе-то какое дело, где и когда? Это где вы были вчера, я вас целый день искала.

— Ха-ха, — вырвалось из него, — кто и где искал еще вопрос. А вот странно, Сереги тоже не было, где же вы проводили время? А?

Я почувствовала, как лицо налилось краской, я сильней натянула одеяло себе на нос. Его глаза сверкали, а с лица не сходила эта дурацкая улыбка.

— Тебе-то что? Тебя не было, был бы на месте, пошла бы с тобой.

— Ага, раскололась. А куда бы пошла или, точней, куда ходили, где меня не было? — его глаза прищурились.

— Ну что ты меня допытываешь, где, когда, с кем. Тебе-то что до этого? Тебя не было, вот и все.

— С пользой время?

— Что с пользой?

— То есть с пользой время провела?

Где-то под коркой сознания проплыли отрывки вчерашнего вечера и сомнения. Что это он вот так все расспрашивает? Может они и вправду все сговорились и там, в поле, она была не одна? Нет, ерунда, никого там не было, я бы увидела.

— Врешь, не было тебя там!

— А я и не говорил, что был там, — потом почесав подбородок, спросил. — А кстати, где там?

— Не было, значит не было. Вы-то где были? Мне было скучно, я чуть с тоски не умерла.

— Извини, но мы вчера вынуждены были утром уехать в город. Дядь Гриша получал мотор на свой вездеход, просил помочь, тяжеленный оказался, Вовка, похоже, спину надорвал, лежит.

— Бедненький, надо проведать.

— Успеется, он только этого и ждет.

— А Валерка как?

— А что с ним будет, он хоть и хилый, но жилистый. Дай ему возможность, так он бы его один поволок. Как говорит, дай точку опоры — и землю переверну.

— Ну тогда ладно, но к Вовчику надо зайти.

— Не понял, видите ли, к нему надо зайти. А я! Что со мной?

— А что с тобой случилось? — я прищурилась. — Ты никогда не болеешь, не чихаешь, спину не надрываешь, ты только командуешь, вот и все.

— Расколола. Я пытался помочь, честное слово, но Валерка не дал, всю славу себе забрал. Но без моего руководства они бы до сих пор на складе торчали. Погрузчика-то у них не было, сломанный, а движок весит почти тонну. Вот мне и пришлось проявить свой талант руководителя. — И нагнувшись почти к самому моему лицу, тихо сказал. — Так у кого больше КПД?

В ответ я только рассмеялась. Высвободила руки из-под одеяла, взяла его за лицо и поцеловала в лоб.

— Молодец, конечно же, молодец.

Юрка выпрямился, обошел мою кровать и сел у ног.

— Можно я посижу здесь?

— Сиди.

— Долго посижу?

— Сиди.

— Очень долго.

Не понимая его, я нахмурилась. К чему он клонит?

— Почему посидишь?

— Хочу увидеть, как ты будешь одеваться.

Тут я спохватилась, плечи были оголены. Схватила одеяло и, прижимая его к лицу, прикрыла себя.

— Как тебе не стыдно!

— А что я такого сказал? Красота требует зрителя, внимательных и тех, кто может оценить ее. — Его брови поднялись. — Так я посижу?

— Отстань, — то ли с обиды, то ли лишь бы отмахнуться от него, ответила я. — Что за кайф подсматривать.

— Нет, я не подсматриваю, я просто созерцаю.

— Ну надо же, йог нашелся.

— Ну, йог, не йог, а красоту люблю.

И тут я почувствовала, как его пальцы коснулись моей ступни.

— Наглец, — я дернула ногу и потянула ее к себе. Но Юрка наоборот сжал пальцами лодыжку и чуть потянул к себе. — Отпусти.

На его лице играла улыбка.

— Ты уберешь их сама, когда я закончу массаж.

— А ты хочешь сказать, что умеешь его делать?

— Думаю, что да, попробуй, оцени.

Его пальцы были маленькими, пухленькими. Я всегда над ними посмеивалась, что ничего ими не сделаешь. Они были мягкими, но сильными. Юрка потянул их к себе, невольно тело заскользило по матрацу, от неожиданности моя голова упала.

— Ой, — сказала я.

— Лежи спокойно. Ты знаешь, что на ноги приходится основная нагрузка по давлению крови. Загнать ее из сердца это еще полдела, а вот выгнать обратно, это самое тяжелое. Не у всех кровь одинаковая, у кого-то гуще, у кого-то наоборот жидкая, но тем и другим надо отдыхать. И вот что странно, когда мы ложимся отдыхать, наше тело не отдыхает, оно остается в том же тонусе, что и вечером. Поэтому можно догадаться, чем человек занимался вечером.

На этой фразе я дернула ногой.

— Меня вовсе не интересует, что вы там делали…

— Ничего не делали…

— Я же сказал, что меня это не…

— Вот и не спрашивай.

— Какая ты обидчивая, — он начал поглаживать ступни. Моим пальцам было немного щекотно, а иногда ногу покалывало и даже тянуло. — Видишь ли, наш организм перед сном не успевает отключиться. Особенно те мышцы, которые целый день были напряжены: спина, ноги, лицо, глаза. Поэтому со временем они перестают правильно функционировать, перестают быть такими эластичными, а становятся деревянными.

