Бесплатный фрагмент - Кровь демона

Глава 1

Первый день в одиночестве… Что может быть лучше? Тишина, покой, ни воплей Краге, ни нудного бормотания Юрита. Просто ты, конь и дорога. Иллюзия свободы, которая, как и любая другая иллюзия в этом прогнившем мире, длилась недолго.

Я гнал коня до темноты, рассчитывая на постоялый двор, отмеченный на моей карте, которую, к слову, чертил, кажется, слепой гном, страдающий маразмом. То, что предстало моим глазам, было не постоялым двором, а чёрным дымящимся остовом чьей-то недолгой и бессмысленной жизни.

Трактир сгорел дотла. Остались лишь почерневшие кривые балки и груды обугленного камня. Ни движения, ни магии, ни даже приличного запаха. Только смерть и запустение. Уныло. Рядом, на лугу, пристроился караван — три повозки, десяток мулов, вся эта дребедень накрыта брезентом. А чуть дальше, будто для контраста с купеческой серостью, расположился отряд королевских стражников. Человек двадцать в синих плащах с лилией.

«Что ж, компания найдена, — подумал я без особого восторга. — Лучше вонять с людьми, чем в одиночку нюхать пепелище».

Я направил коня к лагерю.

Меня заметили сразу. Стражники насторожились, руки их инстинктивно легли на рукояти мечей. Привычное дело. Никто не любит чужаков, особенно тех, кто не похож на занюханного обозника.

— Добрый вечер. Я ехал с надеждой заночевать в трактире. Что с ним случилось? — спросил я, стараясь говорить как можно более… нейтрально.

Капитан стражников, мужик с красным лицом, опалённым ветрами и крепким алкоголем, оценил меня, моего добротного коня и свежепошитый плащ. Взгляд его был полон того самого недоверия, которое я так любил в людях.

— Мы тоже рассчитывали на отдых, — ответил он. — Трактир сгорел. Несколько дней назад, судя по всему. Чёрт знает что творится на дорогах.

— Разрешите присоединиться к стоянке?

Капитан кивнул. Неохотно. Атмосфера в лагере была напряжённой, как тетива арбалета. Купец и возчики шушукались, косились в сторону леса. Стражники вели себя тише воды, ниже травы, что для вояк на привале — верный признак беды. Быстро поставил палатку, приготовился к ночи. Перед сном положил рядом Вехоход и короткий меч. Уже выработалась привычка.

Проснулся среди ночи. Лежал неподвижно, слушал. И услышал. Крадущиеся шаги. Не два, не четыре. Много. Они окружали лагерь. Мягко, почти бесшумно.

Я медленно потянулся к пологу палатки, но не успел. Палатка прогнулась внутрь под огромным весом. Прочная ткань затрещала. И сквозь неё с мокрым рвущимся звуком пролезли пять длинных искривлённых когтей. Каждый — с мою ладонь. Они впились мне в плечо.

Боль была острой и огненной, будто меня приложили раскалённым железом. Рванулся в сторону. В тот же миг снаружи раздались крики — сначала один, предсмертный, потом другой, полный ужаса. Лагерь взорвался хаосом. Завыли стражники, зазвенела сталь, загорелись факелы.

Выкатился под звёздное небо в самый ад. Воздух резали крики ужаса и предсмертные хрипы. В свете факелов метались тени — огромные, покрытые бурой и чёрной шерстью, с синими точками глаз. Оборотни. Один стражник пытался поднять алебарду, но был сбит с ног, и его горло исчезло в пасти чудовища. Купец с факелом отчаянно замахнулся, но оборотень, двигающийся как живая тень, ушёл от удара и вонзил клыки ему в бедро.

Уже стоял на ногах, Вехоход в одной руке, короткий меч — в другой. Рана на плече пылала, но адреналин заглушал боль. Передо мной встал оборотень. Высокий, с серой в шрамах шерстью. Его жёлтые глаза скользнули по моей ране, по оружию. С другой стороны появились ещё двое.

«Приехали. Что ж, развлекаемся дальше», — подумал я.

Первый, самый крупный, не стал ждать приглашения. Он прыгнул, сжимая челюсти на моей левой руке. Боль была невыносимой, жгучей, но… странной. Он тут же отпрянул, заскулил, затряс головой, будто в пасть ему сунули раскалённый уголь. Моя кровь, демоническая, смешанная с божественной дрянью, что текла в моих жилах после перерождения в человека, оказалась для него ядом. Не смертельным, нет — просто отвратительным на вкус, вызывающим жжение и тошноту. Мелкое, но приятное преимущество.

Оборотень, дёргаясь, отступил. Остальные двое замерли, их синие глаза сфокусировались на моей руке, потом на мне. Они почуяли неладное.

— Что, твари? Не нравится вкус? — сплюнул я, вытирая кровь с кинжала.

Хаос вокруг не стихал. Крики, звон стали, хрипы. Стражники гибли быстро. Купцы… купцы просто орали. Отбивался, используя Вехоход как посох, а кинжал — для ближнего боя. Не был героем, был выживальщиком. И яд в моей крови давал мне небольшой шанс.

Битва превратилась в кровавый, грязный танец. Нападал, они отступали, морщась от запаха моей крови. В конце концов остался один посреди лагеря. Десятки трупов — стражников и купцов. Дым от костров застилал небо.

И тут они окружили меня. Тени выныривали из темноты, из леса, из-за повозок. Два десятка пар горящих глаз. Они держали дистанцию, рычали, но атаковать не решались. Знали теперь цену моей крови.

Из темноты медленно вышел вперёд вожак. Он был больше остальных, шерсть его была почти чёрная, глаза горели ледяным, синим огнём. Вожак шёл с достоинством хищника, уверенного в своей силе. И остановился в нескольких шагах от меня.

Оборотень смотрел на меня, а вокруг сжималось кольцо. Тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и потрескиванием догорающих повозок, наполнилась напряжением. Стоял, готовый умереть дорого.

— Ты… сделал больше, чем знаешь, демон… — прозвучало в воздухе, словно скрежет камней. Язык был ломаным, чужим, но понятным.

Не опустил оружия. «Что ж, поговорим», — подумал я, стискивая рукоять кинжала.

— Моё имя… нет. Моё имя было давно украдено, — продолжил он, игнорируя моё напряжение. — Но ты… ты вернул нам нашу волю. Более десяти лет наш клан был в ментальном рабстве. Мы не были свободны. Мы были оружием той, которую ты убил… Скверноматери из глубин пещер в проклятых горах.

Он указал лапой на мою раненую руку.

— Твоя кровь… она отравлена силой Древнего Бога, да? Та же сила, что разорвала её сущность в той битве… в древнем тоннеле. Когда ты нанёс тот удар… последний удар, ты сломал цепи, что держали нас.

Напряжение медленно спадало. Вокруг оборотни опускали головы, их рычание стихало. Они слушали своего вожака, а не готовились к атаке.

— Ты не враг. Ты брат по оружию. Герой, который вернул нам свободу. Мы теперь называемся кланом «Вольные Варги» и благодаря тебе теперь свободны. Уходим мы в дикие леса, на свою древнюю родину. Снова будем охотиться, чтобы жить, а не чтобы служить.

— Теперь, Мел, прими наш дар… — он впервые использовал моё имя, — мы проведём ритуал. Простой, но важный. Он закрепит твоё место среди нас и даст тебе часть нашей силы.

Он подал знак, и несколько оборотней подошли ближе, образуя круг. Вожак указал на мою рану.

— Укус оборотня не пройдёт для тебя бесследно. Ты не станешь одним из нас, твоя демоническая сущность не позволит. Но он изменит тебя. Вместе с ритуалом… это даст тебе нечто большее.

Он повернулся к одному из своих. Тот быстро принёс что-то завёрнутое в шкуру. Вожак взял свёрток.

— Это наш подарок. Символ нашего клана и знак твоего нового родства с нами.

Он развернул шкуру, и внутри оказался амулет — искусно вырезанная из кости фигурка волка, висящая на толстом кожаном шнуре.

Они начали свой ритуал — низкое, гортанное пение, которое вибрировало в груди. Вожак взял немного моей крови с раны и смешал с какой-то травой и своей слюной. Он нанёс смесь на амулет и протянул мне.

— Надень.

Я опустил оружие и надел амулет. Сразу почувствовал, как по венам разливается жар. Мой пульс участился, мир вокруг обострился. Я чувствовал запахи леса, гари, крови так сильно, что закружилась голова. Слух стал острее, я слышал шелест листьев за сотню шагов от себя.

— Теперь, — прохрипел вожак, — ты можешь призывать нашу силу. Пока только на десять секунд в день. Это мало, но достаточно, чтобы изменить исход схватки. Когда канал силы у тебя окрепнет, ты сможешь использовать умение дольше и чаще. Используй его с умом. И… прощай, брат.

Он развернулся, издав громкий призывный вой. Весь клан, казалось, растворился в ночи за считанные секунды, оставив меня одного среди трупов и дымящихся развалин. Я стоял, сжимая амулет в форме волка, ощущая новую, дикую силу, пульсирующую в моих жилах.

Лагерь молчал. Тишина была тяжёлой, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих повозок да стонами раненых. Я прошёл мимо тел стражников, мимо купцов. Смерть уравняла их всех: гордых вояк с лилиями на плащах и перепуганных торгашей.

Моя рана на плече ныла, но жар от амулета, казалось, вытягивал из неё боль. Я чувствовал, как меняется моё тело, как обостряются чувства. Запах крови был не просто запахом — это была симфония железа, соли и чего-то животного, дикого.

Я дошёл до своего коня. Он стоял привязанным, дрожащим, но живым. Я оседлал его. С собой взял только самое необходимое. Капитанский меч, что валялся рядом с его обезглавленным телом, я оставил — слишком много чести для него.

Я бросил последний взгляд на пепелище трактира и на кровавое месиво лагеря. Никто не выжил, кроме меня. И оборотней. Я хоть и был один, но теперь нёс в себе часть их дара. Десять секунд волчьей силы в день. Это мало, но достаточно, чтобы перевернуть исход схватки.

Дорога на юг, в Транцер, ждала. Я почуял зов, что гнал меня на север. Что-то сильное и тёмное. Теперь я был готов встретиться с этим. Или, по крайней мере, у меня был шанс.

Я погнал коня прочь, в темноту, оставляя за спиной мертвецов и своё прошлое. Моё новое родство с Вольными Варгами было подтверждено кровью, и я знал, что это не последняя глава в моей проклятой истории.

Следующие три дня были тусклым мазком на холсте моего путешествия. Дорога на Транцер была оживлённее, чем я ожидал. Караваны, одинокие всадники, паломники — мир продолжал крутиться, пока я ехал, отягощённый новой силой и старыми воспоминаниями о резне. Я избегал крупных городов, предпочитая придорожные таверны и ночёвки под открытым небом.

На четвёртый день я остановился в приличном, на удивление, постоялом дворе «Под Семью Звёздами». Камень, дерево, запах жареного мяса и пива. Классика. Я занял столик в углу, подальше от гомонящей толпы. Мой волчий амулет был спрятан под плащом.

Он сел напротив меня тихо, словно тень. Ни стука сапог, ни скрипа стула. Просто появился из марева таверны, из шума и людского гама.

Пёс Господень. Я узнал его по глазам — холодным, стальным, безжизненным. И по едва уловимому запаху железа и пота, что не мог скрыть даже дорогой эль. Он был одет как обычный путешественник, но под плащом я угадывал контуры доспеха.

— Мелхер, — его голос был ровным, лишённым эмоций. Он не спрашивал, он констатировал факт.

Я не двинулся. Не потянулся к мечу. Просто продолжил жевать жёсткое мясо.

— Ты ошибся дверью**,** — бросил я.

Он усмехнулся тонко, уголком рта.

— Приказ на твою голову отозван. На данный момент. Но не отменён. Он просто ждёт своего часа, лежит в ящике у Генерального Прокуратора, как заточенный нож под подушкой.

Я подавился куском. Орден не отменяет приказы.

— Мы знаем о резне в лагере, — он наклонился вперёд. Его глаза, казалось, втягивали свет из тусклого зала. — Знаем о крови простых людей и стражников. Знаем, что ты якшаешься с оборотнями, этой древней скверной. Этого достаточно, чтобы тебя четвертовали на главной площади Транцера. Медленно. В назидание.

Он положил на стол небольшой кожаный мешочек.

— Здесь деньги на дорогу. Это аванс.

— За что? — мой голос был хриплым, как шелест осенних листьев.

— За твою жизнь. Прокуратор решил дать тебе шанс искупить грехи перед Богом и Орденом. Искупление, правда, довольно грязное и смертельно опасное. Как ты любишь.

Я поднял бровь.

— Щедро.

— Это не милосердие. Это инвестиции в наше и твоё спокойное существование в этом мире.

Он развернул на столе кусок пергамента — плотной вощёной бумаги, исчерченной знаками и тремя крупными красными крестами. Карта была новой и очень детальной.

— Это твоя дорога в Транцер. Вот здесь, — он ткнул пальцем в первый крест, — место Скверны. Тебе нужно зачистить там всё. Сам разберёшься, что да как. Здесь, — второй крест, его палец переместился, — ещё одно гнездо ереси. Ну и третий… там будет посложнее.

Он поднял взгляд. Ни тени эмоций, только холод стали.

— Это не просьба, Мелхер. Это приказ. У тебя нет выбора. Либо ты берёшься за эту работу и остаёшься на свободе, пока выполняешь её, либо через час твои кишки будут наматывать на колесо телеги. Выбирай.

Я сжал кулаки. Мой новообретённый волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Свобода… это было хорошее слово. Жаль, что всего лишь слово.

