Бесплатный фрагмент - Колоски

Предисловие

Эта история основана на реальных событиях так же дополнена художественным вымыслом в деталях для более объёмной картины. Основные вехи и события достоверные…

Главные героини: три женщины из трех поколений одной семьи на долю которых выпали страшные и трудные испытания начиная с голодных тридцатых годов прошлого столетия и протянулись до более спокойных послевоенных времён, наложив отпечаток на всю оставшуюся жизнь каждой из них…

Эту историю я слышала из первых уст своей дальней родственницы, она была одной из главных героинь, самой младшей из троих и родилась в тюрьме накануне Великой Отечественной войны…

Да, тема не из лёгких. Но это история одной семьи, которую я лично знала. Однако жили люди по разному. Кто-то не голодал. А кому-то крепко досталось…

Глава первая

Голод

— Томочка, родненькая, подай водички! — прошептала мать пересохшими и потрескавшимися до крови губами.

Она металась от сильного жара уже несколько дней, порой теряя сознание. Подушка была мокрая от пота и тихих слез, которые Евдокия роняла на подушку, когда приходила в себя и оглядывала своих чумазых, голодных детей мал мала меньше, сидящих рядом с больной матерью и глядящих на нее огромными на все лицо глазами.

Детей в семье было пятеро. Самой старшей из них была Тамара: рослая и очень худая от постоянного недоедания девочка-подросток четырнадцати лет. Младшему Ване всего два годика. Отца забрали и увезли в неизвестном направлении посчитав его кулаком, так как в их небогатом хозяйстве была старая коровенка, телёнок, двое поросят и с десяток кур. Скотину отобрали, оставив женщину с пятью детьми ни с чем.

Дуся кинулась защищать мужа, ей пригрозили, мол сиди тихо, если не хочешь, чтоб дети совсем сиротами остались.

Когда забирали и выводили со двора животину Дуся, обняв детей в хате плакала тихо причитая:

— Ооооой, родненькие мои… Да что ж мы теперь делать-то будеееем… Как же мне вас прокормить и чем?!… Эх, ироды, чтоб вам пусто былооо!…

Дети тоже шмыгали носами видя плачущую мать. Только Тамара держалась стойко. «Какой смысл голосить и лить слезы…» — думала она.

Отца забрали в конце лета. В ту же пору пришло время копать картошку и собирать все, что выросло на огороде. Но и это все отняли после сбора урожая, оставив жалкие несколько ведер картошки, ведро свеклы, ведро морковки и немного лука на большую семью на всю зиму.

Дуся уже не плакала. Она кинулась в колхоз работать, чтобы хоть чем-то прокормить детей. Благо ее дядька, Григорий Васильевич, работал на ферме заведующим. Он ее и взял, зная, что та осталась с кучей детей одна-одинешенька без пропитания.

— Только ты, Евдокия, даже не вздумай воровать! Ты на карандашике, имей ввиду! Нагрянут, обыщут и если что найдут, не спасешься! Тогда совсем кронты, поняла? Знаешь же закон о трех колосках и какие сроки дают за расхищение государственной собственности? — сказал шепотом Григорий Васильевич. — Трудодни буду начислять как положено! Я из-за тебя на сделки с совестью не пойду, имей ввиду!

Евдокия кивнула поспешно.

— Конечно! Конечно! Дядь Гриш! Буду работать как все, на большее не рассчитываю и не прошу… — сказала она. — Мне лишь бы хоть что-то! Дети дома, кормить нечем!

— Да знаю я! Не ной! — в сердцах отмахнулся Григорий Васильевич и отвернулся, чтоб Дуся не видела его волнение.

Тяжело работала Дуся: руками доили, на руках таскали тяжести. Нормы большие ставили, выполнить почти невозможно. И Дусе хороших коров дядька не давал, чтоб не обвинили в кумовстве и не выгнали с работы. Но кое-как семья зиму перезимовали, а тут весна и лето, пережили потихоньку, хоть и голодно было.

Когда мать на работу вышла, вся детвора на старшей Тамаре осталась. Она им и нянька и воспитатель. Строгая Тамара была, к детям относилась безжалостно, могла и отшлепать и отругать. Зато младшие братья и сестры Тамару слушались безоговорочно и во всем помогали чем могли.

А следующей зимой Дуся тяжело заболела воспалением легких. Перемерзла на сквозняках в рваной фуфаечке. Совсем трудно стало. Еды дома нет, запасов никаких. Дядька Гриша по ночам приезжал совсем понемножку пшеницы привозил от своей семьи отрывал. До весны кое-как дотянули. Весной-то все равно жить полегче, хоть огород и пустой, семян никаких не осталось. Детвора всю траву подчистую, как гусята выщипывала, не успевала отрасти. Почки с деревьев объедали. Лебеда взошла, из нее лепешки пекли на сухой сковородке. Тем и питались…

Евдокия совсем слабая стала, еле ходила, от ветра шаталась.