Я подняла лицо и посмотрела на него.

— Ну, не совсем деревянными, это такое выражение, когда мышцы уже не могут выполнять свою непосредственную функцию. Тогда появляется хромота, боли в спине, судороги, а когда ты ложишься спать и утром просыпаешься, то чувствуешь в себе усталость.

— Да, у меня такое бывает.

— Это все потому, что тело не успело отключиться перед сном, осталось во взведенном состоянии.

— Я не задумывалась над этим.

— И наступает такой момент, когда взведенная пружина дает трещину. Она сгибается, но уже не так и, зная об этом, ты боишься ее напрягать, иначе она может просто сломаться и уже навсегда.

— И что ты этим хочешь сказать?

Его пальцы массировали икры ног снизу вверх, по телу пробегали мурашки. Иногда нога непроизвольно вздрагивала и по телу шла волна.

— Здорово, — прошептала я.

Закрыла глаза и раскинула руки в стороны. Я так всегда делала, когда мне было легко и спокойно. Однажды мне уже делали массаж, но тогда было больно. Врач прописал курс лечения. Мужчина был худой и костлявый, но пальцы такие же теплые как у Юрки. Да, было больно, но порой он давал время отдохнуть моим мышцам, и тогда возникали фантазии. Я не могла их уловить, не успевала, они с такой скоростью сменяли друг друга, что оставалось только чувство девчачьего любопытства. А однажды, я это помню очень отчетливо, лежала на спине, он сказал, что я сильно напрягаюсь, попросил расслабиться. Врач стал просто поглаживать ноги, иногда он так делал, чтобы дать отдохнуть своим пальцам. Я мысленно пробежалась по телу, и мне стало стыдно за себя. Если сказать проще, то мои ноги совсем немного согнулись в коленках, и я их развела в стороны, будто держала коленями мячик. Как развратно. Что он мог обо мне подумать? Конечно же, я сделала вид, что ничего не произошло, но чувство неловкости помню хорошо. О чем думала? Даже не знаю, но состояние, когда я осознала, как лежу, помню хорошо, это было жуткое состояние.

Почему-то в этот момент мне захотелось испытать то же состояние неловкости. Но в этот раз было гораздо хуже. Юрка — мой друг, и под одеялом я была голой. Еще думала об этом, а мои пяточки сомкнулись вместе, носочки чуть-чуть разошлись, а дальше коленки почти незаметно стали расходиться в стороны. Казалось, что я уже вывернулась наизнанку и что Юрка все видит. Он смотрел на свои руки под одеялом и, похоже, даже не заметил моих манипуляций. Сердце стукнуло. Мне захотелось, чтобы он обратил на это внимание, чтобы подумал, чтобы смог представить меня такой, какая я есть там, под одеялом.

Я еще раз напрягла мышцы ног. В груди сильно стучало сердце. Вместо того, чтобы расслабиться, мои ноги наоборот напряглись. Мне хотелось создать в его голове ощущение любопытства, хотелось, чтобы он наконец-то обратил внимание, заметил. Мне была интересна его реакция, я могла себе это позволить. А что мог он?

Я думала об этом и получала девичье удовольствие. В один момент мои мысли были прерваны. Меня просто вырвали из какого-то транса. Почувствовала, как его ладони уже не массируют, а гладят мои ноги чуть выше колен и с внутренней стороны. Меня как ошпаренную всю передернуло. Ноги резко сомкнулись и, подтянув их к себе, я села. Это произошло за доли секунд, я сама ничего не успела понять, просто сработал рефлекс. Одеяло соскользнуло, быстро его схватила и прижала к себе. Я смотрела в его лицо, не знала, что предпринять, но в душе была зла, во мне все кипело.

Крикнуть, прогнать, обидеть словами или дать пощечину? Он смотрел на меня без страха, спокойно и эта долбанная улыбка. Вот наглец, даже… А что даже? Что я ждала? Извинения, скорбный вид, шарканье ножкой и заикание в голосе? Да, мне хотелось, ну хоть что-то сделать, а он сидел и просто смотрел на меня, да еще и улыбается.

— Ну, знаешь ли! — это все, что пришло мне в голову. — А ты наглец.

От Юркиной улыбки веяло теплом, я начала чувствовать, что гнев как-то сам по себе начал таять. Мне хотелось его остановить и в то же время продолжить. Он опять улыбнулся, я смотрела и уже начала забывать, что вообще хотела сделать.

— Ты очень необдуманно поступил, — что еще надо было сказать? — Мне обидно за тебя, я…

Он приложил палец к своим губам, давая знак, чтобы я замолчала. Мои слова повисли в воздухе. Да, вот действительно наглец.

— У тебя красивая спина.

— Что? — переспросила его.

— Я говорю, что спина у тебя красивая, — и добавил. — А ты всегда спишь без нижнего белья?

Оскорбление за оскорблением.