— Ясно, — я кивнул на карту, вглядываясь в детали маршрута и отмеченные опасности. — Дорога дальняя. Передайте моё почтение Генеральному Прокуратору. Я сделаю всё, что в моих силах. Но не забывайте, что путешествия нынче не дёшевы и хорошая амуниция стоит дорого.

Пёс пристально посмотрел на меня и достал ещё один кошель, потуже.

— И помни: мы всегда рядом.

Он растворился в толпе, словно его и не было, оставив меня наедине с деньгами, проклятой картой и тяжёлым, липким чувством, что поводок у меня теперь просто длиннее, но всё ещё крепок.

Я оплатил комнату, запер дверь на засов и провалился в тяжёлый сон. Утром, собрав скудные пожитки и припрятав амулет под плащом, я оседлал коня.

Моим проводником была карта с тремя красными крестами. Она вела прямо в Транцер, а по дороге меня ждали отмеченные места Скверны. Я ехал несколько дней, держась подальше от крупных трактов, размышляя о том, что за ересь или скверна скрывается в этих местах, что даже Орден присылает наёмника, а не своих адептов. И наконец вдали показался небольшой городок, совпавший с первой отметкой на карте.

Он встретил меня распахнутыми воротами, которые казались скорее приглашением для стервятников, чем защитой для жителей. Надвратная решётка, изъеденная ржавчиной, лежала в придорожной грязи, словно сломанный зуб. Я уже собирался въехать в эту тихую пасть, когда мой взгляд уловил слабый огонёк справа от дороги. Покосившийся трактир с вывеской «Под Семью Звёздами». Одно окно на первом этаже тускло светилось, а из трубы шёл небольшой дымок. И что важнее — моё внутреннее зрение показывало не тусклое свечение умирающей воли, как впереди за городскими стенами, а яростный, живой огонь, как факел в болоте.

Я спешился у покосившегося крыльца, привязал коня к старому трухлявому столбу и толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло травами, уксусом, чем-то горьким и… чистотой. Относительной. Воздух был густым от испарений тинктур и отваров. За грубым деревянным столом, заваленным свитками, склянками и сушеными корешками, сидела женщина. Высокая, худая до костистости, с позвоночником, прямым как клинок. Волосы, чёрные как смоль, были стянуты в тугой узел, открывая лицо с резкими, будто высеченными из гранита чертами. Её глаза — пронзительные, цвета зимнего неба — поднялись на меня, когда я вошёл, и в них мелькнула не просто диагностическая оценка, а настоящая искра живого, не съеденного гнилью интереса. Она смотрела на меня не со страхом, а с холодным обжигающим интересом. Смотрела так, будто я был редким, опасным и невероятно занятным экземпляром жука.

— Кто ты? — её голос был низким, хрипловатым от дыма реактивов и долгого молчания. — Как ты добрался досюда? Мимо проходят только человеческие овощи.

Она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал мёртвый город.

— Скверна начинает влиять на умы ещё за три мили до этого места. Люди тупеют, теряют волю, забывают, зачем шли… А потом просто присоединяются к прогулке. А ты… Ты стоишь. И глаза у тебя хоть и уставшие до чёртиков, но в них есть искра. Неприятная, колючая, чужая… но искра. Закрой дверь на засов и подойди сюда. Не ближе трёх шагов. Посмотрим**,** кто ты таков.

Я выполнил оба приказа. Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Её взгляд цвета зимнего неба скользил по мне, словно скальпель, ища место для первого надреза.

— Человек. Вроде, — наконец произнесла она, слегка наклонив голову. Её ноздри чуть дрогнули, будто она улавливала запах, невидимый мне. — Но я чую что-то… тяжёлое. Кислое. Из самых глубоких пластов. Ада? Близко, но нет. И ещё что-то… дикое. Свежее. Острое, как сосновая хвоя после грозы.

Она прищурилась.

— Ты оборотень? Нет. Оборотни пахнут по-другому. Псиной, мокрой шерстью и старой кровью. У тебя… иначе. В тебе это не смешано, а скорее… наслоено. Как плохо закрашенная фреска. Ладно.

Она махнула рукой, отсекая дальнейшие догадки.

— Давай, рассказывай, незнакомец. Сначала факты. А потом, может быть, разберёмся с тем, что ты есть на самом деле. Я — Ильза Вейт. Магистр прикладной таумологии. По несчастному стечению обстоятельств — главный по этой… биомагической помойке.

Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась стальная нить интеллекта.

— Прибыла сюда из самой Академии Арканума. Ректор меня… попросил разобраться с одной локальной проблемой. Милая такая академическая задачечка: «изучить и нейтрализовать аномалию».

Она иронично обвела рукой пространство вокруг, включая окно, за которым лежал мёртвый город.

— Приехала сюда полторы недели назад. А «аномалия», между тем, оказалась живой, голодной и очень, очень креативной. — Она указала подбородком на полки со склянками. — Всё, что я успела сделать — это понять, как она убивает. Как нейтрализовать… ещё нет. Каждый новый образец ведёт себя иначе. Это как пытаться поймать дым голыми руками. — Она уставилась на меня, и в её глазах читалась не злоба, а жгучее почти отчаянное любопытство. — А ты… ты первый, кто не превратился в овощ по дороге сюда. Кто ты и, главное, что ты такое? И не ври. Я умею распознавать ложь.

Я рассказал. Не всё, но достаточно. Об Ордене. О карте с тремя кровавыми крестами. О себе — туманно, обрывками, но она ловила каждое слово, как голодный зверь. Я видел, как в её ледяных глазах загорается не просто интерес, а тот самый азарт учёного, нашедшего ключевой фрагмент головоломки.

— Орден… «Псы Господни», — произнесла она задумчиво, словно пробуя название на вкус. — Значит, ситуация вышла за рамки «академической проблемки», если они начали нанимать… таких, как ты.

Она не стала уточнять, кого имела в виду под «такими». Её взгляд уже прилип к карте, которую я развернул на столе, отодвинув склянки. Её палец с коротко остриженным ногтем ткнул во второй крест.

— Сизые болота. Логично. Там вечно творится какая-то биомантическая мерзость. Болотная гниль, мутировавшие твари… Орден мог заметить всплеск активности. — Палец скользнул к третьему, самому удалённому кресту. Её брови поползли вверх. — А вот это… интереснее. Графство Тронт. Это уже не глушь. Если скверна добралась туда…

Она оторвала взгляд от карты и посмотрела на меня.

— И твой милый Орден либо не понимает масштаба, либо не хочет пугать публику, отправляя на уборку лишь одного… специалиста по грязной работе.

Она откинулась назад, сложив руки, и её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалось не подозрение, а расчёт.

— Ладно, чужеземец с дурной репутацией и интересной биомагической сигнатурой. Твоя первая точка — здесь. И она же — моя проблема. У нас есть общий интерес. Я знаю**, что это.** Примерно. И я знаю, как это можно попытаться убить, в теории. Но мне нужны руки, ноги и та самая аномальная стойкость, которая тебя сюда привела. А тебе, чтобы двигаться дальше по твоему весёлому списку, нужно сначала вычеркнуть этот пункт.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, без тепла, но с твёрдой решимостью.

— Похоже, мы заключили сделку, даже не обсуждая условия. Классика.

— Источник этой падали — на окраине. Старый храм, заброшенный ещё до того, как мой дед родился. Но никто не может подойти близко. Воля испаряется, как спирт на раскалённой сковороде. Люди просто… садятся у порога храма и ждут, пока их сожрут твари. Я пыталась подойти. Не вышло. Воля тает, как воск рядом с огнём. Это не физическое воздействие — это прямое пожирание психической энергии. Магические щиты бесполезны, они лишь дают пищу. Нужна либо абсолютная пустота, либо… — её взгляд снова скользнул по мне, — абсолютная иная природа. Вроде твоей.

— Вот моё предложение. Переночуй здесь. Завтра утром сделай заход к храму. Ты идёшь туда. Смотришь, что за дерьмо там завелось. И пытаешься это дерьмо прибить, закопать или уговорить уйти — мне всё равно. Хотя бы прощупай оборону. Вернись и расскажи. А я дам тебе всё, что в моих силах. Настоящие свитки и эликсиры, не ту хрень, что продают на рынке. А те, которые реально работают.

Когда я вернулся к своему коню, привязанному у края дороги, с ним уже было неладно. Он не ржал, не бил копытом. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Его глаза, обычно такие живые и настороженные, были пустыми и мутными. Я попытался взять его под уздцы — он не сопротивлялся, но и не подчинялся. Просто стоял, как тяжёлый, тёплый мешок с костями.

Я повёл его к конюшне, подталкивая плечом. Он шёл, спотыкаясь, абсолютно пассивный.

— Не реагирует, — сказала Ильза, увидев его. Она вышла на крыльцо, и её лицо не выразило ни удивления, ни жалости. — Я же говорила. Теперь он не боится. Не хочет. Не существует. Просто мясо, которое ещё дышит.

Она была права. Конь больше не реагировал ни на мой голос, ни на шлепок, ни на протянутую к его морде руку. И тогда он сам, без всякой команды, медленно и величаво, как кортеж призрака, тронулся с места. Он пошёл в город по главной улице, прямо по центру дороги. Я крикнул, схватился за повод — он просто тащил меня за собой, не обращая внимания, с той же каменной, безразличной медлительностью. У городских ворот я отпустил руку. Смотреть на это было невыносимо.

Я наблюдал, как его силуэт удаляется по пустой улице, пока он не скрылся в серой дымке, висящей над городскими кварталами.

Вернувшись, я увидел, как Ильза разогревает какую-то густую похлёбку из своих запасов. Затем она молча налила две миски.

— Ну что, — сказала она, не глядя. Ложка звякнула о край миски. — Понял, наконец? Нет тут никакой разницы. Никакой избирательности, никакой высшей цели. Тупая, всепожирающая дрянь. Как ржавчина. Как огонь. Берёт, что ближе — человека, коня, пса, крысу. Всё превращает в дерьмо.

Я стоял в дверях, сжимая Вехоход и глядя на пустое место у плетня, где только что стоял конь. Теперь там была лишь вмятая в грязь подкова.

— Мои деньги и имущество, — пробормотал я в пустоту.

— Да гори они огнём, твои деньги, — отрезала она, ставя передо мной миску. — И мои тоже. Здесь теперь только две ценности — то, что у меня и тебя в черепе. Всё остальное — расходный материал. Садись, ешь, завтра с утра пойдёшь смотреть на эту падаль вблизи.

— Я тут полторы недели на пайке из каши с вяленым мясом и собственными мыслями, — сказала она, садясь напротив.

И понеслось. Сначала осторожно, о работе: о неудачных формулах, об особенностях гнили, о том, как она пыталась классифицировать штаммы. Потом — сбивчивее, личное: об Академии, об интригах, о том, как о её исследовании некромантических аномалий считают «мрачным» и «неженским». Ей было около тридцати, но в тусклом свете масляной лампы, с распущенными чёрными волосами, падавшими на плечи, она казалась и моложе, и старше одновременно — уставшей девчонкой и умудрённой, израненной цинизмом женщиной.

— А ты знаешь, что такое пачули? — вдруг спросила она, подперев щеку ладонью. — Я читала, их где-то на юге выращивают.

В её жестах, в том, как она наклонялась через стол, чувствовалась давно подавляемая потребность в контакте. И когда её рука, поправляя волосы, случайно коснулась моей, лежащей на столе, она не отдёрнула её. Замолчала. Её пальцы остались лежать в сантиметре от моих. Вопрос висел в воздухе, тёплый и неловкий.

Я отстранился. Поднялся, унёс свою миску и поставил на стойку трактирщика. Звук посуды в тишине прозвучал оглушительно громко.

— Я пойду наверх. Посплю, — сказал я, не глядя на неё. — Завтра надо идти к храму.

За спиной воцарилась тишина. Потом раздался её голос, снова ровный, профессиональный, но с новой, еле уловимой хрипотцой.

— Вторая дверь по коридору — свободная комната. И… не стоит опасаться. Эта тварь — не хищник в обычном смысле. Она убивает только безвольных, тех, кто уже сдался.

Я кивнул, не оборачиваясь, и стал подниматься по скрипучим ступеням.

Утром я проснулся от пения Ильзы — низкого, грудного, нестройного, но удивительно чистого по звучанию. Спустился вниз. Ильза стояла у стола, перебирая склянки и напевая какую-то странную, заковыристую мелодию, больше похожую на заговор, чем на песню.

— Не спится? — пробормотал я.

Этот несчастный в синем плаще прошёл мимо, не задев меня даже краем одежды. В его мире я был просто ещё одним неподвижным объектом. Я двинулся дальше, стараясь не наступать на чёрные пятна гнили, что расползались по камням мостовой. Чем ближе я подходил к окраине, тем плотнее становился воздух. Он словно сопротивлялся моему движению, давил на плечи, шептал что-то неразборчивое прямо в уши.

Храм показался из-за поворота внезапно. Огромное здание из серого камня, когда-то величественное, теперь выглядело как разлагающийся труп великана. Стены поросли густым слоем чёрного мха, который медленно шевелился, словно дышал. Ворота храма были сорваны с петель и лежали рядом, наполовину поглощённые землёй.

Я остановился в двадцати шагах от входа. Мой амулет под одеждой раскалился до предела. Внутреннее чутьё орало об опасности: передо мной был не просто храм, а жерло вулкана, извергающего чистую, концентрированную пустоту.