— Мама, я пойду работать. — сказала Тамара.

— Куда? Ты ж еще совсем дите. — сказала Дуся.

— Ничего не дите! Я б и раньше пошла, да с малышнёй некому было сидеть и ты не вставала. А так-то я уже взрослая. Вполне работать смогу на току. Там даже и помладше меня ребята работают, лопатами зерно кидают, а я чем хуже? — решительно заявила Тамара. — А ты пока совсем не выздоровеешь дома будешь с детьми. А дальше видно будет…

— Действительно выросла. — слабо улыбнулась Дуся. — Надо ж как по взрослому рассуждает…

На том и порешили…

Работала Тамара наравне со взрослыми, крепкой девкой была, шустрой, несмотря на то, что худущая, одни кости торчали.

А примерно к шестнадцати годам и вовсе расцветать стала, в красавицу превращаться: глаза большие, выразительные, брови тонкие, дугой изгибаются.

— Ох, девка! Смотри! Построже будь с мальчишкам! — стала переживать за дочь Евдокия.

— Ой! Мам! Какие там мальчишки? Тут хоть бы с голоду не опу хнуть и ноги не прот януть! — отмахивалась Тамара.

Евдокия грустно покачала головой на слова дочери…

— Эх! Ни детства у вас толком не было, ни молодости… — сказала она.

Тамара действительно строгой была, уж в кого такой уродилась непонятно, а может время так воспитало. Строгой и жалостливой. Целый день не видит своих родных, придет домой, а они на нее глазенками голодными смотрят, только словами кушать не просят, потому что знают, что нечего есть, проси не проси… Смотрит Тамара и сердце кро вью обливается, сил нет…

И тут сообразила она, почему на току все работают в резиновых сапогах, больших не по размеру. Нашли они с матерью отцовские старые сапоги резиновые, чуть ли не сорок пятого размера с высокими голенищами. Тамара на току лопатой зерно кидает, а оно хочешь не хочешь в сапоги засыпается. Идет домой тяжело, зерно ноги бьет, но ничего, она терпит изо всех сил, даже вида не показывает. До дома дойдёт и из каждого сапога зерна не меньше чем по двести-триста грамм высыпает. Мать каменными жерновами смелет зерна в грубую муку, теста серого заведет на водичке, лебеды побольше нарежет и лепешек напечет. Вкусные! Детвора лопает, аж за ушами трещит! Какой-никакой а хлеб. Всё ж сытнее, чем голая трава.

Ожили маленько дети, даже щеки чуть зарозовели.

И мать вроде отошла от тяжелой болезни, осталось ей окрепнуть и сил набраться…

Тамара совсем осмелела. Заведующий током был добрый дядька Иван. Его так все и называли, забывая про отчество. Хотя он был Иван Петрович. Он прекрасно знал про каждую семью в небольшой деревне. И знал этих всех худющих мальчишек и девчонок. Знал, что не от хорошей жизни, не успев повзрослеть, пришли на ток, на тяжёлую работу и работали наравне со взрослыми, а иной раз даже лучше. Поэтому закрывал глаза и на сапоги и на выгоревшие родительские рабочие куртки с большими карманами, которые порой раздувались от зерна.

«Если и это отобрать, ослабеют сами от голода и домашним совсем есть нечего будет.» — думал дядька Иван. — «А если не эта малышня, кто тогда на току работать будет?»

Глава вторая

Решили рискнуть…

— Доча, бросай ты этот ток от греха подальше! — говорила Дуся Тамаре. — Я очапалась, теперь мне можно на работу, а ты дома с детьми посиди.

— Сейчас уборка, мам! — глаза Тамары горели. — Давай я хоть уборочное время доработаю! Пшенички чуть натаскаю, будет небольшой запас, пока ты что-то заработаешь…

Тамара уже и в сапоги побольше сыпала и в карманах отцовской куртки носила. Получалось столько, что даже не на один раз хватало муки намолоть и лепешек напечь. Евдокия тем не менее старалась расходовать экономно, чтоб на черный день в доме хоть что-то было, а не шаром покати… Страшно без запасов жить, ой как страшно!…

Братики и сестрички ожили, весёленькие стали. Тамара с работы придёт, а они льнут к ней, как зайчата, наперебой рассказывают, кто-кого во дворе в догонялки победил.

И Тамаре радостно на душе становится. Не зря она рискует получается, не пухнут родные с голода… Только у матери сердце не на месте.

— Ох, Томочка! Душа каждый раз болит, пока тебя дома дождусь! — вздыхала Дуся. — Такие страшные времена! Людей и за меньшее сажают, знаешь же про три колоска…

— Знаю! Не боись, мамуль! — Тамара обнимала мать за шею. — Что со мной будет? Это они взрослых ловят, а на нас внимание обращают!