— Ничего подобного, просто было жарко, вот и сняла, а так одета. — И вообще, почему это отчитываюсь перед ним. — А тебе-то какое дело?

— Да так, просто, — и улыбнувшись, добавил. — Просто вижу твою спину, ну, и остальное тоже…

— Что?!

— А вон зеркало, — он кивнул за мою спину.

Я резко повернулась в том направлении, что он показал. Там действительно висело зеркало, оно было в коридоре и частично его было видно, и там я увидела Юркино лицо. Что за назойливая улыбка. Осторожно взяла конец одеяла и хотела уже прикрыть себе поясницу, но передумала. Села, сложив ноги в виде лотоса, мне нравилась эта поза. А после этого я выпрямила спину, слегка приподнялась на коленках, отрывая свое тело от матраса. Захотелось, чтобы он взглянул не только на поясницу, но и заметил ложбинку, которая разделяет мою попку.

Я с ним заигрывала, это понимала. Почему-то доверяла ему, может его рукам или его улыбке, а может потому, что мне самой хотелось этого щекочущего состояния в душе.

— Так лучше? — спросила я его, — или?

Опять его улыбка.

— Да, лучше или…

Юрка потянулся, вытянул руки вверх, пальцы хрустнули. Что дальше, я не знала, тянула время. Было то самое желание, что так часто приходит ко мне. Желание новизны, желание экстрима, желание, чтобы, затаив дыхание, ждать. Чтобы потом ощутить смятение в душе, борьбу двух сущностей, скромности и разврата. Хотелось ощущения, которые не давали бы выбора, хотелось, хотелось.

Я сидела напротив него на своей кровати, прикрывшись одеялом. Юрка слегка наклонился вперед, положил руки мне на колени и сказал:

— Убери его.

Вот так просто взял и сказал.

— Ты имеешь в виду? — взглядом я показала на одеяло, в ответ он кивнул. То ли обидеться, то ли восхититься твоей наглости. — Ты сам-то понял, что предложил?

— Да, — был краткий его ответ. — Я могу помочь.

Я хихикнула и прикрыла рот ладонью. Такого поворота события я не ждала. Неужели он думает, что я вот так, сама возьму и… Стоп! Что значит я сама? Опять я уже с чем-то соглашаюсь, так не должно быть, нет и все.

— Да… Тебе наглости не занимать, — после я приподнялась как можно выше на коленках и снова села на место. — Нет! — был мой ответ. — Нет!

— Тогда я пошел, — и Юрка сделал вид, что встает.

— Стой! Куда это ты собрался?

— Ну…

— Сядь! — почему-то не хотелось, чтобы он уходил. Мне с ним было приятно находиться, и главное — я ощущала ту тонкую ниточку, которая меня вела к запретному.

Его лицо сделалось серьезным, он снова нагнулся в мою сторону, тихо и уверенно сказал:

— Убери его, — а потом выпрямился и как ни в чем не бывало заулыбался.

Сердце екнуло. Приказ, просто приказ и все. Как он смеет? Его храбрости надо позавидовать. Сердце билось так сильно, что я ощущала его рукой сквозь одеяло. Просто приказ «убери его». У меня были сомнения, надо ли вообще что-то делать, прекратить это шоу. Но меня держали цепи, я не могла встать, не могла говорить, внутри меня шла настоящая война двух «Я». Одновременно и за и против. Я знала, кто победит в моем споре. Но не могла с этим согласиться, не могла и все.

Я упала на спину, раскинув руки в стороны.

— Тебе надо, вот и убирай, — еле слышно для самой себя произнесла я.

Не поверила своим ушам, неужели это были мои слова. Может, я подумала, но не могла же я сказать это? Во мне закричал голос: «Прекрати, встань, вышвырни его». Я прислушалась, он возмущался, это был мой голос совести, голос страха, стыда и скромности. Я знала этот голос, он спасал меня многократно, но сейчас я не хотела ему подчиняться. Я ответила: «Уйди, оставь меня, я хочу». «Нет, и еще раз нет», — ответил он мне. «Прошу тебя, я уже взрослая, я могу принимать решения». «Это ты-то можешь принимать решения, кто тебе дал такое право, кто?». Что могла ответить ему? Он всегда был моим ангелом-хранителем. Но не сейчас. «Нет, не могу, я хочу этого, уйди, уйди и немедленно, оставь меня». «Нет». «Да». «Нет». «Я приказываю оставить меня». «Нет». «Иначе я сделаю что-то, о чем ты и я будешь жалеть». Я слушала, но ответа не последовало, полная тишина, как в вакууме, где нет ни звука, только молчание. И вдруг «НЕТ!», я не выдержала и в ответ крикнула «ДА!», «Да!», «Да!». В самый последний момент я поняла, что шепчу слова вслух. Мне стало действительно страшно, но голоса я больше не слышала. Лежала как парализованная, боялась пошевелиться, подать вид, что я вообще здесь нахожусь, захотелось раствориться, растаять.

Все тело, как и душа, было скомкано. Глаза закрыты, боюсь посмотреть, а может зря я испугалась, а может… Его ладони легли мне на колени, сквозь одеяла почувствовала их тепло, мысль, насколько же они должны быть горячими тогда. Робко открыла глаза, повернула голову в его сторону и посмотрела.