Вокруг входа на ступенях сидели люди. Десятки. Они просто сидели, уставившись в пустоту дверного проёма. Некоторые были ещё свежими, другие превратились в обтянутые кожей скелеты. Я видел, как от каждого из них к дверям храма тянется тонкая, едва заметная сизая нить. Энергия жизни уходила туда, внутрь, подпитывая нечто, затаившееся в глубине.

Я сделал шаг вперёд. Моя воля ударилась о невидимую преграду. Это было похоже на прыжок в ледяную воду — дыхание перехватило, сердце на мгновение замерло. В голове вспыхнули образы: моё прошлое, демоническое пламя, божественная дрянь в крови. Всё это закружилось в безумном вихре, пытаясь вытянуть меня из реальности.

— Не сегодня, — прохрипел я, сжимая рукоять Вехохода.

Я активировал свою силу. На те самые десять секунд, что подарил мне вожак варгов. Мир вокруг окрасился в кровавые тона, запахи стали невыносимо острыми, а давление на разум на мгновение ослабло. Я рванулся вперёд, перепрыгивая через тела сидящих на ступенях, и влетел в прохладную темноту храма.

Холодный пот выступил на спине — не от страха, а от осознания масштаба этой чумы. Я поправил Вехоход за спиной, проверил, как лежит в руке короткий меч, убедился, что ножны надёжно закреплены. Мой волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Я был готов.

Я направился к окраине города, где находился старый заброшенный храм — источник всей этой скверны. Я шёл медленно, активируя своё внутреннее чутьё, наблюдая, как чёрные маслянистые щупальца магии опутывают город. Наконец вдали показалось полуразрушенное здание.

Прямо на полуразрушенном крыльце храма, на широких, заваленных каменной крошкой ступенях, сидели люди. Их позы были неестественными, расслабленными до полной бесформенности, как у тряпичных кукол, брошенных в углу. Они не шевелились, не издавали звуков. Их глаза, широко открытые, смотрели не на меня, не на мир вокруг, а куда-то сквозь каменную кладку храма, вглубь той тьмы, что пульсировала внутри. Они не были мертвы. Дыхание слегка поднимало их груди. Но в них не осталось ничего, что делало бы человека человеком — ни воли, ни страха, ни любопытства. Они были просто органической массой, окончательными овощами, созревшими под чёрным солнцем скверны и оставленными у самого её порога как последнее, самое жуткое предупреждение.

Тут был и мой конь. Он стоял среди чахлой, почерневшей травы. Так же неподвижно, с опущенной головой. На нём всё ещё висело седло, перекосившееся на один бок, и болтались стремена. Он был таким же «овощем», как и люди на ступенях, только проще, примитивнее, окончательнее.

Я подошёл, рассёк ножом подпруги, сбросил седло и потник на землю. Вынул из седельных сумок свои немногочисленные пожитки и кошель. Конь даже не дрогнул. Его шерсть была влажной от утренней росы и липкой на ощупь.

Я толкнул тяжёлые, прогнившие двери старого храма, и они отворились с хриплым, умирающим скрипом, словно последний вздох этого проклятого места. Воздух внутри был густым, тёплым, влажным, как парная, и пах грибницей и чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Каждый мой шаг глох — пол был покрыт толстым слоем упругого влажного мицелия, той самой чёрной гнили, что я видел снаружи на стенах города. Стены храма тоже были затянуты этой живой, пульсирующей сеткой, словно храм был сердцем огромного, больного организма.

И тут я увидел их. Муравьи. Но не те мелкие твари, что копошатся в земле. Они были размером с крысу. Их хитиновые панцири покрывала та же чёрная, бархатистая плесень. Двигались они жутко синхронно, без суеты, абсолютно тихо — ни единого шороха лапок по мицелию. Они не бросились на меня; они просто игнорировали чужака, занятые своей жуткой работой. Они тащили куски чего-то: обглоданные кости, клочья одежды, куски древесины. И несли это всё в центр зала, к разрушенному алтарю, где тьма была особенно густой и осязаемой.

Я вытащил Вехоход, чувствуя, как амулет волка под плащом наливается жаром. Вопрос был не в том, что здесь происходит, а в том, как эту заразу уничтожить. Это не зло. Не в том смысле, в каком злы демоны, жаждущие крови, или люди, алчущие власти. Это природа. Чистая, безжалостная, лишённая всякой морали биологическая и магическая машина. Она нашла новую, чудовищно эффективную форму существования и теперь просто следует своей логике. Город для неё — не крепость, не дом. Он — всего лишь питательный субстрат, как для обычного гриба, трухлявый пень. Люди — богатая органикой биомасса, которую нужно расщепить, переработать и превратить в большее количество улья. Их апатия — это не симптом болезни, а начало пищеварительного процесса. Предварительное переваривание психики, методичное разложение воли, надежды, страха — на простые составляющие, которые легче усвоить и встроить в свою сеть.

Проще говоря, перед мной стояла живая, дышащая фабрика по производству отчаяния. Её продукт — не яды и не когти, а невидимые споры, тихо превращающие разумных существ в покорное, немыслящее сырьё. Её цель — не завоевание, а рост. Поглотить всё. Расползтись. Стать единственной, доминирующей формой «жизни» в этом краю. Это была экологическая катастрофа, обретшая плоть и волю. Плод какого-то идиотского эксперимента, сорвавшегося с цепи, или древнего ритуала, оставленного без присмотра. Не злодейский умысел, а обычная халатность — магический разлив, мутировавший в нечто самодостаточное и голодное. Теперь эта ошибка пожирала всё вокруг, чтобы расти, просто потому, что могла. И мой меч против неё был так же бесполезен, как палка против наводнения.

Я медленно опустил Вехоход. Амулет под плащом пылал, зверь внутри чуял угрозу и рвался в бой. Но что он мог сделать? Разорвать десяток муравьёв? Пока я буду сражаться с солдатами, сама королева, пульсирующая в алтаре, породит сотни новых. Нужно было не рубить щупальца, а выжигать самое сердце.

Я отступил. Шаг за шагом, пятясь к выходу, не сводя глаз с тёмного алтаря и бесконечного, упорядоченного потока муравьёв. Они по-прежнему игнорировали меня. Я был для них не угрозой, а нерелевантным элементом среды, вроде каменной колонны. Это было унизительнее любой ярости.

Я выскользнул обратно в серый, мёртвый свет дня, и тяжёлые двери снова захлопнулись за моей спиной с тихим стуком. Тишина снаружи казалась теперь оглушительной. Я стоял, глядя на груды «овощей» на ступенях, мою бывшую лошадь и понимал, что только что заглянул в грядущее всего этого мира, если эта зараза вырвется за пределы городских стен.

Дорога назад в трактир пролетела в молчаливом оцепенении. Я вошёл внутрь, и запах трав и химикатов ударил в нос, резкий и живой после кладбищенской атмосферы храма.

Ильза подняла на меня взгляд от свитков. Она прочла всё на моём лице.

— Ну? — только и спросила она.

Я вывалил ей всё, что видел, как есть. Муравьёв размером с крысу. Алтарь, пульсирующий тьмой. Жуткую, бездушную эффективность всей этой системы.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, в её глазах не было ужаса. Там горел холодный, ясный огонь понимания.

— Колония насекомых, — прошептала она, словно ставя окончательный диагноз. — Централизованный разум. Грибница — не просто зараза, это их нервная система. Обычный огонь бесполезен. Им хватит секунд, чтобы увести ядро глубже в руины. Нужно выжечь всё и сразу. Пирогенное зелье контролируемого горения.

Она уже вставала, её пальцы летали над полками.

— Три дня. Мне нужно три дня, чтобы его изготовить.

— Я не буду сидеть здесь, — сказал я. — Обследую окрестности. Узнаю, насколько далеко она дотянулась.

Она лишь кивнула, уже погружаясь в мир формул и пропорций.

Я пошёл в сторону леса, окаймлявшего город с севера. Воздух здесь, всего в полумиле от стен, был уже другим — чистым, холодным, пахшим хвоей и гниющими листьями, а не отчаянием. Но я шёл сюда не ради воздуха.

Я искал границу. Ту самую невидимую черту, где кончалось влияние храма. Где вороны начинали каркать, а белки — шуршать в ветвях. Я обходил город широкой дугой, то и дело включая своё зрение и прикладывая ладонь к земле, к коре деревьев, вслушиваясь внутренним чутьём. Чёрные щупальца скверны действительно простирались далеко, образуя почти идеальный круг радиусом в три мили. Всё, что было внутри, — молчало. Всё, что снаружи, — жило своей обычной, дикой и безразличной жизнью.

Я подстрелил из лука молодую косулю и к вечеру притащил её в трактир. В главном зале, в большом каменном очаге, я развёл огонь. Пламя оживило потускневшее от пыли помещение, отбросило на стены пляшущие тени. Разделанное мясо насадил на вертел и установил его над огнём. Жир зашипел, капая на угли, и запах жареной дичи медленно наполнил трактир, вытесняя запахи трав и химикатов.

В погребе, среди запасов прежнего хозяина, я нашёл вино. Выбрал два самых пыльных кувшина с вином — густым, цвета старой крови, с пробками, въевшимися в горлышко.

Ильза готовила своё зелье в дальнем углу, за ширмой из грубого холста. Оттуда доносилось бормотание, звон стекла, шипение чего-то едкого. Но когда мясо начало покрываться румяной корочкой, она вышла, принеся две оловянные кружки. Мы ужинали, и сразу после первого глотка терпкого, выдержанного вина она заговорила.

Сначала неуверенно, потом всё свободнее. Рассказывала не о магии, а о жизни. О первом зелье, что взорвалось и опалило ей пол-лица, оставив тот самый шрам у брови. О старом профессоре трансмутации, который пытался приручить фамильяра-броненосца, и тот вечно рыл подкопы под фундамент библиотеки. О том, как впервые увидела море и разочаровалась — оно оказалось слишком шумным, слишком большим и пахло не тайной, а просто рыбой и солью.

Она говорила, а я слушал, доедал сочное мясо, подливал ей вина. Её голос, обычно отточенный и резкий, смягчился, стал глубже. В нём звучала невысказанная тоска по миру, где неудачи смешны, а не смертельны, где самые большие разочарования — в размерах океана.

Мы просидели так до тех пор, пока угли не начали тухнуть, а бутылка не опустела.

В наступившей тишине она пристально смотрела на меня через стол. Потом встала, шатаясь от усталости и вина, подошла и села ко мне на колени, грубо и без приглашения, как садится на стул. Её руки обвили мою шею. Она пахла дымом, травами и вином.

— Интересно, — хрипло прошептала она прямо в губы. — А у тебя там внутри всё устроено так же, как у людей?

Её поцелуй был не вопросом, а проверкой. Грубым, жадным, лишённым всякой нежности. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. И это было правильно. Это было знакомо. В этом была ясность.

Я ответил тем же. Не лаской, а захватом. Рука вцепилась в её собранные в пучок волосы, откидывая голову назад. Она вскрикнула — не от страха, а от одобрения, и впилась ногтями мне в плечо, сквозь ткань рубахи. Никаких намёков, никаких игр. Была только ярость живых против окружающей смерти, нужда в том, чтобы что-то, хоть что-то, чувствовалось остро, больно, по-настоящему.

Она сорвалась с моих коленей, едва не опрокинув стул, и потянула меня за собой наверх, не отпуская захвата на моей руке. Её комната была захламлена, как лаборатория. Мы не добрались до кровати. Прижались к стене, срывая друг с друга одежду больше как препятствие, чем как соблазн.

Для демона нет «нежности». Есть инстинкт, иерархия, грубая сила. То, что произошло, было всем этим — и одновременно полным его отрицанием. Это была битва без победителя, союз без доверия, близость без понимания. Её тело было хрупким под моими ладонями, и эта хрупкость не вызывала желания защищать, а лишь подстёгивала дикий, чуждый мне импульс — быть осторожнее. И этот внутренний конфликт был пьянее любого вина.

Потом мы лежали на грубо сколоченной кровати. Никаких слов. Никаких взглядов. Просто два существа, нашедших на краю гибели самый примитивный и безотказный способ доказать, что они ещё живы.

Три дня я обходил окрестности, а Ильза варила зелье. Ночью она забывала про зелья и склянки. В ней просыпалась жадность, простая и неудержимая. Она не просила — брала, и ей нравилось. Очень. В её движениях, в сдавленных возгласах, в том, как она потом лежала, тяжело дыша и глядя в потолок, читалось нечто большее, чем просто утоление голода. Это была ярость жизни, бунт против окружающей смерти, и в нём мы были на одной стороне.

На четвёртое утро она вышла ко мне с холодным свинцовым шаром в руках.

— Готово, — сказала она просто, протягивая его мне. — «Солнечное семя». Правила просты: брось в эпицентр, в алтарь. У тебя будет десять секунд, чтобы оказаться как минимум за дверью. После этого… будет жарко.

Шар лежал на ладони, обманчиво лёгкий для своей плотности. Он не излучал тепла, не вибрировал — просто был. Совершенный, бездушный инструмент смерти. Я сунул его в прочный кожаный мешок у пояса, проверил крепление.

Ильза смотрела на меня. В её глазах не было ни тревоги, ни напутствий. Только та же ледяная ясность, что и в первый день.

Город встретил меня той же гнетущей тишиной. Я шёл уже не улицами, а прячась в переулках и задворках, стараясь не смотреть на неподвижные фигуры у стен. Цель была одна — холм с храмом.

Я вышел на ту самую улицу, ведущую прямо к нему. Воздух здесь был гуще, сладковато-прелый. Давление нарастало, пытаясь просочиться в мысли, как вода в трюм тонущего корабля. Я не боролся с ним. Я просто шёл, отмеряя шаги, чувствуя вес Вехохода за спиной.