— Ой, Томочка! Думаешь им разница есть кого ловить и кого сажать? — вздыхала Дуся. — Боюсь, что попадёшься, доченька! Ой, как боюсь!

— Мам, все будет хорошо! Я не наглею! Видела бы ты, сколько другие несут и ничего! Стёпка вон иной раз штаны верёвкой потуже подвязывает, майку в штаны и ещё в майку насыпает зерна, столько, что как будто пузатый становится! Сверху рубаху широкую накинет и незаметно. А тогда идёт, весь потный, красный! Умора! Зерно-то колется! — Тамара не могла сдержать улыбку.

— Ох, ребятня! Все-то вам игрушки! Но тут дело серьёзное! Осторожней будьте, родненькие! — Дуся прижала к себе дочку. — У Стёпки-то ещё хуже дела, чем у нас: в живых только старенькая бабушка осталась и семеро младшеньких… Вот и старается родных прокормить. Если не он, то не выживут дети, молодец Стёпа.

— Нам повезло. — улыбается Тамара. — У нас дядька Иван хороший, добрый. Он все видит и знает, но ни за что нас не сдаст!

Евдокия грустно покачала головой.

— Как прижмут посильнее, так и сдаст… — сказала она.

— Что ты?! Дядька Иван не такой! Он свой в доску! Как батька нам! — воскликнула Тома возмущённо.

— Эх, доченька! Может он и хороший, кто ж спорит, только как раз хорошим больше всего и достается! И не каждый может выдержать, когда к горлу н ож приставят, вот в чём дело! — сказала Дуся.

Тамара этого понимать не хотела, как это «невозможно выдержать», бери и держи, делов-то!

Евдокия видела, что дочка совсем не в неё: упрямая и даже где-то жёсткая. Таким ещё сложнее в этой жизни живётся. Таких больше судьба бьёт… И как сберечь-уберечь от тяжёлых испытаний то, что для матери дороже своей собственной жизни?

Материнское сердце всегда чувствует приближающуюся беду.

— Дочь, не ходи сегодня на работу! — ни с того ни сего утром стала уговаривать Дуся Тамару.

— Мам! Да ты что? — округлила глаза та. — Мне ж прогул поставят! Да и сегодня вроде даже дядьки Ивана не будет. Он вчера говорил, что его вызывают в район.

— Ну вот, тем более не ходи! Кто тебе прогул поставит, если начальства не будет? Скажись больной потом. Ничего, переживут один день без тебя. — уговаривала Дуся.

— Так у дядьки Ивана заместитель есть! Он вредную Надьку всегда вместо себя замом назначает. — сказала Тамара. — Она и влепит прогул! Кто ж за меня будет мою норму зерна кидать? Не смогут ребята, свою да тяжело сделать, а тут ещё за кого-то! Нет, мам! Даже не уговаривай! Пойду и всё!

И чтоб больше мать не слушать накинула отцовскую куртку, сунула ноги в сапоги, кусок лепешки в карман и побежала побыстрее на ходу завязывая косынку.

На току уже ребята собрались. Работа кипит. Машины зерно подвозят, только успевай кидай.

— Ты что, проспала? — встретил Тамару улыбкой разбитной Степка. — Как успеешь дневную норму выполнить?

— Нет! Это вы ранние птахи! — ответила она улыбнувшись в ответ. — Я всё успею! Еще и вас обгоню!

И за лопату руками не по детски огрубевшими, с толстыми мозолями. Никто не жаловался на боль в спине, на усталость и колючую пыль, которой приходилось день напролет дышать. Короткий перерыв и дальше лопатами махать до самой темноты.

Во время короткого перерыва Стёпа подошёл к Тамаре и шепнул:

— Начальства нету сегодня, я хочу рискнуть, в наволочку зерна набрать. — он достал из кармана уголок застиранной ткани.

— Ты что?! — округлила глаза Тамара. — А если поймают?

— Да кто поймает-то? — отмахнулся Стёпка. — Мы почти до полуночи работаем, все уже спят! Я и хотел сегодня задержаться, будто план хочу перевыполнить, а потом окольными путями домой пойду, через выгон.

Глаза у Тамары загорелись: ого, сколько можно за раз домой зерна принести! От пуза родных накормить и не трястись над каждым зёрнышком!

— Я с тобой! — шепнула Тамара.

— Уверена? — спросил Стёпа.

— Конечно! — ответила Тома.

— А ты что, тоже наволочку взяла? — спросил Стёпа.

— Нет! Я не догадалась. Я в куртку насыплю и на узлы её завяжу. Она ж большая у меня, много поместится, ведро точно! — сообразила Тамара.

— Ночи уже холодные, замёрзнешь, пока до дома дойдёшь… — с сомнением покачал головой Стёпа. — Заболеешь ещё.