Наверное, Юрка почувствовал, что я смотрю на него, поднял голову, улыбнулся, ладони взяли одеяло и слегка потянули на себя. В его взгляде чувствовала вопрос, но я не дала ему ответа, не хотела помогать.

Ткань одеяла натянулась и буквально на сантиметр соскользнула с меня. Руки дернулись, стараясь схватить его, пальцы сжались в кулаки. Рокот неминуемого. Ты смотришь, как мчится земля тебе навстречу, ты в самолете, он падает, и ты ничего не можешь поделать, только молиться. Сердце гулко ударило, на мгновение в глазах потемнело, и дышать стало невыносимо тяжело. Я смотрела на Юрку, на одеяло, что лежало на мне. Ощутила, как грудь превратилась в лед.

Он снова потянул одеяло на себя. Чувствовала сосками, как ткань соскальзывает с меня. Мучительно больно, соски застыли, превратившись в шипы. Они цеплялись за одеяло, старались его остановить. Но бесполезно.

На какой-то момент Юрка замер, он все еще ждал моего решения, но я ему его не дам. И это давало мне тихий экстаз. Он посмотрел на меня, взгляд опустился вниз, еще секунда, и одеяло соскользнуло с груди.

Я увидела ее такой наглой, такой развратно торчащей. Грудь неправильным треугольником выпирала вверх, а соски, я никогда их такими острыми еще не видела. Лицо покраснело и стало ужасно жарко, пальцы мелко задрожали. Мне стало стыдно. Соски как перезрелая черешня почернели и неестественно сжались. Острая боль коснулась их, я вздрогнула, и глаза от ужаса расширились.

Юрка нагнулся вперед, протянул руки. Еще не коснувшись меня, я почувствовала их жар. Нет, тихо шептала сама себе. Ладони всей массой легли мне на груди, я замерла. Они были настолько горячими, что обожгли меня. Я смотрела ему в глаза, хотелось увидеть его взгляд, но Юрка смотрел только на свои руки. Его пальцы разошлись веером, полностью накрыв грудь. Я ждала. Еще секунда, и его пальцы сжали ее, потом отпустили, и снова сжали и опять отпустили.

Это было впервые со мной, никто чужой не касался ее. Лед, что сковал грудь, таял под его жаром. Это было необычайное ощущение, а потом боль где-то внутри тела. Черешни сморщились и стали похожи на опухоль, покрытую трещинками. На груди они смотрелись отвратительно. Я сжалась, хотелось прижать руки к ним, успокоить, сказать, что я тут. Но вместо этого я предательски их бросила, отставив для забавы Юркиным пальцам.

Я ничего не чувствовала, они онемели. Он слегка сжал их, ничего, только прежняя тупая боль. Его пальцы взяли соски там, где кончается кружок, сжал так сильно, будто хотели оторвать. Не то боль, не то электрический разряд пронзил все тело. Мое тело дернулось. Он отпустил, потом опять сжал, и тело опять резко вздрогнуло. Я как будто просыпалась. Опять положил ладони на грудь. Горячо, опять ожог, дыхание, в глазах потемнело. Через какое-то время вернулась чувствительность, стало щекотно, и ноющие спазмы растворились.

В этот раз Юрка сжал пальцы и потянул их вверх, как будто это была не моя грудь, а коровье вымя, как будто он хотел подоить меня. Невольно я приподняла тело за его руками, но он еще сильнее сжал пальцы и еще выше поднял руки. Юрка замер, спина напряженно прогнулась, почувствовала, как мышцы задрожали, я так долго не протяну. Я начала опускаться. Его пальцы не отпустили меня, грудь как резина вытягивалась. Не верила своим глазам, что она так сильно может трансформироваться. А потом он отпустил.

— Ай… — Вскрикнула я.

Грудь стояла колом, но постепенно она стала оседать и расплываться. Я наблюдала за ней, за ее перерождением. Из ороговелой больной груди, она превратилась в мягкую желеобразную массу. Черешня расплывалась, будто таял кусочек льда, оставляя после себя только бордовое пятно.

Юрка не наигрался ими. Снова положил руки на грудь, и все же, какие они у него горячие. Повел ими вниз, желеобразная масса с легкостью поддалась его желанию. Грудь следовала за его пальцами как домашний зверек, не хотела отпускать их. Пальцы соскользнули с нее, и она нежно колыхнулась. Я улыбнулась. Заметил он или нет, но мне было очень приятно.

Как нельзя описать запах цветов, так и я не могу описать все чувства, что коснулись меня в тот момент. Я испытала боль, наслаждение, скрытую страсть и девичью похоть. Сказать, что это было здорово, значит не сказать ничего. Это была просто радуга чувств. Теперь я не боялась ничего, мне было легко и спокойно.