И вот он — холм. И на его склоне, у самого подножия, стоял мой конь. Такой же неподвижный, как и раньше. Я развязал мешок, взял «Солнечное семя» в правую руку. Левой потянулся к эфесу короткого меча — по привычке. Сделал последний глубокий вдох. И шагнул внутрь.

Тепло и смрад обрушились на меня, как физический удар. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, им невозможно было надышаться. Мицелий под ногами пружинил, поглощая звук шагов. И тот самый мерзкий, бесконечный шелест тысячи хитиновых лапок, скребущих по каменному полу и друг по другу. Они не бросились на меня. Они продолжали свою работу, таская куски тлена к алтарю, игнорируя чужака, как игнорируют погоду.

Я двинулся вперёд, к сгустку тьмы в центре зала. Давление нарастало с каждым шагом. Оно уже не давило на уши — оно давило изнутри черепа. Тихий, настойчивый шёпот, лишённый слов, полз в сознание: «Зачем?.. Проще остановиться… Проще стать частью… Так спокойно…» Это была атака — наступило умиротворение. Мой разум начал предавать меня. Мысли стали вязкими, как патока. Нога замедлила шаг. Рука с «Семенем» опустилась. Алтарь с пульсирующей чёрной массой был так близко и так бесконечно далеко.

Я проигрывал. Скверна не собиралась меня убивать. Она собиралась меня растворить. Сделать ещё одним безвольным слугой, который принесёт ей новую пищу. Отчаяние, густое и липкое, поползло по жилам.

И тогда в груди вспыхнул огонь. Не метафорический. Резкая, жгучая боль, будто раскалённую монету прижали к коже. Волчий амулет. Он горел. И вместе с болью пришла ясность — простая, дикая, звериная. Не «зачем», а «надо». Не «проще», а «беги или умри». Не мысли, а чистый инстинкт выживания.

Десять секунд. Их уже почти не осталось.

Я не стал бороться с давлением. Я превратился в него. Всё, что было во мне — демонское упрямство, человеческая ярость, волчья ясность — сжалось в один стальной пружинный механизм. Мышцы налились силой, которой у меня не было секунду назад. Мир замедлился. Шелест муравьёв растянулся в монотонный гул.

Я рванул с места. Не бежал — летел, отталкиваясь от скользкого пола так, что мицелий рвался под сапогами. Муравьи, наконец, среагировали. Их бесшумная синхронность дала сбой. Они кинулись под ноги, пытаясь образовать живую кашу, чтобы остановить. Я не сворачивал. Я давил их, хруст хитина отдавался в ногах короткими, хлёсткими ударами.

Алтарь. Чёрная, дышащая плоть. Пульсация, выбивающаяся из такта с моим бешеным сердцем.

Я не целился. Я выбросил вперёд руку, разжал пальцы и швырнул свинцовый шар прямо в самое сердце пульсирующей массы. Не удостоив это чудовище даже взглядом, я уже разворачивался.

Ноги, налитые волчьей силой, вынесли меня из зала в проход. Первая секунда. Вторая. Муравьи, обезумев, начали сваливаться с потолка, со стен. Третья. Я влетел в узкий коридор, снося плечом полуистлевшие двери. Четвёртая. В спину ударила волна невыносимого жара. Не физического — магического. Оно проснулось.

Пятая. Шестая.

Я не бежал к выходу. Я выстрелил себя вперёд, как стрелу из арбалета. Седьмая. Входная дверь, чёрный прямоугольник света, была в пяти шагах.

Свет позади сменился на ослепительно-белый. Воздух загудел.

Восьмая.

Я прыгнул.

Девятая.

Я пролетел через дверной проём, кувыркнулся по каменным ступеням, впиваясь пальцами в скользкий мох.

Десятая.

Я услышал звук. Не грохот. Не взрыв. Щелчок. Сухой, чёткий, как ломающаяся кость мироздания. А потом мир стал белым, горячим и абсолютно беззвучным.

Я лежал, прижавшись лицом к холодному камню, в двух десятках шагов от храма. Воздух выл. Не ветер — сам воздух, разорванный чем-то невыразимо жарким и ярким. Белая вспышка прожигала веки, даже когда я зажмурился. Потом пришёл звук — не удар, а протяжный, низкий рёв, будто земля под храмом вздохнула и не смогла остановиться. Каменная крошка, пыль, щепки били в спину, в голову, забивались под одежду.

Я не поднимался. Я полз. Полз прочь от этого рёва и жара, впиваясь пальцами в щели между плитами, уползая вниз по холму. Запахло палёной шерстью и кожей — моей собственной. Амулет на груди был раскалён докрасна и шипел, соприкасаясь с потом.

Рёв сменился гулом, а гул — тихим, мощным шипением, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Только масштаб был иной. Я рискнул поднять голову.

Храм не горел. Он… плавился. Каменные стены текли, как воск, чернея и покрываясь пузырями. Из проломов и окон лился не огонь, а ослепительное, белое сияние, от которого слезились глаза. Ничего живого там не осталось и в помине. Муравьи, мицелий, та чёрная сердцевина — всё это испарилось в первые доли секунды. «Солнечное семя» работало. Оно не жгло — оно создавало в центре зала крошечную, яростную звезду, которая пожирала всё вокруг себя. Я поднялся на ноги и побежал.

Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Жар спадал. Ноги подкосились. Волчий дар отступил, оставив после себя пустоту и ломоту во всех мышцах. Десять секунд сверхчеловеческой скорости и силы обошлись дорого. Я прислонился к проёму городских ворот, отдышался и, шатаясь, побрёл по направлению к трактиру.

Я не оглядывался. Мне было всё равно. Задание было выполнено. Первый крест на карте можно было вычёркивать.

По дороге меня начало трясти. Сначала мелкой дрожью в руках, потом всё сильнее. Адреналин сходил на нет, обнажая пустоту и холод глубоко внутри. Я шёл, стиснув зубы, глядя под ноги, и думал только об одном: добраться до стен трактира, до её лаборатории, до того места, где можно было, наконец, упасть и отключиться. Я не помню, как дошёл. Помню распахнутую дверь трактира, силуэт в проёме и хриплый голос: «Вот чёрт…». Потом — провал.

Очнулся уже к обеду. Я лежал на лавке в главном зале, укрытый простым одеялом. В горле стоял вкус трав и мёда. Ильза сидела рядом на табурете, перебирая какие-то блестящие обломки, похожие на оплавленное стекло. Увидев, что я открыл глаза, она отложила их.

— Ожил. Хорошо. Можешь встать?

Я сел. Голова была тяжёлой, но пустой, тело — чужим, но послушным.

— Что случилось?

— Ты дошёл до порога и отключился. Я тебя втащила и влила тонизирующий состав. — Она встала. — Теперь одевайся. Нужно проверить город.

Мы вышли. Город был мёртв. По-настоящему. Те люди, что сидели у стен, лежали неподвижно, их пустые глаза смотрели в небо. Жизнь, которую из них медленно высасывали, ушла вместе с источником. На месте храма зияла огромная, оплавленная по краям воронка. Камень сплавился в чёрное, гладкое стекло. Ни мицелия, ни муравьёв, ни намёка на скверну.

— Магический фон в норме. Очаг ликвидирован полностью, — отчеканила она больше для протокола, чем для меня. Потом повернулась. — Есть ещё новости. В десяти милях к востоку, на съезде с Большого тракта, стоит отряд заграждения. Мы поддерживали контакт с их магом через амулет. — Она достала из-под плаща плоский, поблёскивающий камень. — Я доложила об успешной ликвидации источника и… о твоём участии. К утру они будут здесь. С тобой хочет переговорить кто-то из высокого духовенства. Лично.

Она повела меня в глубь города к уцелевшей каменной постройке с вывеской, изображавшей раскрытый фолиант. Книжная лавка. Полки были завалены пыльными томами, многие попорчены сыростью. Ильза прошла вдоль стеллажей, её пальцы скользили по корешкам с привычной уверенностью. Наконец она вытащила толстенный, потрёпанный том в простом кожаном переплёте и швырнула его мне.

— Держи. «Основы магических плетений для тупиц». Не смейся. Это лучший учебник для тех, у кого сила есть, а понятий нет. Тебе нужно научиться скрывать то, что в тебе.

Я взял книгу. Она была тяжёлой.

— А что во мне?

Она вдруг ткнула пальцем мне в грудь, чуть ниже сердца.

— Здесь… Ты — ходячее кладбище для чего-то очень сильного. Ты поглотил сильную сущность или несколько. Ты пышешь этой энергией, даже не замечая.

Она отступила, дав мне переварить сказанное.

— Эта книга — для самоучек. Для таких, как ты. Там описаны первые шаги. Как почувствовать потоки в себе. Как не расплескать их. Как собрать хоть какую-то защиту. Ты не станешь магом по ней. Но ты перестанешь быть полным профаном. Это повысит твои шансы остаться живым подольше. Читай в дороге. Пробуй. Лучше с этой книгой, чем совсем вслепую.

Она повернулась к выходу.

— Теперь идём назад. Нужно приготовить отчёт и решить, стоит ли тебе встречаться со священником или исчезнуть в ближайших лесах. У тебя есть время подумать до утра.

Мы вернулись в трактир. Ильза погрузилась в бумаги, я сидел у пылающего очага, листая подаренную книгу. Решение было принято. Встречи не будет. Спустя несколько часов она потушила лампу, но вместо того чтобы идти наверх, подошла ко мне. Её пальцы впились в мои волосы, губы нашли мои без слов. В этой лаконичности не было страсти — была жадность. Мы поднялись наверх. Прямо там мы и нашли друг друга — быстро, почти беззвучно, с тем самым отчаянием, которому не нужны были слова. Потом она, тяжело дыша, прижалась лбом к моему плечу и почти сразу заснула. Я осторожно высвободился, накрыл её своим плащом, собрал свои немногочисленные вещи и бесшумно вышел в ночь.

Перед трактиром на камнях сидели трое в серых плащах. Псы Господни. Я замер. Старший поднял голову, капюшон скрывал лицо.

— Не шуми, — сказал он тихо. — Бабе своей не навредишь. Мы по делу.

Я ждал подвоха.

— Работу в городе тебе засчитали. Чисто сработал. — Он кивнул в сторону, где был храм. — Священник из отряда придёт утром. У него для тебя бумаги, припасы, лошадь и деньги на дорогу. Будешь вольным охотником по контракту от святой инквизиции. Никто трогать не станет.

Он выдержал паузу, давая понять.

— Второй крест на твоей карте — Сизые болота. Там своя заморочка. Барон местный не любит церковь**,** и мы думаем, что проблемы на болотах создаёт он. Агенты доложили, что люди исчезают. Местные говорят о вампирах. Твоё появление может создать проблемы. Будь осторожен. Наши возможности там ограничены. Понял?

Я кивнул. Пёс поднялся.

— Утром встретишься со священником, возьмёшь всё, что даст, и едешь.

Он и его двое теней растворились в ночи. Я стоял один. Выбора не было. Я вернулся в трактир, поднялся наверх и лёг рядом со спящей Ильзой. Утром будет встреча. А потом — дорога. Снаряжённая, оплаченная и смертельно опасная.

Сон разбился вдребезги о металлический грохот за стеной. Лязг, скрежет, чёткие рубленые команды — их было много. И топот копыт. Непрерывный, глухой, будто в соседнем переулке молотили цепями по мокрой говядине.

Я сорвался с лежанки, рука сама потянулась к клинку у изголовья. Подбежал к грязному оконцу. Улица кишела солдатами. Гвардейцы в синих суконных плащах, с арбалетами за спиной. Они уже выстроили периметр и стояли по двое, спина к спине, глаза всматривались в туман. Их капитан — мужчина с лицом, обветренным до состояния старой кожи на барабане, — разговаривал на крыльце с Ильзой. Её губы шевелились, а капитан лишь кивал, задумчиво потирая пальцами рукоять меча.

Я одевался и, спускаясь по скрипучей лестнице, услышал, как капитан спросил, не повышая голоса:

— …и где он сейчас?

— В трактире, — отчеканил голос Ильзы без единой нотки чего-то, кроме факта. — Спит. Ранение даёт о себе знать. Жар.

Я вышел на крыльцо, и солдаты повернули головы — не все сразу, а один за другим, как марионетки на тугих нитях. Капитан прервался, его взгляд, тяжёлый и липкий, как дёготь, пополз по мне с ног до головы, задерживаясь на потёртой рукояти кинжала, на складках грязного плаща. Ильза сделала едва заметный шаг вбок, к стене трактира, отрезав себя от разговора, от меня, от всего этого действа. Её лицо было каменной маской.

И в этот момент со стороны тракта выползли новые всадники. Чёрные рясы на чёрных, как смоль, лошадях. Впереди — старик. Лицо, изъеденное оспой и временем, напоминало старую, затоптанную в грязь пергаментную карту. Инквизитор. Он ехал не спеша, одна рука в чёрной перчатке лежала на луке седла, пальцы постукивали по дереву мерным, неторопливым ритмом. Его глаза были будто две чёрные пуговицы, пришитые к старой кожаной кукле. Взгляд медленно прополз по площади, по гвардейцам, по Ильзе… впился в меня и замер.

Он не сказал ни слова. Просто поднял руку в чёрной перчатке. Единственный резкий жест, отсекающий всё лишнее. Его свита — семь безликих теней — замерла, превратившись в каменные изваяния. Замолчали и гвардейцы.

Тишина навалилась, густая, тяжёлая, вязкая, как вата, пропитанная ледяной водой. Слышно было, как где-то за домами, над полем, одиноко и зловеще каркает ворона. Один раз. Два.