— Не заболею! Я не буду идти, бежать буду! — улыбнулась Тамара.

— О чём это вы тут секретничаете? — спросила любопытная Надя, которую дядька Иван оставил вместо себя замом.

— О том, что тебя солнышко любит! — улыбнулась Тамара.

— Ты хочешь сказать, что я конопатая? — нахмурилась Надя.

— Не, не конопатая! Рыжая-бесстыжая! — по доброму рассмеялся Стёпа.

— Да ну вас! — обиделась Надя.

— Да не обижайся! — снова улыбнулась Тамара. — Мы вот думаем, приедет сегодня дядька Иван или нет?

— А чего тут думать? — спросила Надя. — Он же сразу сказал, что не приедет, что сначала к начальству, а потом к родственникам пойдёт, у них переночует и завтра уже домой.

Тамара и Стёпа переглянулись.

— А вы что? Пораньше сбежать с работы хотите? — предположила Надя. — Имейте ввиду, я буду здесь до поздна! Если надумаете сбежать, я в табеле отмечу!

— Ой, какая ты ябеда! — сказал Стёпа.

— Я не ябеда! На меня дядька Иван рассчитывает, я не могу его подвести! — важно надула щёки Надя.

— Ой! Ой! Ой! — сказала Стёпа.

— Да мы и не собирались! — сказала Тамара. — Мы наоборот хотели задержаться! Не успеваем норму выполнить, об этом и говорили. Так что мы не то что пораньше, наоборот ещё и задержимся и перевыполним!

— Ну вы шевелитесь! — сказала Надя. — Я из-за вас тут до полуночи сидеть не буду!

— И не надо! — сказал Стёпа. — Завтра придёт дядька Иван и всё сам увидит!

Надя пожала плечами и пошла работать.

А Тамара со Стёпой ещё раз переглянулись и тоже взялись за лопаты и кидали зерно до самой поздней ночи…

Глава третья

Облава

— Значит вы, гражданин Иван Петрович, утверждаете, что у вас, на вверенном вам току никто не ворует? — постучал по деревянному столу огрызком карандаша грузный нквдэшник с суровым выражением лица.

— Н..нет… — заикнувшись и оглянувшись на стоящего рядом еще одного нквдэшника с каменным выражением лица ответил дядька Иван.

— Хм… — откинулся на спинку стула сидящий за столом нквдэшник и потряс в воздухе исписанным листком бумаги. — А вот у нас другие сведения. Вот пофамильный список, кто, когда и сколько… И лучше вам, гражданин, оказать помощь следствию, а не покрывать расхитителей социалистической собственности!

— Т…т…так я не покрываю… — испуганно сказал Иван Петрович и нервно сглотнул слюну. — Я просто не знаю…

— Не знаете?! — гневно переспросил нквдэшник. — Или забыли?! Или не хотите говорить?!

— Н…н…не знаю, товарищи! — испуганно сказал Иван Петрович ёрзая на табуретке. — Честно! Честно!

— Ну какой же вы после этого руководитель? — усмехнулся нквдэшник.

— А мне кажется, что гражданин вводит следствие в заблуждение. — пробасил стоящий рядом нквдэшник с каменным лицом.

— Я полностью согласен. — сказал сидящий за столом. — Давай-ка, поработай с ним, чтоб гражданин более сговорчивым стал.

Второй нквдэшник коротко кивнул и широко размахнулся увесистым кул аком направленным в лицо Ивану Петровичу. Тот инстинктивно закрылся руками и закричал:

— Не надо! Не надо! Я всё, всё расскажу!

— Ну вот! Это совсем другое дело! А то не знаю, не помню, не видел! — сказал ухмыльнувшись нквдэшник подсовывая Ивану Петровичу лист бумаги и ручку. — Вы уважаемый чуть сами сейчас не попали в этот список! Вы-то сами, надеюсь, не воруете?

Иван Петрович замотал головой и стал торопливо писать.

— Ну это мы сегодня проверим. — сказал первый нквдэшник и сделал знак глазами второму.

Иван Петрович перестал писать и уставился на нквдэшника широко открытыми глазами полными испуга.

— Пишите, пишите, гражданин! — сказал тот ухмыльнувшись. — Не отвлекайтесь!

****

Ближе к ночи, в сторону деревни, с поимённым списком, верхом на лошадях, выехал небольшой, воор ужённый отряд, который при въезде разделился: несколько человек поехали в сторону тока, а остальные в деревню, в том числе и к дому Ивана Петровича, чтобы устроить там тщательный обыск.

*****

Стемнело.

Территорию тока освещал одинокий фонарь с желтым тусклым светом. Тамара и Степа дождались пока все уйдут. Но на току есть сторож, старенький дед Кузьмич, который, несмотря на почтенный возраст со всей ответственностью относился к своей работе. И поэтому обходил территорию тока по несколько раз за ночь и следил, когда все уходили.