Юрка смотрел на свои руки, я вспомнила, что он делает и сделает ли это. Мои ноги были соединены пятками и разведенные в стороны, и вот теперь он стоял и держал в руках одеяло, которое медленно снимал с меня. Вот живот, вот появились кустики на бугорке, и тут я резко схватила одеяло и дернула на себя. Юрка даже испугался и захлопал глазами.

— Все! — резко сказала ему.

— Э… — Что-то там промямлил он.

— Все! Хватит! — решительно заявила я.

— Ладно, я ведь не настаиваю, а может…

— Никакого может!

— А ты чумная…

— Если кому-то скажешь, бошку разобью! — а я это могу.

— Нем, как могила.

Совсем рядом закукарекал петух, он вечно некстати это делает. Я зажмурилась от его воплей, в ушах зазвенело. И тут почувствовала, как Юркины руки скользнули под одеяло и коснулись ног.

— Ты опять? — я не возмутилась, в животе что-то заурчало.

— Я только…

— Массаж? — на всякий случай спросила.

— Типа того…

До чего же он наглый, но такой милый, когда хочет им быть и я разрешила ему погладить пальчиками лодыжку. Юрка не остановился и продолжил.

— Ой, — тихо сказала я и прикусила губу.

Руки скользнули дальше.

Посмотрела на потолок, там плясала тень от яблони, что росла у окна. Совсем рядом чирикал воробей, что ему тут надо, подумала я, прижав ладони к животу.

Одеяло осталось на месте, но Юрка обнаглел, он тянулся все дальше и дальше.

— Прекрати, — сказала я, понимая, куда он тянется.

— Это массаж, — как ни в чем не бывало, сказал он и тут его пальчик коснулся…

— Ай! — почти вскрикнула я.

Мгновенный взрыв и в паху все загорелось, стало жарко как в жерле вулкана. Я заморгала, пальцы судорожно сжались и как можно сильней прижали одеяло к моему лобку. Могла сомкнуть ноги, но в этот момент даже не подумала об этом. Внутри все кипело и полыхало, воздуха не хватало.

Юрка нашел брешь под одеялом и мгновенно его палец ткнул в лаз.

— Ты! — только и успела сказать, как его палец взломал защиту. — Ой… — Тихо простонала я.

Палец легко скользнул между створок и погрузился куда-то в мой колодец.

— Ой… — Почти неслышно прошептала я.

Руки лихорадочно задергались, я резко села и оттолкнула Юрку. Он куда-то шлепнулся на пол, стало смешно, и я звонко засмеялась.

* * *

Мир перестал существовать в том виде, в котором я привыкла его видеть. Все было по-другому, солнце, запахи, мой голос, все изменилось. Я открыла глаза, никого не было. Лежала на животе, руки были вытянуты вперед. Не помнила, что было, но очень хотела вспомнить. Лежала и смотрела в зеркало, что висело в коридоре. Солнце заливало стену, уже был полдень, надо вставать, ведь я завтра уезжаю, а надо так много сделать. Улыбнулась своему отражению, я там была другой, лицо сияло, и оно принадлежало молодой женщине. Мир пошатнулся.

6 Автобус

С самого утра было грустно. Не хотелось расставаться, уезжать, эти сборы, зачем они нужны, впервые я не хотела ехать на них. И все же жизнь не стоит на месте, и я этому рада. Все парни пришли провожать меня: Вовка, Серега, Валерка, Юрка и мой Олег. Я не могла знать, что они знают, и знают ли вообще что-то. Но эти дни для меня стали точкой, за которой я не видела горизонта.

Мы стояли у дороги, скоро должен подойти автобус, пора уже прощаться, потом некогда будет. Я подходила к каждому отдельно, шептала на ушко, целовала в щечку и отходила к следующему. Все как-то странно улыбались. Была рада, что все же уезжаю, я боялась за себя, что не смогу сдержаться и натворю что-то непоправимое.

Олег стоял среди парней, но я все время обходила его стороной, от этого ему было не по себе. Мне почему-то нравилось немного его помучить, пусть не делает поспешных выводов и не распускает руки. И все же он мне очень нравился. Больше всех. Жаль, что расстаемся на три месяца, до каникул. Я глубоко вздохнула.

Вдалеке на трассе появился автобус. Ну вот, пора. Я подошла к Олегу, положила руки на шею и крепко поцеловала в губы. За спиной услышала улюлюканье и свист парней. Олег боялся обнять меня, и правильно, что не сделал, а то опять бы получил пощечину. Я повернулась и пошла к уже останавливающемуся автобусу. Парни корчили рожицы, я им показала язык и нырнула в открывшуюся дверь.

Автобус тронулся. Замелькали деревья, лес, мы переехали через мост, вот поле, вон куча сена. Я улыбнулась себе, прижалась к стеклу и закрыла глаза. Навернулись слезы, быстро вытерла их и посмотрела туда, где стояли парни, но их не было видно, я уехала уже далеко. Время порой так медленно идет, а иногда его не замечаешь. Почему так? Почему его нельзя остановить, вернуть, повторить, прожить еще раз день, почему? Нет, не надо этого делать, ответила я себе, все должно идти своим чередом, не надо повторять, не надо возвращаться.