Потом инквизитор кивнул. Один-единственный кивок, почти неощутимый. В сторону пустого, утоптанного пространства между мордой его жеребца и нижней ступенькой крыльца.

Никаких слов не требовалось. Приказ висел в воздухе, и я спустился со ступеней. Сапоги глухо ухнули по утрамбованной земле, оставляя тёмные отпечатки. Прошёл мимо Ильзы. Она смотрела куда-то в сторону, в упор разглядывая глубокую трещину на стене сарая, будто в ней был записан ответ на все вопросы мироздания.

Я принял поводья. Конь был под стать свите инквизитора — мощный вороной мерин с холодным глазом и крепкими ногами. В седельных сумках уже что-то глухо позвякивало, напоминая о запасах на дорогу.

Инквизитор всё так же не проронил ни слова. Он просто смотрел на меня, будто читал надпись на могильной плите, которую сам же и установил. Его помощник аккуратно закрыл ларец, убрал его в сумку и кивнул гвардейцам.

Внутри на бархатной подкладке лежали документы. Но теперь они были моими. Я сунул кошель в сумку, пристегнул ножны поудобнее и легко взлетел в седло. Высота дала ложное чувство превосходства, которое тут же испарилось под ледяным взглядом старика.

— В дорогу, — сухо бросил помощник.

Они развернулись синхронно, как по команде. Чёрные рясы взметнулись, копыта коней ударили по утоптанной земле. Отряд инквизиции двинулся прочь из города, не оглядываясь. Гвардейцы в синих плащах начали сворачивать оцепление, их капитан что-то негромко приказывал своим людям, игнорируя моё присутствие.

Я посмотрел на крыльцо. Ильза всё ещё стояла там. Она не шевелилась, её взгляд был прикован к пустой улице, по которой уезжали всадники. Между нами было всего несколько шагов, но теперь нас разделяла не только Скверна, но и этот проклятый контракт с красной печатью.

Я потянул поводья, разворачивая коня к выезду.

— Мелхер, — позвала она тихо.

Я замер, но не обернулся.

— Не читай ту книгу на привалах, где тебя могут увидеть, — её голос дрогнул, но тут же снова стал ровным. — И не вздумай сдохнуть в этих болотах. Мне всё ещё нужны данные по твоей… живучести.

Я пришпорил коня, ничего не ответив. Смысла в словах больше не было. Город с его мёртвыми жителями, оплавленным храмом и женщиной, которая знала о моей крови слишком много, оставался позади. Впереди лежали Сизые Топи — место, где люди исчезали бесследно, и где мне предстояло стать законным хозяином чужой смерти.

Инквизитор так и не произнёс ни слова. Он лишь ещё раз кивнул. На этот раз — в сторону, прочь, на дорогу. Приказ был ясен: забирай своё и исчезай.

Я взял ларец, кошелёк и свиток. Оглядел серого мерина. На нём было простое седло, перемётные сумы, туго набитые. Я быстро проверил содержимое: сухари, вяленое мясо, соль, овёс для коня, кресало, нож, запасная тетива для лука, который уже был пристёгнут к седлу. Всё добротное, без излишеств. Работа инквизиции была всегда качественной.

Я уложил документы в суму, прикрепил её к седлу, уже собираясь вставить ногу в стремя, как почувствовал взгляд. Со спины.

Ильза.

Она всё ещё стояла на крыльце трактира, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Она смотрела на меня как на интересный и ещё не завершённый эксперимент. Экземпляр, который вот-вот покинет лабораторию без её разрешения.

Я отпустил стремя и медленно подошёл к ней. Солдаты и чёрные инквизиторы сделали вид, что не замечают этого маленького театра на краю площади.

— Ну что, охотник, — её голос был тихим, ровным, без интонаций. — Получил свой патент на очередное убийство?

— Получил поместье с призраками и дорогу в болото, — парировал я.

Уголок её рта дёрнулся.

— Книгу не забудь. — Она кивнула на суму, куда я запихнул том «Основ магических плетений». — Если выживешь… и если надумаешь увидеть знакомую магессу Ильзу, приезжай в академию. Место для тебя как для ученика всегда найдётся.

— Спасибо, я подумаю над этим, — сказал я.

Она фыркнула, развернулась и ушла в трактир, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Прощание было закончено.

Я вскочил на коня, не оглядываясь на трактир, на чёрные рясы, на синие плащи. Лошадь тронулась с места уверенной размашистой рысью, привыкшей к долгой дороге. Вскоре я выехал на тракт, оставив за спиной мёртвый город, пепелище храма и женщину, которая пахла травами и знала цену всему живому.

Глава 2

Я ехал четвёртый день. Утром я въехал на территорию баронства, и, судя по карте, до поместья Вейса оставалось совсем немного. Все эти дни на привалах я доставал ту книгу, что дала Ильза. Читал, вгрызаясь в каждую строчку. Там не было воды и философии. Только инструкции. Как почувствовать потоки внутри себя. Книга учила нащупать их границы.

Мысли уползали в сторону. Я думал об Ильзе. Не о её теле — с этим было как раз просто. А о её уме. Холодном, точном, как скальпель. Она смотрела на меня и видела проблему, интересный случай. Мне это даже нравилось. Не было притворства, сантиментов. Только факт: ты — аномалия, я — учёный, давай решать задачу.

Думал о церкви. Раньше я был для них скверной, которую нужно сжечь. Теперь я — инструмент, которым выжигают другую скверну. Разница небольшая. Просто теперь у меня в сумке лежит кошелёк с их золотом.

Думал о том, что ждёт в поместье. Человек исчез. Семья исчезла. Барон доложил о долгах. А родственник в столице не верит. Значит, было что-то, что не вяжется. Меня точно здесь не ждали с распростёртыми объятиями.

Я засовывал книгу обратно в сумку. Попытка нащупать внутренние потоки заканчивалась головной болью и железным привкусом во рту.

Дорога пошла вниз, к болотам. Воздух загустел, пейзаж сменился. Слева нависли скалы, справа топи подбирались всё ближе, уже в двух десятках шагов от колеи. Идеальное место для заставы. Или для засады.

Я включил внутреннее зрение не глядя, по привычке. И сразу увидел пять точек. Они заняли позицию там, где дорога сужалась до ленты между камнем и трясиной. Где не было пути ни вправо, ни влево. Профессионалы. Ещё десяток шагов, и я мог разглядеть их уже обычным зрением.

Командир стоял впереди, посередине дороги. Двое по бокам, чуть сзади — их руки уже лежали на эфесах. И ещё двое держали арбалеты. Болты с широкими наконечниками смотрели прямо на меня.

— Это частная территория. С какой целью следуете в замок?

— Я еду в своё поместье, — сказал я, не повышая голоса. — В Граничную Заставу. Я новый владелец. Вступил в права наследства после исчезновения двоюродного брата. У меня есть бумаги.

Он кивнул, как будто это было обычным делом. Затем его лицо изобразило что-то похожее на деловую заинтересованность.

— Что ж, барон будет рад, что наконец в поместье появится хозяин, — сказал он, и в его тон будто бы вернулась некоторая теплота. — Что вы намерены с ним делать? Будете жить сами или выставите на продажу? Господин фон Грик с радостью выкупит его у вас. За очень хорошую цену.

Я посмотрел мимо него на серую гладь болота.

— Сперва посмотрю, что осталось от хозяйства, — ответил я нейтрально. — А там видно будет. Цена, конечно, интересует. Но сначала — оценка.

— Понятно, — кивнул он, и в его тоне снова появилась ложная, показная озабоченность. — Но позвольте спросить, сударь… вы путешествуете совсем один? Не опасаетесь разбойников? И вы, часом, не из магических гильдий?

Я покачал головой.

— С магией дела не имею. Служил в ополчении принца. Хотел стать стражником, но повезло, досталось наследство. Чуть добрался до вашей глуши. Вот теперь заживу по-людски.

Он даже не стал уточнять про бумаги или предложение барона. Кивок, который он мне сделал, был не согласием, а закрытием дела.

— В таком случае нужно будет всё оформить. Проследуйте с нами, — сказал он и резко, отрывисто шагнул назад, выходя из мнимой линии огня и давая им чёткий, прямой обзор.

Это и был приказ. Мгновение между его шагом и свистом тетив было короче вздоха. Но я уже не стоял на месте. Жар в груди вспыхнул раньше, чем его каблук ударил о землю. Десять секунд.

Первая секунда. Первый болт просвистел сквозь пространство, где полсекунды назад была моя голова. Он ударил в скалу с сухим щелчком. Конь подо мной вздыбился от крика и внезапной тяжести — второй болт вошёл в мешок с овсом, притороченный к лошади, и застрял в нём.

Я уже не был в седле. Я оттолкнулся от стремени в прыжке и летел к придорожному камню, выхватывая Вехоход левой рукой.

Вторая. Арбалетчик слева, тот, что выстрелил первым, судорожно дёргал рычаг взвода, его движения были очень медленными. Я оттолкнулся от камня и пронёсся низко над землёй. Вехоход в моей левой руке перестал быть посохом — он стал продолжением руки.

Третья. Я оказался перед арбалетчиком. Его глаза, широкие от удивления, только начали поворачиваться ко мне.

Я ударил Вехоходом в его арбалет. Древко с глухим стуком встретилось с ложей, и оружие вырвалось из его рук, описав в воздухе медленную дугу. Четвёртая. Моя правая рука, свободная, сжалась в кулак и нанесла короткий, хлёсткий удар под диафрагму. Удар волчьей силы не был похож на человеческий. Он проломил что-то внутри. Двое мечников по бокам пришли в движение. Они медленно и слаженно двинулись ко мне, пытаясь взять в клещи. Их клинки уже вылетели из ножен. Свет на стальных лезвиях играл медленными бликами.

Пятая. Левый мечник начал заносить меч для удара сверху. Я шагнул прямо к нему и всадил ему свой короткий клинок под мышку. Шестая. Он захрипел, выпустив меч из ослабевших пальцев, и его тело начало падать. Правый мечник, всё ещё нацеленный туда где я был секунду назад, начал поворачиваться, его удар по инерции нёсся в пустоту.

Седьмая. Я оказался сбоку от него. Мой клинок с громким лязгом ударил его по затылку, выше кольчужного капюшона. Восьмая. Я обернулся к командиру. Он отступал, его рука выхватывала кинжал. Второй арбалетчик всё ещё стоял на месте, его пальцы судорожно сжимали разряженный арбалет.

Девятая. Я шагнул в сторону, обходя командира слева, и лезвием своего клинка перерезал ему подколенное сухожилие. Он начал падать, его кинжал беспомощно потянулся ко мне, но я был уже вне досягаемости. Арбалетчик за его спиной поднял голову.

Десятая. Я оказался перед арбалетчиком. Он успел бросить арбалет и инстинктивно поднял руки, прикрываясь — моё лезвие прошло под его локтем и вонзилось ему в шею. Одиннадцатая. Пока тело арбалетчика падало, я развернулся к командиру. Он стоял на коленях и вытащил кинжал. Двенадцатая. Я наступил ногой на его руку и всадил ему клинок в глаз.

Жар в груди не спал — его срезало. Один миг — ярость, наполняющая каждую жилу, следующее мгновение — ледяная, звенящая пустота. Мир ворвался обратно, грубый и шумный. Я услышал хрип в собственной глотке, бульканье крови на камнях, далёкий крик болотной птицы. Увидел, как рука, сжимающая клинок, дрожит от напряжения. Понял вес собственного тела, будто на меня внезапно надели доспех из свинца.

Рука потянулась к зелью восстановления сил, купленному в лавке алхимика. Судорожно открыл и выпил пузырёк. Опёрся на Вехоход. Древко было твёрдым, реальным, якорем в этом внезапно вернувшемся хаосе. Вокруг лежали пять фигур, превращённых в груду мяса и металла. Тишину нарушал лишь последний, прерывистый стук — это дёргалась нога оглушённого мечника, бьясь пяткой о землю. Я подошёл, перерезал ему горло. Движение было точным, быстрым, лишённым всякой мысли.

И в наступившей полной тишине я пересчитал по секундам — по кадрам замедленной резни. Двенадцать. Не десять. Прогресс. Использование способности увеличивало и усиливало её. Значит, беречь её было глупо. Зверя нужно было кормить и гонять.

Я сбросил тела в трясину. Оглядел место битвы, вскочил на лошадь и тронулся с места, оставив за спиной пустую дорогу и тихое болото, которое уже переваривало свой ужин. Дорога приняла извилистый пологий спуск, скрывая вид на поместье до последнего момента. Когда оно наконец открылось, я увидел двор, обнесённый полуразрушенным частоколом. Сама усадьба — длинный приземистый дом из почерневшего дерева и дикого камня. Крыша кое-где просела. У коновязи у входа стояло три лошади. Я спешился, привязал коня в стороне, под навесом сарая. Снял с седла Вехоход и осторожно вошёл в дом.

Прихожая была тёмной и пустой. За стенкой доносился грохот и голоса. Я направился туда, прошёл вглубь, в комнату, которая когда-то была кабинетом. Книги и бумаги свалены в беспорядочные груды в углу, стол лежал на боку с выломанной ногой. В центре комнаты пятеро мужиков в грязных рубахах, мокрых от пота, долбили пол тяжёлыми ломами. Воздух был густ от пыли и страха — того густого животного страха, что исходит от людей, которые не понимают, за что их бьют, но знают, что будет только хуже. Над ними стояли трое рослых парней в хороших камзолах, с мечами у бёдер. Они были молодыми, лет восемнадцати–двадцати, не больше. Одежда дорогая, из тонкого сукна.