Вот и сейчас он стоял поодаль и наблюдал, когда молодёжь уйдёт домой. Степка откинул лопату в сторону, отряхнулся и тихо сказал Тамаре:

— Пойдём, позже придём…

Та отставила лопату в сторону и отряхнулась. Они обернулись на деда Кузьмича и одновременно крикнули:

— До свидания, дед! До завтра!

— Давайте, ребятки, давайте! До завтра! — ответил Кузьмич, махнув рукой и отвернувшись побрёл в свою сторожевую будку.

— Пойдём, немножко отойдём и вернёмся. — тихо сказал Стёпа. — Зайдём с другой стороны, с той, куда свет от фонаря не достаёт.

Тамара кивнула.

Они обошли ток и зашли с дальней, самой тёмной стороны. Ток они знали, как свои пять пальцев…

— Надо ползком. — шепнул Степа.

Они по пластунски, счесывая локти и колени, доползли до ближайшей кучи и стали быстро нагребать зерно: Степа в наволочку, а Тома, разложив куртку нагребала прям на неё.

— Ну всё, хватит! — шепнул Степа. — А то тяжело будет тащить.

Тамара кивнула, товарищ прав: идти далеко, а надо добежать до дома как можно быстрее, чтоб не попасться, вдруг караул на пути встретится. Она ловко связала углы куртки и они отползли за территорию тока в густую, тёмную ночь…

— Всё! Здесь нас точно не видно! — сказал Стёпа. — Пошли быстрее по домам.

И они, закинули как по команде за спину украденное зерно торопливо направились в сторону дома через выгон.

Как на беду из-за туч выглянула полная луна, освещая своим бледным светом всё вокруг.

— Мы тут как на ладони. — тихо сказала Тамара. — Давай дойдём до оврага.

— Это ж большой крюк. — возразил Стёпа.

— Ну и что? — сказала Тамара. — С оврага и домой сподручнее заходить через огороды. Мы ж по улице не пойдём?

— Да почему? — снова возразил Стёпа. — Все спят давно! Уж полночь скорее всего наступила.

— Степа! Какой ты не осторожный! — начала спорить Тамара. — Ты как хочешь, а я по оврагу пойду!

— Нет! Пойдем так вместе! Так быстрее! — Степа, потеряв осторожность стал спорить и разговаривать в полный голос.

— Тише! — зашипела на него Тамара. — Нас могут услышать!

— Да кто тут нас услышит? Суслики? — Степа расхрабрился и стал смеяться. — Какая ты трусиха оказывается! А я не знал!

— Да ну тебя! Отстань! — сказала тихо Тамара и отвернувшись пошла в сторону оврага. — Ты делай как хочешь, а я так пойду!

Трое всадников прислушивались к звукам ночи.

— Слышите? — тихо спросил один из них.

— Да! Разговаривает кто-то на выгоне. — так же тихо ответил второй.

А третий сделал знак рукой: « За мной!»

Вдруг Стёпа и Тамара услышали недалеко стук лошадиных копыт и окрики:

— Стоять! Стоять на месте! Это приказ!

Степа и Тамара, выронив уклунки с зерном со всех ног пустились наутёк. Но Стёпа бегал гораздо быстрее. Он, стал петлять как заяц и сиганув за куст, упал и быстро, по пластунски стал отползать в сторону оврага. Тамара побежала в другую сторону, но она всё равно бежала медленнее и не догадалась сделать так как Стёпа.

Всадники её настигли быстро, схватив за шиворот вернули к выброшенному зерну.

Стёпу искали долго, но так и не нашли.

А тот уполз на далёкое расстояние, до самого оврага. Оборачиваясь коротко, он видел, что схватили Тамару. Низко пригнувшись, он быстро побежал по самому дну оврага и вскоре выбежал к огороду Томы.

Прислушавшись, он услышал в деревне шум: кто-то стучал в окна, двери, испуганные крики, разговоры.

На секунду Стёпа растерялся: что делать?

Но потом, пригнувшись, тихо подбежал к дому Тамары и поскрёбся в окно.

Евдокия не спала, сидя возле окошка и вглядываясь в темноту ночи. Томочки всё нет и нет… Сердце сжимало тяжёлое предчувствие неминуемой беды…

От тихого шороха возле окна Дуся вздрогнула и кинулась открывать. За окном стоял испуганный, взъерошенный, весь исцарапанный Стёпа.

— Тёть Дусь, Тамару схватили! В деревне облава. Спрячьте зерно! — торопливо прошептал Степа и пригнувшись побежал в сторону огорода.