Я разговаривала сама с собой и чувствовала, что мое второе «Я» постепенно возвращается ко мне. Оно уже вставляет слова. «Ну вот, допрыгалась». Я чувствовала его настрой, его холодный и скучный рассудок. Посмотрела на поле, что тянулось вдоль дороги. О боже, как я могла тогда согласиться с Вовкой, мне было стыдно. Закрыла лицо руками, про остальные случаи я даже боялась думать. И все же где-то внутри меня шептал голос: «Разденься, повернись, исполни свои запретные желания, убери…» Я пыталась вслушаться в голоса, но не могла, стыд пожирал меня.

Автобус тряхнуло, очнулась от своих мыслей. Я сидела на заднем сиденье, любила эти места, здесь всегда мало пассажиров. Сбоку стояла сумка, прикрывая мои руки, которые уже запустила под юбку и начала снимать трусы. Я не удивилась и не испугалась, трусики были почти на коленках. Подняла голову, на меня смотрел пожилой мужчина. Стало холодно и опять стыдно, но я не призналась себе в этом. Улыбнулась ему. До города еще далеко. Расправив в руках трусики, я аккуратно положила их в карманчик сумки.

Фотография

— Ну как ты мог, как мог так поступить? Чего тебе не хватало? Чего? Я ведь тебя люблю, а ты меня бросил. Почему? Почему?

Девочка металась по комнате, ее заплаканные глаза косились в сторону, туда, где был он. Ответа на ее вопросы не последовало, она не выдержала и со всего маху упала на диван. Пение птиц прервалось и по комнате разлетелись ее рыдающие всхлипы. Плечи девочки судорожно дергались, она прижимала к лицу подушку, что вышила ей мама и плакала, плакала навзрыд.

Как это тяжело, когда любишь другого, вроде ты летаешь в облаках, прыгаешь, твое тело невесомо, но вот гиря… Откуда она взялась? И в следующее мгновение ты обреченно падаешь на землю. И реальность возвращается к тебе. Так больно, так больно в душе. Ты не обращаешь внимание на сломанные руки и вывихнутую лодыжку, это только физическая боль, а в душе все намного тяжелее.

— Как ты мог? — не отрывая лица от уже мокрой подушки, прохрипела девочка.

Сегодня суббота, она не в школе, да и какие тут уроки, не до них. Она его помнит еще с осени, увидела у Светки и все, как будто по голове чем-то шандорахнули. Такой малый, кудрявый, рыженький, а глазки как у бычка. Светка его ругала, говорила, что он козявка и балабол, и она забрала его у нее, все равно пропадет.

Оле нравилось быть с ним. Несмотря на свою улыбку, кажется, еще секунду, и он откроет свой рот и начнет без умолку трещать, но он всегда молчал. И поэтому она могла спокойно с ним говорить, а он только слушал и улыбался. Как приятно, когда тебя умеют слушать, вот Вовка вечно лезет с умными словами. А Димка тот еще перец, все время рассказывает анекдоты, нет, они смешные, но кроме них ведь должно быть еще что-то.

Ах, вздохнула Оля. Она уже не так рыдала, но подушку не убрала, не хотела смотреть на него, больно. Вспомнила, как еще неделю назад вместе смотрели на распускающиеся почки. Мама принесла несколько веточек тополя, на улице срезали деревья, вот и взяла несколько штук домой. Такой тонкий смоляной запах, сразу напомнил весну, еще месяц — и снег растает.

Светка приставала, спрашивала как он, а Оля хранила молчание, боялась сглазить, вдруг не получится. Парни смеялись, они вечно над ней смеются, но это ее секрет, и они даже не знают про ее любовь.

Ах, опять вздыхала Оля и уже решилась поднять лицо над подушкой. Заплаканные и покрасневшие глаза чуть опухли и выглядели комично. Она швыркнула носом, села, зыркнула на него, но тут же отвернулась.

— Я не прощу тебе этого. Не прощу, никогда.

Подальше забилась в уголок дивана и тупо уставилась на синюю точку, что еще лет шесть назад нарисовала на полу. Тогда она со своим старшим братом Мишкой играла в драконов, а тут была ее база. Они могли часами сидеть, строить из кубиков, стульев и книг свои замки, их вечно не хватало. А потом приходил папа и просил все прибрать. Но как же? Ведь все только еще начинается.

Вчера Светка ехидничала, намекая, что мой уже как месяц встречается с другой. Я знала это, но как-то не придавала большого значения. Все равно она некрасивая, палка, черная, нос длинный, как у теть Веры из соседнего подъезда. Знала, что он ее бросит и вернется к ней. А еще у той девицы голос писклявый, бе…

Седьмой класс. Ах… Вздыхала Оля, еще так долго, целых четыре года. Она смотрела на стопку учебников, что достала из ранца, надо делать уроки. Но это было вчера, а сегодня узнала, что он ее бросил.

— Да как ты мог? — опять с горечью закричала она и, повернувшись к нему, как львица посмотрела в его довольные глаза. — Тебе не стыдно? Я верила тебе, верила.