Я опытным взглядом определил главаря. Лицо — бледное, с правильными, но мелкими чертами, будто вылепленными из воска. В его глазах не было ни жестокости ветерана, ни холодной решимости профессионала. Там горел лихорадочный истеричный огонь. Он не бил мужиков сам — для этого были эти два помощника. Он лишь метался между ними, подгоняя, и его голос, тонкий и срывающийся, резал воздух острее любого лома:

— Живей, твари деревенские! Ломайте живее! Он должен быть здесь!

Один из мужиков неуверенно пробормотал, кивая на каменную кладку у печи:

— Господин Нолф… может, оно в подвале?

— В подвале? — зашипел молодой барончик Нолф. — Их нет в подвале! Ищите, где я сказал! Или я велю вас безмозглых выпороть.

В этот момент его взгляд скользнул ко входу и наткнулся на меня. Он замер. Его рот, приоткрытый для следующего приказа, так и остался открытым. Глаза округлились сначала от непонимания, потом — от нарастающего холодного испуга. Его приспешники заметили моё присутствие секундой позже. Они вздрогнули, их руки инстинктивно потянулись к эфесам. Мужики сразу прекратили долбить пол и замерли, сжимая свои ломы.

— Кто ты? — выдавил наконец Нолф. Его голос дрогнул, выдавая весь его страх. — Как ты сюда попал?

Я сделал шаг вперёд, в комнату. Мои сапоги глухо стукнули по обнажённым балкам пола.

— Я прошёл по дороге, — сказал я ровно. — Она вела сюда. А вы что делаете в моём доме?

— В твоём… — Нолф попытался нахмуриться, собрать на лице подобие гнева. Получилось жалко. — Это земли и поместье моего отца, барона фон Грика!

— Ты врёшь мне, щенок! Документы на поместье у меня, — сказал я. — И право собственности — тоже. Выламывать полы в чужом доме — это воровство и порча имущества.

Я достал кинжал и произнёс:

— За порчу моего имущества нужно отрезать вам яйца, господа.

Он покраснел, потом снова побледнел. Его взгляд упал на мою руку, сжимающую кинжал. А потом он посмотрел в мои глаза и, кажется, наконец что-то понял. Увидел не разгневанного дворянина, чьё имение разоряют. Увидел спокойную холодную готовность. Ту самую, что остаётся у человека, который только что прошёл через пять трупов и не нашёл в этом ничего особенного.

Трусость — мощный двигатель. Она может заставить напасть исподтишка, а может — отступить, чтобы жить дальше. В Нолфе боролись оба чувства, но второе перевесило. Он не был воином. Он был щенком, которого выпустили в лес и который внезапно осознал, что вокруг полно волков.

— Мы уходим, — пробормотал он, не глядя на меня. Сказал это своим людям, но прозвучало как общее заявление. — Всё, мы закончили здесь.

— Господин Нолф… — начал один из его прихвостней, бросая на меня взгляд, полный немого вопроса и страха.

— Я сказал, убираемся! — взвизгнул Нолф, и в его голосе прозвучала настоящая истерика. — Сейчас же! На коней!

Он первым двинулся к выходу, почти бегом, обходя меня широкой дугой, будто я был чумным. Его люди последовали за ним, отступая задом, не сводя с меня глаз. Мужики, ошеломлённые, бросили ломы и, перегоняя друг друга, кинулись прочь, в прихожую. Через минуту со двора донёсся стук копыт, быстро удаляющийся.

Я остался один посреди разрухи. Пыль медленно оседала в полосах света из разбитого окна.

«Слабое звено, — подумал я, глядя на следы сапог на грязном полу. — Идиот, но живой идиот».

Значит, барону нужно было что-то, спрятанное здесь. Настолько срочно, что он отправил своего непутёвого отпрыска с грязным поручением. И настолько уверен в своих силах, что даже не стал скрывать следов.

Я подошёл к груде обломков мебели, пнул её носком сапога. Никаких ценностей здесь не было. Наверное, их здесь нет либо они спрятаны гораздо лучше. Что мог спрятать отставной капитан в своей усадьбе на краю болот? Вопросов было больше, чем ответов.

Барон теперь знал, что его люди мертвы, а в поместье появился новый хозяин. Не робкий наследник из столицы, а кто-то другой. Кто-то, кто прошёл сквозь его наёмников и заставил его трусливого щенка сбежать с поджатым хвостом. Теперь он будет действовать иначе. И мне нужно было быть готовым.

Я повернулся и вышел во двор. Предстояло осмотреть усадьбу и деревню, пока не стемнело. И найти то, ради чего здесь всё началось.

Дорога к деревне была грязной колеёй между покосившимися избами. Ставни на окнах были закрыты. Дворы стояли пустые. Редкие прохожие поспешно скрывались в проёмах дверей, не глядя в мою сторону. Я остановился у колодца, снял с седла кожаную флягу.

Пока набирал воду, из-за угла ближайшей хаты выглянул мальчишка. Он уставился на меня, на коня, на Вехоход за спиной. Потом резко дёрнулся и исчез. Через несколько минут на улице появился старик. Он шёл медленно, опираясь на палку, а за ним из-за ворот и плетней стали выходить другие селяне. Мужики в заношенных рубахах, бабы в тёмных платках.

Я закончил с флягой, повесил её обратно на седло. Повернулся к старику.

— Я ищу управляющего, который работал в поместье Вейса.

Толпа зашевелилась. Послышались шёпоты. Старик прищурился.

— А вы кто будете? Люди барона уже здесь были сегодня утром. Забрали троих мужиков на работы. Больше брать некого.

— Я не от барона, — сказал я. — Капитан Вейс был моим двоюродным братом. Поместье теперь моё. Я новый хозяин.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Потом её разорвал гул. Он поднялся отовсюду — из толпы, из-за закрытых дверей. Это был тяжёлый, гудящий вздох облегчения, вырвавшийся из двух десятков глоток одновременно.

Люди двинулись ко мне. Теперь они смотрели прямо. В их глазах, тусклых от долгого страха, вспыхнул огонёк.

— Хозяин, — прошамкал старик, и его рука с палкой дрогнула. — Значит, правда. Закончились наши муки. Пожалуйста, не бросайте нас.

Его окружили люди. Голоса, сначала робкие, потом всё громче, накладывались друг на друга.

— Ваша милость, спасите…

— Сына моего забрали, в замок на работы…

— Оброк последнюю корову забрали…

— Вчера опять по избам ходили, искали что-то…

— В болото людей уводят и не возвращают…

Я поднял руку. Шум стих.

— Спокойно. Я один. Я не армия. Но я здесь. Я законный хозяин этой земли. Ты здесь был управляющим у капитана? — Ткнул я пальцем в старика.

— Я, ваша милость, — сказал он, сделав шаг вперёд. — Фолькер. Сорок лет на этой земле. При отце капитана ещё служил.

— Пойдём, поговорим.

Мы отошли к его избе, оставив толпу перешептываться у колодца. Он ввёл меня в тёмную, пропахшую дымом и землей горницу. Закрыл дверь.

— Они искали, — начал он сразу, без предисловий. — Искали всегда. С того самого дня, как капитан пропал. Капитан перед самым своим… исчезновением был на ужине у барона. Как приехал, рассказал жене и детям, что барон — чернокнижник. Жертвы приносит, чтоб вечно жили. И он что-то у барона взял. Выкрал. Какую-то вещь. Без неё, говорил, жизнь в том замке сгнёт. Велел им собираться в дорогу. Хотел доложить в инквизицию. Я случайно их разговор подслушал.

— Где эта вещь?

Старик беспомощно развёл руками.

— Не знаю. Капитан мне не сказал. Сказал только, что спрятал так, что не найти. В тот вечер уехали и сгинули все. Люди барона искали везде. В доме полы срывали, стены ломали. В лесу рыли. В болото людей гоняли щупать дно.

— А самого капитана? Следы?

— Никаких. Как сквозь землю провалился. Вся семья. Барон говорит — с долгами сбежал. Но капитан долгов не имел. И не бросил бы он нас. Не такой он был.

Картина складывалась чёткая. Барон фон Грик был не просто жестоким феодалом. Он был чем-то хуже. И у него была ахиллесова пята — артефакт, украденный капитаном. Ключ к его власти или к его гибели. А теперь этот ключ искал я. И барон знал, что я здесь. И что я не остановлюсь.

Я посмотрел на старика Фолькера.

— Деревня будет под защитой. Моей. Скажи всем. А теперь покажи мне все хозяйские постройки. Конюшни, амбары, погреба. Всё.

В его глазах вспыхнула решимость, которую я не видел с самого начала.

— Слушаюсь, хозяин.

День угас. Серые сумерки заползли в окна усадьбы. Я сидел в кресле, которое удалось починить, и смотрел на Фолькера. Рядом стояли двое мужиков, которых он привёл, — самые трезвые и молчаливые на всю деревню. Их звали Ханс и Бернт.

— Запомните, — мой голос прозвучал в тишине полуразрушенного кабинета. — Я здесь хозяин. Это моя земля. И теперь у вас есть работа.

Фолькер кивнул. Его поза изменилась. Спина выпрямилась.

— Ты, старик, снова управляющий. С завтрашнего дня. Первое — найми людей. Нужен повар, две женщины для уборки, конюх. Платить буду. Второе — найди плотников. Нужно заделать дыры в полу и стенах, которые тут натворил щенок барона. Чтобы к концу недели не было следов. Третье — составь список. Что нужно для дома: еда, инструменты, всё. Завтра утром я дам тебе деньги. Ты будешь отчитываться за каждый потраченный медяк. Понятно?

— Понятно, хозяин, — ответил Фолькер без колебаний. В его глазах зажёгся огонёк, которого я не видел раньше.

— А вы, — я повернулся к Хансу и Бернту. — Ваша задача — глаза и уши. Вы будете знать, что происходит в деревне, у границ поместья, на дороге к замку. Кто приезжает к барону. Когда его сын или люди выезжают. Если в болотах что-то происходит — вы узнаете первыми. Любую жалобу, любой слух — мне. Молчать и смотреть. За это тоже заплачу. Вопросы?

— Никаких, хозяин, — хрипло ответил Бернт. Ханс просто мотнул головой.

— Тогда начинайте.

Они вышли. Через час Фолькер вернулся с двумя женщинами — вдовой Кристи и её дочерью Луной.

Они, не говоря ни слова, принялись выметать осколки и пыль из кабинета и соседних комнат. Потом пришёл конюх, тощий парень по имени Густав, и увёл моего мерина в стойло. Утром я выдал Фолькеру кошелёк с серебром. Он пересчитал монеты, кивнул и ушёл в деревню. К полудню во двор пришли трое плотников с инструментами. Они осмотрели повреждения, что-то обсудили между собой и принялись за работу. Звук пилы и стук топоров наполнили усадьбу.

К вечеру Кристи подала ужин — простую похлёбку и чёрный хлеб, но это была горячая еда, приготовленная на кухне, которую дочиста выскребли. Луна принесла дров и затопила камин в главном зале. Огонь оживил комнату. Я сидел у камина и листал книгу Ильзы. Попытка сконцентрироваться на внутренних потоках снова закончилась болью в висках. Я закрыл книгу. Снаружи доносился мерный стук — плотники заколачивали новые доски на крыльце.

Фолькер постучал и вошёл. Он положил на стол первый отчёт — список купленного и истраченного. Всё было аккуратно записано. Я кивнул.

— Что слышно?

— Плотники говорят, в замке барона движение. Приезжали всадники со стороны болот. Грязные, усталые. Что-то везли в повозке, накрытое брезентом. Бернт видел, как баронский сын, тот самый Нолф, выезжал сегодня с утра с пятью людьми. Ехали не к нам, а на север, вдоль края топи. Вернулись к вечеру без добычи. Злые были.

— А в деревне?

— Спокойнее. Люди видят, что работа идёт. Что хозяин в доме живёт и порядок наводит. Ждут, что скажешь про оброк.

— Оброк отменяется до следующего урожая. Скажешь им завтра.

Лицо Фолькера осветилось. Он кивнул и вышел. Я остался один. Стук топоров затих. Плотники ушли. В доме было тихо, только потрескивали дрова в камине. Усадьба оживала. Это был щит. Пока барон видел лишь нового помещика, который чинит полы и нанимает слуг, у меня было время. Время искать то, что спрятал капитан. И время готовиться к тому, что барон рано или поздно перестанет верить в эту игру.

Я потушил светильник и поднялся в спальню. Кровать была жёсткой, но чистой. За окном темнело. Где-то в той темноте, среди болот, стоял замок фон Грика. И в нём сидел человек, который боялся потерять то, что у него украли. Завтра нужно будет осмотреть поместье. Каждый сарай, каждый погреб. Найти тайник капитана. А пока — спать.

День начался со стука топоров. Восстановление поместья шло бойко. Я стоял у окна в кабинете и наблюдал, как двое плотников ловко вправляют балку над дверью сарая. Фолькер с утра уже отчитался: куплено зерно, найден подмастерье кузнеца в соседней деревне, готовый переехать к нам, если отдадим ему старую кузницу в долг. Усадьба потихоньку обретала ухоженный, жилой вид.

Планы на день были просты и методичны: начать планомерный осмотр каждой постройки. Капитан Вейс что-то спрятал здесь, на своей земле. Что-то достаточно важное, чтобы барон сломал половину полов в доме, но не нашёл.

Внезапно стук прекратился. Все замерли. Со стороны дороги донёсся чёткий, сдержанный топот копыт. Они въехали во двор, не сбавляя хода. Десять всадников в полных латах, лица скрыты опущенными забралами. Плащи цвета болотной грязи. Луки висели у их сёдел, длинные мечи — у бедра. Ни одного лишнего движения. Профессионалы. Наёмники, а не гвардейцы.