Дуся сдавленно вскрикнула, закрыв рот ладошкой, оглядела своих детей полными от слёз глазами и кинулась к сундуку. Там, на самом дне, под выгоревшими вещами, лежали бережно свёрнутые холщовые мешочки с зерном. Немного. Всего с десяток штучек, меньше десяти килограмм. Тот самый запас на чёрный день, который удалось сэкономить Дусе, добавляя побольше лебеды в лепёшки. Она заметалась по дому. В приоткрытое окно она услышала шум разбуженной деревни.

«Уже близко…» — подумала она и открыв печку закинула мешочки в самый дальний угол и загребла их давно остывшими углями.

Глава четвертая

Арест

Степа осторожно подполз к своему дому и прислушался. В доме было тихо. Он согнувшись аккуратно заглянул в окно и ничего подозрительного не увидев тихонько постучал.

Подслеповатая бабушка тут же открыла окошко выглянув спросила:

— Кто тут?

— Ба! Это я! — тихо сказал Степа. — Ба, зерно спрячь, в деревне облава!

— Ай-яй! — тихо прошептала бабушка и растерянно захромала по хате.

На улице послышались шаги, приближающиеся к их дому. Степа пригнувшись, метнулся в огород и отбежав подальше затаился в кустах.

Скрипнула калитка.

«Хоть бы успела…» — подумал Степа.

Но бабушка не успела, старенькая была. Растерявшись, она только и сообразила засунуть мешочки с зерном себе под перину.

Во дворе послышались голоса, стук в дверь и мужской строгий голос требовательно приказал:

— Открывайте, милиция!

Степа сидел в кустах, неподалеку от дома и в открытое окно ему было все слышно, как проснулась и захныкала детвора, как не обращая на это внимания, требовали у бабушки ответа, где такой-то Степан…

— Не знаю, касатики! — отвечала бабушка. — Дело молодое, загулял небось…

— Загулял, говоришь? — хмыкнул милиционер — Ну что ж, мы тогда его тут и подождём! А пока дом обыщем!

— Да что у нас искать? Искать-то нечего! Мы люди бедные! Дети вон, семеро по лавкам с голоду пухнут! — говорила бабушка жалостливо. — Вы бы шли, родненькие! У нас вы только время зря потеряете!

— Ты, бабка, лучше помолчи! — строго сказал молодой милиционер.

— Молчу, молчу, касатик… — сказала бабушка.

В доме загремела посуда, захлопали дверцы кухонного шкафчика, сундука, табуретки…

А потом:

— А это что такое?! — спросил строгий голос.

Бабушка молчала.

— Отвечай, старая, когда тебя спрашивают! — требовали ответа у бабушки.

Но она как воды в рот набрала.

Послышались глухие удары, крики и плачь детей.

— Признавайся, быстро! — требовали милиционеры. — Откуда у вас зерно?!

Бабушка в ответ ни слова.

— Ну ясно же, что это Степан наворовал с тока. — сказал один из милиционеров.

Тут запричитала бабушка:

— Родненькие, мы голодаем! Деточек вон семеро по лавкам! Сиротки круглые! Если б не Степа, мы б все у мерли! Смилуйтесь, родненькие! И не крал он, в карманы случайно насыпалось, а я сберегла на чёрный день…

— Степан ваш вор! Расхититель социалистической собственности! И он будет наказан по всей строгости, ясно! И нечего нам тут на жалость давить! — закричал милиционер. — А то и ты пойдёшь, как соучастница!

— Мне все равно куда идти, я свой век отжила! — плакала бабушка. — Деточек пожалейте! Смилуйтесь, родимые!

Зерно изъяли, одного оставили в засаде и пошли дальше по деревне обыскивать и арестовывать.

— Не дождетесь! — тихо сказал Степа и развернувшись скрылся в ночи.

Дошли до дома Евдокии, всё перерыли вверх дном, но ничего не нашли. До дальнего угла печи, куда она закинула зерно, просто так не долезть, надо в печь залазить, а это значит, что надо измазаться в золе. А может просто не догадались, там поискать. Евдокия все время сидела на кровати, обняв детей и молчала. За дочку она спрашивать боялась, чтобы не накликать беды ни на её, ни на свою голову.

****

Тамару арестовали, отвезли в район и повели на допрос, прихватив изъятое у неё при задержании зерно.

— Твоё? — спросил строгий следователь указывая на уклунки с зерном.

— Моё. — ответила Тамара.

— Все твоё? — прищурился следователь.

— Всё. — ответила Тамара.

— Врёшь! С тобой еще кто-то был! Признавайся, кто? — требовал следователь. — Наши сотрудники слышали, как ты с кем-то переговаривалась на выгоне.

— Никого не было. Я одна шла. — отвечала Тамара. — Им послышалось.

— Ишь ты какая, послышалось! Не могло им послышаться! Ты лучше признавайся по хорошему! — строго сказал следователь. — Или ты думаешь, если ты девчонка с тобой тут церемониться кто-то будет? Ко всем ворам у нас отношение строгое!