Она не удержалась и запустила в его сторону книгу, за ней полетела подушка и пенал. Казалось, еще немного, и в комнате сверкнет молния и раздастся гром. Оля не могла успокоиться, опять обида, опять злоба, опять эти воспоминания. Лучше бы их не было, лучше бы она его не увидела у Светки.

Женщина осторожно подошла к двери дочери, прислушалась. За тонкой фанерой слышалась возня и какая-то борьба.

— Ругается? — спокойно спросил ее муж и, шлепнув жену по попке, пошел дальше.

— Эй! — возмутилась она. — Что с ней? — на всякий случай понизив голос, спросила у Виктора.

— Ругается.

— Это я и так поняла, — и пошла за ним. — А с кем? Что случилось?

— Ай… Любовь-морковь, что тут непонятного. — Он отмахнулся от вопроса, как будто не представляет интереса. — Покричит и перестанет. Не первый раз.

— А…

Он опять шлепнул жену по попке, та удивленно посмотрела на него, стараясь понять, что это он такое сделал, а после играючи ударила его в грудь.

— Мам, она не пускает меня в комнату, — возмущенно зашел на кухню Мишка. — Кричит и еще дерется, я сейчас ей… — И уже было ринулся по коридору к двери Оли, но отец мгновенно перехватил его.

— Пойдем завтракать, успеешь планшет взять, ты и так вчера с ним…

— Она его забрала, — возмутился юноша и опять покосился в сторону коридора, откуда доносилась возня.

— Ничего страшного, я чуть позже зайду.

— Она тебя не пустит, закрылась…

— Ладно, разберемся, а сейчас завтракать и не забыл, к двенадцати к бабушке?

— Помню, а она? — Он имел в виду свою сестру.

Оля то успокаивалась, то, увидев его улыбку, опять начинала плакать. Если бы он не улыбался, если бы отвернулся или хотя бы опустил взгляд, она может его и простила, но улыбка.

— Я не прощу тебе этого никогда. Ты это понимаешь? Ты для меня все, ноль на палочке. Забуду про тебя. Тебе хуже. Будешь знать. Я к нему, а он…

Она уже не так металась по комнате, перестала бросать в его сторону все то, что попадалось под руку. Уже могла спокойнее дышать и даже несколько раз посмотрела на телефон, кто-то слал ей SMS. Не буду отвечать, думала она, зная, что это Светка.

— А ведь я тебя любила, — уж как-то обреченно ответила девочка, села на пол, подогнула ноги и зыркнула в его сторону. А он все молчал и продолжал улыбаться.

— Ну вот что мне с тобой делать? Что?

Она рассуждала как взрослая женщина. Читала книги про любовь, ах, как там все здорово, а в жизни все намного хуже. Больно. Зачем это человеку, нет, чтобы взять и забыть, пусть топает своей дорогой, но нет же. Что-то цепляет, обида зреет, а потом рвется нить и все, горечь выплёскивается наружу. Оля знала, что после того, как проплачешься все становится фиолетово, будто ничего и не было. Но она еще не проплакалась, и опять слезы выступили и покатились по щеке. Швыркая носом, она поплелась к своей спасательной подушке, прижалась к ней и снова зарыдала.

Снег на улице уже посерел и стал оседать, появилась влажность, и плечи невольно вздрагивают от прохладного ветра. Светка спешила, она знала, что ее подружка залетела и ей нужна ее помощь. Не обращая внимание на возмущенные возгласы какой-то мамаши, она перебежала дорогу и быстро юркнула во двор.

Уже через пять минут она сидела около Ольги и готова была сама заплакать, чтобы поддержать подружку.

— А ты знаешь, мой, кажется, тоже стал коситься на сторону.

Оля выпрямилась и удивленно посмотрела на нее.

— Как?

— Ага, вчера видела по телеку, как он ей ручку чмокнул. Беее… Какая гадость.

— Кому?

— Помнишь, там есть у них крыса с фиолетовыми патлами, а я-то думала она своя. Попадись она мне, я ей… — И тут Света не выдержала, на ее глазах заблестели слезинки. — Я ей… — Первая струйка скатилась, затем другая, и вот уже как Оля зарыдала.

Они сидели вместе, обняв друг друга и как две дуры просто взахлеб рыдали.

Прошёл почти час, прежде чем их носы высохли, опухшие глаза отошли, и они уже смогли чуть улыбаться.

— Я решила его бросить, — уверенно сказала Оля.

— И я тоже брошу своего, все равно убежит, зачем ждать.

— Точно? — немного неуверенная в обещании своей подружки, спросила Оля.

— Точно. Сегодня же.

— Давай тогда вместе.

— Давай, — тут же согласилась Света и убежала к своему ранцу.

Через минуту они сидели вместе, прижавшись как можно ближе, и смотрели на своих изменников, а те продолжали нагло улыбаться.

— Готова? — спросила Оля у Светы.

— Да! — уверенно ответила она и резко рванула руку.

По комнате раздался шипящий звук рвущейся бумаги. За ним последовал радостный выдох и сразу же комнату заполнил смех. Девочки сидели и радостно рвали фотографии своих телевизионных кумиров. Они смеялись, бросая в воздух конфетти из своих мальчиков, а те кружились и разлетались в разные стороны, будто и правда настал Новый год и их желания были исполнены.