В центре этого стального клина ехал барон. Хельмут фон Грик. Невысокий, плотный, седой. Лицо — жёсткое, скуластое, с ниткой старого шрама через левую бровь.

Крестьяне не побежали и не засуетились. Они просто застыли, повернув головы к воротам. Их пальцы белели, сжимая рукояти инструментов. Ханс медленно поставил ведро с известью на землю и поднял вилы. Это было почти смешно: человек с вилами против десяти наёмников.

Я вышел на крыльцо и стоял, опираясь на Вехоход. Я смотрел, как барон спешивается. Делал он это неспешно, с достоинством, как будто выходил на бал, а не в пыльный двор, где пахло свежими опилками и страхом.

Он окинул взглядом двор: развороченный пол на крыльце, плотников, замерших на лесах, мужиков с их жалким оружием. Его взгляд скользнул по ним без интереса, как по мебели. Потом остановился на мне, и барон заговорил:

— Я Хельмут фон Грик, ваш сосед и сюзерен этих земель. Рад видеть, что имение наконец обрело хозяина.

— Должен признаться, весть о новом владельце стала для меня неожиданностью, — продолжил он, и его голос приобрёл лёгкий, но чёткий оттенок деловитости. — Капитан Вейс не упоминал о наследниках. И в судебных реестрах баронства таких записей нет. Как сосед и сюзерен, отвечающий за порядок, я обязан внести ясность. Вы, разумеется, сможете предъявить документы, подтверждающие ваши права? Скреплённые должными печатями.

Его тёмные глаза, не мигая, впились в меня. Это был не вопрос, а первое испытание. Первая проверка легитимности и силы моих позиций. Отказ или неуверенность сейчас были бы равносильны поражению.

Я молча кивнул, не спеша достал плоский кожаный футляр. Вынул из него пергамент с печатью и сургучным оттиском герба Канцелярии Верховного суда. Не делая лишних шагов, я развернул его так, чтобы текст и печати были видны.

— Документы из столицы. Подтверждены Канцелярией и переданы мне для вступления во владение, — сказал я ровно.

Я не протянул документ. Я просто держал его перед собой. Барону пришлось сделать два шага вперёд, чтобы рассмотреть. Его взгляд пробежал по тексту, надолго задержался на печати. Мышцы на его скулах напряглись.

— Всё в порядке. Печати подлинные. Приношу извинения за необходимость проверки, долг обязывает. — Он слегка склонил голову. — Мои люди, тем не менее, сообщили и о неприятном недоразумении с моим сыном Нолфом. Он молод, горяч. Излишне ревностен в заботе о наших общих границах. Нанесённый ущерб будет компенсирован. Все расходы на ремонт, разумеется, беру на себя.

Он говорил так, будто его сын просто разбил вазу, а не перерыл полы в чужом доме. И будто пять его людей не исчезли вчера на дороге, превратившись в болотное пюре.

— Весьма великодушно, — сказал я. Мой голос прозвучал глухо после его отточенных интонаций. — Но я уже всё уладил.

— Вижу, вижу, — он кивнул в сторону рабочих, которые стояли как истуканы. — Настоящий хозяин. Уже наладил дисциплину. Это похвально. В наших краях… порядок ценится превыше всего.

— Я отнимаю у вас время. Хозяйственные хлопоты. Но как сосед, я обязан проявить гостеприимство.

Он сделал паузу.

— Итак, Вейс. Я приглашаю вас отужинать со мной сегодня вечером в моём замке. Как полагается двум землевладельцам. У нас есть темы для обсуждения.

Он смотрел мне прямо в глаза, и предложение нужно было либо принимать, либо отвергать. И отказ от предложения барона в этих краях мог быть истолкован только одним способом. Охрана всё ещё не двигалась. Но напряжение в воздухе уплотнилось. Мужики во дворе понимали это. Они понимали, что если я скажу «нет», следующая команда барона может быть иной. Их жизнь сейчас висела на моем слове. И они, застывшие со своими топорами и вилами, молча смотрели на меня.

Я выдержал паузу, потом слегка наклонил голову и произнёс:

— Я ценю предложение, барон. И не откажусь.

Барон фон Грик медленно улыбнулся.

— Я пришлю эскорт.

Потом, легко, несмотря на возраст, вскочил в седло. Его стража развернулась, и отряд тем же медленным, давящим шагом выехал со двора. Топот затих. Двор ещё несколько секунд жил в полной тишине. Потом Фолькер отрывисто выдохнул. Ханс опустил вилы, и его руки дрожали. Бернт вытер лоб рукавом.

— Что будем делать, хозяин? — хрипло спросил Фолькер.

— Будем работать и искать, — сказал я, поворачиваясь к двери. — А вечером я поужинаю с бароном.

— Как думаешь? Где прятал ценности капитан? Ты должен знать.

Старик посмотрел на меня задумчивым взглядом.

— Люди барона всё обыскали. Полы, стены, подвал. Ломали всё, что можно.

Я включил внутреннее зрение. Прошёл по всем комнатам. Медленно и методично осмотрел каждый угол. Стены, пол, потолок, печи, дымоходы. Искал скрытые полости, свечение магии, любые аномалии. Ничего.

Вернулся в кабинет. Взгляд автоматически скользнул по комнате в последний раз. По книгам, по столу, по камину. Потом остановился на окне. Огромный дуб стоял у границы усадьбы. Ствол тёмный, узловатый, ветви раскинуты широко. Он стоял там, наверное, дольше, чем сам дом. И в его ветвях, на развилке двух толстых сучьев, слабо мерцало холодное пятно. Неяркое, приглушённое листвой. Точно такое же свечение, какое должно исходить от артефакта.

Я вышел во двор. Подошёл к дубу и взглянул вверх на развилку. На обычный взгляд — просто скопление веток, но внутреннее зрение показывало чёткую, компактную сферу энергии, вмурованную в самую сердцевину дерева.

Нужно было подняться. Я сбросил плащ и полез. В месте, где сук отходил от ствола, был искусственный вырез. Аккуратная прямоугольная ниша, залитая смолой. Её невозможно было заметить, если не знать, где искать. Или не видеть сквозь дерево. Из ниши я извлёк свёрток, обёрнутый в промасленную кожу. Костяная сфера, разрисованная рунами.

Капитан Вейс не стал прятать её в доме. Он использовал то, что простоит дольше любых стен. Часть пейзажа, которую никогда не станут ломать. Дерево, которое видело, как рос его отец, и, возможно, должно было видеть, как растут его дети. Теперь у меня было то, что искал барон.

Эскорт прибыл ровно в сумерки. Они стояли у ворот, не спешиваясь, безмолвные и прямые, как погребальные свечи. Трое всадников с гербами барона на плащах.

Я оставил Вехоход и длинный клинок в усадьбе. С собой — только короткий меч у бедра и нож за голенищем. И костяную сферу, ту самую, завёрнутую в промасленную кожу и спрятанную теперь под грубой рубахой, на теле, где её не станут искать при поверхностном обыске.

Дорога к замку вилась вдоль края топи. Мои спутники не произнесли ни слова за всю дорогу. Только изредка покрикивали на лошадей. Я ехал посередине. Не пленник, но и не гость.

Замок вырос из темнеющего леса внезапно. Он не стремился ввысь острыми шпилями. Он расползался вширь, приземистый, тяжёлый, с толстыми стенами, поросшими влажным мхом и плесенью. Рвы были заполнены той же чёрной болотной жижей, что и топи вокруг. Подъёмный мост уже был опущен, словно ждал только меня. Дубовые створки ворот, обитые кованым железом, стояли распахнутыми.

Внутри было холодно. Холод камня, который не прогревался даже летом. Воздух стоял неподвижный, спёртый, с лёгким оттенком плесени, ладана и чего-то сладковато-приторного. Факелы в железных раструбах на стенах горели неровно, отбрасывая пляшущие нервозные тени. Ни ковров, ни гобеленов в первом зале. Голый тёсаный камень под ногами и на стенах. Эхо шагов гулко разносилось под сводами, и каждый мой вдох отдавался в ушах приглушённым гулом.

Меня встретил слуга — высокий, с лицом цвета воска и абсолютно пустыми глазами. Он поклонился, движение было отточенным, механическим.

— Барон ожидает вас в столовой, господин Вейс. Позвольте проводить.

Он повёл меня через лабиринт коридоров. Замок внутри оказался больше, чем казался снаружи. Комнаты сменяли одна другую: зал с коллекцией старинного оружия, где каждый клинок лежал на бархате, будто священная реликвия; галерея с портретами мрачных предков, чьи глаза, написанные маслом, следили за мной с холстов; библиотека, где за решётчатыми дверями виднелись ряды толстенных фолиантов в потрёпанных переплётах. Везде царил тот же холодный мёртвый порядок. Ни пылинки. Ни признака настоящей, беспорядочной жизни. Как будто замок был не жилищем, а музейной витриной, собранной фанатичным коллекционером.

И повсюду — свечи. Чёрные, высокие, в массивных канделябрах. Они горели ровным, неестественно ярким пламенем, не коптя и не оплывая.

Столовая была большим залом с низким давящим потолком. Огромный камин, в который можно было бы заехать на телеге, пожирал целые стволы деревьев, но жар от него почти не чувствовался — будто пламя было нарисованным. Посредине стоял тяжёлый дубовый стол, накрытый белой скатертью. На нём стояли изысканные блюда: жареный павлин с распушённым хвостом, заливная рыба, груши в винном соусе. Пища пахла специями и дорогим вином. И на этом фоне бутафорского изобилия семья фон Гриков выглядела как самая дорогая и самая жуткая часть экспозиции.

Барон Хельмут восседал во главе стола. Он сменил дорожный плащ на камзол из тёмно-бордового бархата, расшитый чёрным шёлком. Его седые волосы были уложены безупречно, шрам над бровью казался ещё глубже в свете свечей. Он улыбался широкой гостеприимной улыбкой.

Справа от него сидела женщина. Изольда, его жена. Она была поразительно молода. Кожа без единой морщинки, густые каштановые волосы, собранные в сложную причёску, высокие скулы, полные губы. Она могла сойти за его дочь. Но в её глазах не было молодости. Там горел холодный, оценивающий, почти хищный интерес. Её взгляд скользнул по мне, как руки скупщика по драгоценному камню, ищущего изъян.

По левую руку от барона сидели сыновья. Их было трое. Старший, похожий на отца тёмными глазами, но без его показной мощи — что-то хилое, растерянное читалось в его осанке. Средний, более плотный, с руками мясника и туповатым сосредоточенным выражением лица. И младший — тот самый Нолф. Он сидел сгорбившись, не поднимая глаз от тарелки. Его пальцы нервно теребили край скатерти. Он боялся. Боялся меня, боялся отца, боялся этого ужина.

— Ах, наш дорогой сосед! — Барон поднялся, его голос прокатился под сводами, слишком громкий, слишком радушный. — Добро пожаловать под нашу скромную кровлю! Прошу, займите место.

Он указал на стул напротив себя, по другую сторону от Изольды. Место почётное, но устроенное так, что я оказывался в свете камина, лицом к барону и его семейству. Они все могли видеть каждую мою реакцию.

Я сел. Слуги, такие же безликие и молчаливые, как проводник, моментально наполнили кубок вином.

— Знакомьтесь, — продолжил барон, жестом представляя семью. — Моя супруга, Изольда. Мои сыновья: Герман, Конрад и Нолф, с которым вы, кажется, уже имели… удовольствие познакомиться.

Нолф вздрогнул, но не поднял глаз. Герман и Конрад кивнули с холодной вежливостью. Изольда улыбнулась. Её улыбка была совершенной и абсолютно пустой.

— Мы рады, что неудобное недоразумение с имением наконец разрешилось, — начал барон, отрезая кусок мяса. Нож скользнул по тарелке с тихим скрежетом. — Капитан Вейс… был человеком скрытным. И, увы, безответственным. Оставить земли без хозяина, крестьян без защиты — не по-дворянски. Я рад, что вы пришли навести порядок. Хотя, — он сделал паузу, запивая мясо вином, — должен признаться, ваше появление стало сюрпризом. В реестрах баронства… никаких записей о наследниках не значилось.

Я медленно отпил из кубка.

— Документы шли из столицы, — сказал я ровно. — Через Канцелярию Верховного суда. Возможно, местные реестры просто не успели обновиться. Судебная машина, знаете ли, тяжела на подъём.

— О, без сомнений! — Барон рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Бюрократия. Бич нашего времени. Тем более приятно видеть человека дела. Вы уже взялись за восстановление усадьбы. Это похвально.

— Земля должна приносить пользу, — пожал я плечами. — И людям на ней жить.

— Мудрая позиция, — кивнул барон. — Именно поэтому я хотел бы обсудить с вами… возможность. Видите ли, поместье Граничная Застава исторически вклинивается в мои охотничьи угодья. Это создаёт неудобства. Для моей челяди, для псарни… для порядка. Я готов предложить вам за него цену. Очень щедрую цену. Втрое превышающую его реальную стоимость. Вы получите значительный капитал, сможете начать новую жизнь в более… цивилизованном месте. А я обрету целостность своих владений. Всем будет лучше.

Он выложил это как самоочевидную истину. Как милость. Его глаза не отрывались от моего лица, выискивая малейший признак жадности, облегчения, слабости.

Я отломил кусок хлеба. Еда здесь была идеальной. Всё здесь было чересчур идеальным.

— Щедрое предложение, барон. Неожиданное. Мне нужно время, чтобы обдумать его. Оценить перспективы. Всё-таки я только вступил во владение.