Тамара упрямо молчала.

Следователь встал и заходил вокруг Тамары.

— А хочешь я позову нашего самого злого дознавателя? Он тут от мужиков под два метра ростом добивается признания за две минуты! А на тебя, тощую девчонку, ему и трех секунд хватит! — припугнул следователь. — Лучше мне признайся, с кем зерно воровала?!

— Одна. — упрямо ответила Тамара.

— А ты знаешь, что тебе за это грозит расс трел? Знаешь?! — предпринял последнюю попытку следователь. — И если ты окажешь содействие следствию, то тебе его заменят на десять лет тюрьмы! Ты жить хочешь?

Тамара упрямо молчала.

— Говори! — изо всей силы стукнул кулаком по столу следователь.

— Я одна воровала. Зерно все мое. — снова повторила Тамара.

— Ну что ж! Добровольно ты не хочешь говорить, значит придётся заставить! — сказал следователь и открыв дверь приказал дежурному позвать второго следователя.

У Тамары выбивали признания несколько дней. Но та так и стояла на своём: одна воровала, зерно моё, всё!

— Ты посмотри, какая упрямая! — разговаривали между собой следователи. — Может расс трелять её?

Тамаре повезло, ее оставили в живых, осудив на десять лет колонии без права переписки. И отправили далеко от родного дома вместе с другими осужденными.

Следующие десять лет своей жизни Тамара провела в тюрьме…

*****

А Стёпа решил податься в город. Назвался другим именем. Примкнул к таким же обездоленным подросткам и они обворовывали товарняки. Несколько раз в месяц, по ночам, он приходил в родной дом и приносил еду для своих родных, тем самым не давая им у мереть от голода…

Глава пятая

Тюрма

Ехала Тамара долго. В чем была, в том ее и отправили, даже отцовскую рабочую куртку вместе с зерном забрали как вещественные доказательства. Днём еще ничего, а ночью перемерзала страшно, простыла, почти не ела ничего. Как до места доехала, точно и не помнит.

Тюремный врач, осмотрев прибывшую, покачал головой:

— Тощая, слабая, еще и с таким жаром. Похоже зря везли… Если выкарабкается, будет чудо.

Дал лекарства и отправил в камеру…

Благо сокамерницы женщины были понятливые, заботились как могли о новенькой. Многие из них были постарше и так же как и Тамара, попали в тюрьму не потому что были преступницами, а потому что просто пытались выжить и прокормить семью.

И Тамара выжила, стараниями заботливых, участливых женщин.

Злые и грубые были надзирательницы, которые следили за каждым шагом арестанток. А еще на вышках стояли мужчины -надзиратели, они так же сопровождали женщин, если надо было перемещаться по большой территории тюрьмы. Кто-то из них отличался жестокостью, кто-кто был равнодушный, а кто-кто наоборот относился по доброму.

— Очапалась? — спросила в один из дней надзирательница. — Вставай на работу! Даром тут тебя кормит никто не будет!

Привели, еще не окрепшую после болезни, слабую Тамару в огромный швейный цех, показали, как и что надо делать и начались ее длинные трудовые многочасовые будни, от рассвета до заката, без выходных, с коротким перерывом на обед.

Шила Тамара сначала рабочие перчатки, потом стали давать задания посложнее… Были планы, которые необходимо было выполнять. Если систематически не выполнять норму, то могли последовать наказания. Все должны были работать много и на пределе своих сил.

Самая пожилая в их камере была Ефросинья, или тетка Фрося, как ее все называли. Она больше всех остальных заботилась о болеющей Тамаре, в те тяжелые, болезненные первые дни ее пребывания в тюрьме.

Ефросинья и сидела уже дольше всех. От многочасовой работы, слабого освещения и возраста, у нее болели глаза и она стала терять зрение. Выпросить очки было нереально, а выполнить норму требовали не смотря ни на что.

— Да как я сделаю столько? — чуть не плача спрашивала Ефросинья у надзирательниц. — Снизьте норму или переведите меня куда-нибудь!

— Ишь ты какая! Перевести ее! Работай! Зря тебя учили что ли? И работай как положено! А иначе получишь по полной! — пригрозила надзирательница. — Единственное, чем я могу тебе помочь, это дать шить перчатки, а не спецодежду! Их и слепые могут шить! А будешь надоедать своими просьбами, лишу такой поблажки!

Ефросинья, испугавшись наказания замолчала, снова уткнувшись в швейную машинку.

— Теть Фрось, давайте я вам помогу. — тихо предложила Тамара, когда надзирательница ушла.

— Как? — удивлённо спросила та.

— Свою норму сделаю и ваши сколько смогу, пошью. — сказала Тамара.

— Ой, деточка! Спасибо тебе родненькая! — чуть не плача сказала Ефросинья.