— Завтракать. — В комнату вошел папа и с ужасом уставился на тот бардак, что творился в комнате.

— Я уберу, — не дожидаясь возмущения отца, тут же сказала Оля, и они с подружкой, быстро вскочив на ноги, стали прибирать тот бедлам, что окружал их.

Любовь, она всегда нас окружает. Любовь — это цветок, он распускается, цветет, но наступает момент, лепестки опадают и семена разлетаются в разные стороны. Но проходит время, и цветок опять выпускает свой стебелек и опять зреет бутон любви. Лишь бы его никто раньше не сорвал и не воткнул в стакан с водой. Любовь — это свобода. Она не может расти в горшке или стоять в вазе. Если любовь по принуждению, то она никогда не даст всходов, цветок повянет и его рано или поздно выбросят.

Девочки, довольные собой, все прибрали и радостно, но еще шмыгая носами, побежали на кухню.

Сон

Сон был какой-то странный. Я открыла глаза и нерешительно посмотрела на будильник, еще 6:30. Так рано! Удивилась и тут же прикрыла веки. Что-то там было, что? В голове загудело. Будто ища выход, какая-то мысль заметалась и тут же растаяла. «Ой», — с сожалением сказала я и постаралась вспомнить свой сон. Руки, губы. Ах, почему-то прошептала про себя. Что это было? Опять открыла глаза, прищурилась, еще темно.

Сон какой-то странный, вот вроде бы тут, и уже нет. Старалась вспомнить, ну хоть что-то. Руки, руки, они такие теплые. Почему? Не то туман, не то дымка от костра, когда осенью жгут листву. Опять ночные воспоминания, вот они. Я напряглась, губы, и этот яркий теплый луч солнца. Что это? Зачем я себя спрашивала? Надо найти ответ, а что было дальше?

Опять закрыла глаза и сразу увидела листву, деревья и желтую бабочку, что пыталась сесть мне на коленку. Губы улыбнулись, чуть прищурилась от удовольствия и руки скользнули под одеяло. Тепло, так тепло, будто лежу в поле, там, где летом с Верой искали белые камушки, похожие на кристаллы.

Я вспомнила, что во сне чувствовала что-то очень необычное, этого еще не было со мной, но что? Что это было? Ой, тихо прошептала себе, и ладонь легла на живот. Что это? Опять губы, чьи они? Такие мягкие, такие нежные. Рука скользнула вверх, коснулась шеи и сразу подушечки пробежались по губам. Я вздрогнула и тут же улыбнулась. Приятно, так нежно, так спокойно и так… А что так? Опять это странное ощущение из моего сна.

Что там было дальше? Что? Но сон так быстро таял, что я уже не успевала ничего рассмотреть. Руки растворились. Подул слабый ветерок и образ ночного соблазна стал пропадать. «Ой», — с сожалением прошептала я, но сделать уже ничего не могла. Сон распадался, он уходил от меня. Еще мгновение и все… Все… Ничего не осталось. Я пробовала вспомнить, что дальше, но… Совсем ничего, будто и не было, но… Я помню его, там что-то было такое, такое… «Ах», — опять прошептала я, пальчики, соскользнув с губ, пробежали по шее.

Открыла глаза, 6:31, уже? Возмутилась я, мне не хотелось вставать, не хотелось покидать свою кровать и свои воспоминания. Но о чем они? Я уже не знала, но помнила то состояние, что испытала. Как его описать? Я задумалась и, тут же закрыв глаза, постаралась вспомнить. Руки опять скользнули под одеяло, стало так уютно и так тепло. Я прогнулась, будто потягиваюсь и тут же сжалась, обхватив руками колени.

Ах, как это чудно. Пальчики играли, они пытались залезть под бесформенную футболку, что вчера утащила у папы, все равно он ее не носит, дырявая. В глазах плавал розовый туман, он убаюкивал, пел мне какие-то песни, но я не понимала их. «Ой», — прошептала про себя, когда пальчик коснулся груди. Да, точно, именно это я помню, это было во сне.

Я заулыбалась, опять потянулась, ладони легли на грудь и пошли верх. М… Как это приятно. Как странно, почему? Этого никогда не было. Я опять провела ладонями по еле выступающей груди, и опять это странное, теплое, чуть щекочущее состояние. Пальчики пробежались от живота вниз и тут же обратно вверх. Казалось, что за ними бегают искорки, что покалывают меня. Чуть вздрогнула и опять пальчики. Ай, как это удивительно, я раньше этого не чувствовала.

Отчего-то сердце гулко стукнуло, будто барабан. Я резко открыла глаза, моргнула, но реальность мне не понравилась и опять закрыла их. Розовый туман кружился вокруг меня. Он касался моих ног, шеи, плеч. Я крутилась на месте, будто висела в воздухе, хотелось, чтобы он коснулся спины. В ногах защекотало, дернула ими, будто сбрасываю покрывало. Опять улыбка. Что со мной?