— Разумеется, разумеется! — Барон махнул рукой, но я заметил, как тонкая сеть морщин у его глаз напряглась. Ему не понравилась отсрочка. — Обдумайте. Хотя чего тут думать? Выгода очевидна. Эти земли… они требуют постоянного, жёсткого контроля. А я, как вы видите, — он обвёл рукой зал, свою семью, — контролирую всё, что находится в пределах моей досягаемости.

В его словах прозвучала лёгкая, но недвусмысленная угроза. В воздухе повисла пауза. Её нарушила Изольда.

— Вино вам нравится, господин Вейс? — её голос был низким, мелодичным, но в нём чувствовалась стальная нить. — Оно из наших погребов. Особый сорт. Выдерживается в бочках из болотного дуба. Придаёт особый… терпкий вкус.

Она смотрела на меня, и её взгляд вдруг стал тяжелее, гуще. В нём появилось настойчивое, давящее внимание. Я почувствовал лёгкий шум в ушах, едва уловимое давление на виски. Словно кто-то начал мягко, но неумолимо сжимать мой череп в тисках из бархата и шёлка.

Ментальная атака. Грубая, прямолинейная, рассчитанная на подавление воли обычного человека. Волна внушения, призванная вызвать доверие, покорность, желание согласиться, уступить, подписать что угодно. Она была прямолинейной и мощной. Как удар дубиной по сознанию.

Я позволил ей накатиться. Позволил взгляду немного расфокусироваться, руке с кубком дрогнуть, будто от внезапной усталости. Я изобразил лёгкое смятение.

— Вино… прекрасно, — произнёс я нарочито медленно, сделав глоток. — Да, я… мне нужно обдумать предложение барона. Оно очень… заманчиво.

Изольда улыбнулась, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение охотницы, видящей, как зверь ступает в капкан. Барон тоже расслабился, откинувшись на спинку кресла. Они поверили. Поверили, что их грубый гипноз подействовал на простоватого солдафона, неожиданно ставшего помещиком.

— Конечно, обдумайте, — сказал барон, и в его голосе зазвучали победные нотки. — Завтра утром мой управляющий приедет к вам с уже подготовленными документами. Надеюсь, к тому времени разум подскажет вам единственно верное решение.

Я увидел истину, когда позволил своему внутреннему зрению на мгновение приоткрыться. В ту секунду, когда Изольда давила на мой разум, я увидел их.

Вокруг каждого из фон Гриков — барона, его жены, сыновей — клубилась чёрная, вязкая дымка. От каждого из них вглубь замка, в подземелья, тянулись тонкие, почти невидимые нити тёмной энергии. И их лица… Под маской румянца, белизны кожи и безупречных улыбок проступали пятна тлена, лёгкая, едва уловимая дряблость, будто жизнь из них не уходила естественным путём, а высасывалась, компенсируясь чем-то другим. Их «молодость» и «здоровье» были иллюзией, дорогой ширмой, которая начинала трещать по швам. Артефакт, украденный капитаном Вейсом, был не просто ключом к власти барона. Он был пробкой, затыкающей дыру в их собственной прогнившей сущности. Без него магия, их подпитывающая, давала сбой.

Они не просто чернокнижники. Они — нечто, цепляющееся за видимость жизни с помощью тёмных ритуалов. И они отчаянно боялись это потерять.

Я поднялся, слегка пошатываясь, изображая остаточное действие чар.

— Благодарю за ужин, барон. За… гостеприимство. Мне пора. Дорога неблизкая.

— Естественно, — барон тоже встал. — Но вы не вернётесь одни. Ночь в наших краях недружелюбна. Мой эскорт проводит вас до самых ворот вашей усадьбы.

У ворот усадьбы эскорт остановился. Старший всадник беззвучно указал рукой в сторону моего дома, затем развернул коня.

Они завтра пришлют управляющего с документами. Они будут ждать подписи. А я буду готовиться к тому, что последует за отказом. Я не продам эту землю. У меня есть их слабость, завёрнутая в промасленную кожу и прижатая к телу. Теперь нужно выяснить, как именно эта костяная сфера связана с их ритуалами. И как с её помощью можно развалить этот прогнивший замок и его неживых обитателей.

Я въехал во двор поместья. Окна в главном доме были тёмными, но я знал, что за ними не спят. Фолькер вышел на крыльцо, закутанный в грубый плащ. Его лицо в свете моего фонаря было серым и напряжённым.

— Вернулись, хозяин.

— Вернулся. Собирай Ханса и Бернта. И того парня, конюха, Густава. В кабинет. Сейчас.

Он кивнул и растворился в темноте. Я прошёл в дом, в кабинет. Разжёг масляную лампу. Снаружи донёсся приглушённый шорох шагов. Они вошли все вместе, притихшие, с лицами, на которых застыло ожидание приговора.

— Барон предложил купить поместье. За троекратную цену. Завтра утром приедет его управляющий за согласием.

Фолькер мотнул головой. В его глазах не было удивления, только тяжёлое понимание.

— Но он его не получит, — продолжил я. Их взгляды застыли на мне. — Потому что барону и его семье нужна не земля. И когда они поймут, что сделки не будет, они придут за этим со своими наёмниками.

— Они разнесут всё поместье, и деревне тоже достанется, — хрипло проскрипел Ханс. Он стоял, сжимая и разжимая свои рабочие узловатые руки.

— Да, — подтвердил я. — И они придут не с полудюжиной пьяных сынков. Они приведут самых лучших.

В комнате повисло молчание. Его прервал Бернт.

— Что будем делать, хозяин? Бежать?

— Бежать мне можно, — повторил я, рассекая воздух каждым словом. — Сел бы на коня и к утру был бы уже далеко. А вы останетесь здесь. И когда барон со своими мясниками вломится сюда, перероет каждый угол, выворотит каждый камень и не найдёт того, что ищет… что он подумает? Что капитан Вейс унёс свою тайну в могилу? Нет. Он подумает, что вы, те, кто жили здесь и видели всё, вы знаете. Или перепрятали. Или помогали мне. И чтобы выжать из вас эту «тайну», он начнёт с самого слабого. Со стариков. С детей. И закончит, когда в живых не останется никого, кто мог бы что-то помнить.

Густав, конюх, сглотнул так громко, что звук был слышен в тишине комнаты. Ханс смотрел на свои руки, сжимая их в кулаки, будто пытался найти в них силу, которой не было. Бернт стиснул зубы, и его скула дёрнулась.

— Они не пощадят, — проскрипел Фолькер. Это был не вопрос. Он прожил здесь слишком долго. Он видел, как исчезали те, кто задавал барону лишние вопросы. — Даже если скажем, что ничего не знаем… не поверят.

— Не поверят, — подтвердил я. — Потому что я был здесь. Потому что вы работали на меня. Этого достаточно. Вы — расходный материал в его плане. И когда главной цели нет на месте, материал пускают в переработку.

Я обвёл их взглядом. Страх в их глазах начал кристаллизоваться во что-то иное. Не в ярость — на неё у них не хватит духа. Не в отвагу — её здесь не водилось. В холодное, животное понимание тупика. Когда бежать некуда, а сдаться — значит подставить горло под нож, в самых простых существах просыпается древний, примитивный инстинкт: защищаться до конца, даже зная, что тебя раздавят.

— Мы будем готовиться, — сказал я, и это прозвучало как скрежет камня. — Не к победе. К тому, чтобы сделать эту деревню не лёгкой добычей, а куском, который сломает барону несколько зубов.

Я посмотрел на каждого из них.

— Фолькер, ты отвечаешь за деревню. Сейчас же, тихо, подними всех. Женщин, детей, стариков — всех, кто не хочет драться. Отправь их в старую каменоломню в лесу. Туда, где раньше добывали известняк. Берите еду, воду, тёплые вещи. Чтобы к рассвету в деревне не осталось ни души.

Он кивнул, лицо его стало резким, потерявшим следы старости.

— Ханс, Бернт. Вы берёте всех, кто может держать вилы, топор или лук. Всех. Не нужно героев. Нужны руки и готовность биться за свою шкуру. Вы будете оборонять периметр поместья. Ров у нас есть старый, почти засыпанный. Его нужно углубить, хоть на пару локтей. Частокол гнилой, но его можно усилить кольями. Чтобы было за что зацепиться. Чтобы каждый подступ к дому был простреливаем. Понятно?

— Понятно, — отозвался Бернт. Ханс только кивнул, его челюсти напряглись.

— Густав, — я повернулся к тощему конюху. — Твоя задача — лошади. Мою и тех двух рабочих кобыл, что есть, отведёшь в ту же каменоломню, спрячешь. Потом возвращаешься сюда. Ты будешь связным между деревней, обороной и мной. Быстрым и тихим. Сможешь?

Парень выпрямился, стараясь казаться выше.

— Смогу, хозяин.

— Хорошо. За работу. У нас есть ночь. И, может быть, пол-утра.

Они вышли, растворяясь в ночи, и скоро снаружи, нарушая неестественную тишину, послышались приглушённые голоса, скрип телег, сдержанная суета. Я остался один. В тишине кабинета я достал костяную сферу, вынутую из дуба. Руны на её поверхности не светились, но под пальцами чувствовалась едва уловимая вибрация, словно внутри заперт далёкий, глухой гул.

Я спрятал сферу обратно в кожаную суму, закрепив её у себя на поясе. Потом принялся готовиться. Проверил тетиву лука, наточил клинок короткого меча, уложил в поясную сумку всё, что могло пригодиться: кремень, кресало, обрывки бинтов из грубого полотна, флакон с остатками зелья восстановления. Вехоход стоял прислонённым к стене, немой и надёжный.

К рассвету суета затихла. Я вышел во двор. Картина была иной. Деревня внизу, у подножия холма, казалась вымершей. Ни дыма из труб, ни движения. Старый ров, опоясывающий усадьбу, был расчищен и углублён. За ним вырос низкий, но плотный вал из земли и хвороста. Частокол укрепили косо вбитыми кольями, превратив его в колючую, неприветливую изгородь. На валу, за грудками мешков с песком и землёй, замерли фигуры. Человек двадцать, не больше. Мужики с топорами и парой самодельных луков.

Фолькер подошёл ко мне, его одежда была в грязи, под глазами — тёмные круги.

— Деревня пуста. Все в каменоломне. Здесь остались только те, кто решил драться. Полтора десятка. Остальные… не смогли.

— Прекрасно, — сказал я. — Иди к ним. Ты знаешь каждую тропку, каждую лазейку. Если прорвутся здесь, отведи людей через заросли к каменоломне. Драться до последнего нет смысла.

Фолькер кивнул и растворился в предрассветной мгле. Тишина, навалившаяся после его ухода, была недолгой. Её разрезал торопливый топот одиноких ног по утоптанной земле тропы.

— Кто там? — прохрипел Бернт с ворот, сжимая древко рогатины.

Я был уже в движении. Выскользнул в щель частокола. Фигура в поношенной кольчуге с гербом фон Грика, спотыкаясь и задыхаясь, бежала прямо ко двору. Я не стал задавать вопросов. Шаг вперёд, короткий замах — и рукоять короткого меча обрушилась на висок беглеца. Он рухнул без звука. Один из стражников барона. Но где остальные?

— Тащите внутрь, — бросил я Бернту и Хансу.

Когда мы окатили его ледяной водой, он застонал и, придя в себя, уставился на нас глазами, полными животного страха.

— Не бейте… Я не враг… Сбежал от них… — выдохнул он, давясь словами.

— От кого? Почему? — спросил я, не приближаясь.

— Карл… меня зовут Карл. Солдат из отряда наёмников барона. Я давно знал, что он чернокнижник. Но только сегодня решился сбежать. Стоял в карауле, слышал их разговор — барона с женой. — Он глотнул воды из ковша, слова полились быстрее, обретая чёткость ужаса. — Говорили, что нужно готовить новое жертвоприношение. Что… что как только вы, господин Вейс, завтра получите деньги за поместье и подпишете бумаги, вас по дороге встретит наш отряд и убьёт.

Он замолчал, переводя дух, в глазах стояли отвращение и давно копившийся ужас.

— Я человек верующий. Решил вас предупредить, а самому — сбежать. Хотел добраться до инквизиции, доложить святой церкви. Барон, его жена, все трое сыновей… они веками продлевают себе жизнь жертвоприношениями. — Он посмотрел прямо на меня, и голос его стал хриплым, исповедальным. — Я был в том отряде. Когда взяли капитана Вейса и всю его семью. Мы ворвались сюда, в эту усадьбу, глубокой ночью. Капитана, его жену и детей схватили в постелях. Барон был с нами. Он кричал капитану, чтобы тот отдал артефакт. Капитан молчал. Тогда барон приказал убить его жену. Вейс плюнул барону в лицо и крикнул, что сферу не найдут никогда. Потом… потом барон выхватил кинжал у одного из наших и перерезал капитану горло. Затем убил детей и приказал бросить тела в болото. Мы потом искали сферу три дня. Ломали полы, стены, перерыли весь двор. Не нашли. — Карл сглотнул, его пальцы вцепились в край своей рубахи. — Барон уехал ни с чем. Я слышал, как он кричал на Изольду, что без сферы ритуал не работает, что подпитка скоро закончится. Поэтому они так отчаянно искали её все эти месяцы. И поэтому, когда появились вы… вы, наследник, вы — их последняя надежда. Они уверены, что капитан мог оставить подсказку именно родственнику. Или что вы найдёте сферу сами, просто копаясь в наследстве. Они хотят купить поместье, чтобы спокойно перерыть здесь каждую пядь земли.