Тамара старалась работать быстро, не отвлекаясь. Тетка Фрося следила, чтоб это не увидели надзиратели, если заметят, то норму еще увеличат, скажут можете больше пошить, значит будет вам больше и норма!

Шло время. На момент, когда Тамара попала в тюрьму ей было неполных семнадцать лет. Несмотря на тяжелые тюремные условия молодость брала свое и Тамара становилась красивой, видной девушкой с выразительными карими глазами, чернобровая, с густой копной черных волос, которые она заплетала в толстую косу. Хоть и в застиранной робе, в выгоревшем платке, она отличалась от других арестанток красотой и статью.

Эх, молодость! Проходит быстро, оставляя в памяти только приятные моменты. Но у Тамары, как и у многих молодых людей, попавших в тюрьму, таких воспоминаний не было…

К тюремному быту и расписанию Тамара приспособилась быстро. За трудолюбие и немногословный, твердый характер ее уважали не только сокамерницы, но даже и угрюмые надзирательницы.

«Ну что ж теперь поделаешь?» — порой думала Тамара. — «Сидеть так сидеть, хорошо хоть не расстреляли… Есть шанс выйти на свободу и вернуться домой к родным. Как они там?…»

Очень сильно переживала Тамара за мать, за младших братьев и сестер. Много думала про них, они ей снились часто. Живы ли?

Так же и Евдокия мучилась в неведении, где ее дочка? Ругала себя, что не могла сберечь.

«Почему не настояла в тот день, что Томочка дома осталась?» — думала часто Дуся…

Многих в ту ночь облавы забрали. Заведующего током Ивана, расстр еляли, найдя у него дома несколько мешков зерна. Зерно забрали, оставив большую семью без пропитания.

Степу так и не нашли. Бабка его голосила, боялась, что все с голоду помрут. Брат Степана, помладше его, уговорил нового завтока взять его на работу. Мальчишка, двенадцати лет. Работал, падая от усталости, старался успевать за старшими.

Порой Дуся получала неожиданные подарки: кто-то поскребется в окошко темной, поздней ночью, Дуся подбежит, а под окном несколько консервов: когда рыбных, когда тушонка, а один раз даже сгущенку нашла. От кого, догадалась позже, случайно увидев в ночи знакомую фигуру Степы.

Значит он на свободе, жив и здоров. По крайней мере пока что…

Глава шестая

Еле выжила

Как самую шуструю и молодую Тамару гоняли туда сюда по большой территории: это принеси, то отнеси… У всех обед, а Тамара бегает с поручениями… Каждый раз ее сопровождали разные надзиратели. Одного из них, Никифора, Тамара особенно не любила и даже боялась. Он ей всю дорогу высказывал какая она пропащая, така молодая, а уже воровка и что из-за таких как она вся страна в нищете живёт, потому что несознательные граждане не хотят строить светлое будущее, а только о своей кулацкой шкуре думают!

— Жизнь свою с молоду под откос пустила! Ду ра! Скажи спасибо, что не я тебя поймал! Я б тебя прям там, на месте расс трелял! И время бы не тратил на суды и следствие! Попалась? Получи пу лю в лоб! Кры са! Может и не выйдешь отсюда, предательница! Приложить что ли к этому руку? — вслух размышлял Никифор.

Тамара с ним даже не пыталась разговаривать, что то объяснять, оправдываться… Она шла, опустив глаза и старалась не слушать ругательства в свою сторону.

Никифор был большого роста, с каменным выражением лица и злобными, ненавистными глазами.

— А может и хорошо, что тебя в живых оставили, будет кому нас развлечь, когда будет особенно скучно, да?! — басил он утробно гыгыкая и напирая на хрупкую Тамару, стараясь зажать ее в каком-нибудь темном углу или ущипнуть побольнее. — Будешь ласковой, так глядишь срок и досидишь, может еще даже и на свободу получится выйти.

— Пусти! — сопротивлялась Тамара.

— А то что? — нагло ухмылялся Никифор в лицо Тамаре.

Она отбивалась, как могла.

Но для такого громилы ее сопротивление было как сопротивление мышки для кошки, совершенно бесполезное… Никифор кажется от этих попыток еще больше раззадоривался и норовил посильнее прижать и ущипнуть так, что оставались огромные синяки на теле.

Она попыталась пожаловаться на него начальнику отряда, но тот даже слушать не захотел.

— Ты арестантка! И ты будешь мне что-то про моих людей говорить? — повысив голос сказал он. — Иди! Пока я тебя в карцер не посадил!

Развернулась Тамара и ушла ни с чем.

— Ты что наделала, Томочка?! Ох, что ж ты не спросила? Никогда не ходи к нему! И не жалуйся! Начальник не будет тебе помогать! Они все заодно, пойми! — качая головой сказала тетка Фрося. — А если озлобятся все против тебя, то не дадут жизни! Могут и со света белого сжить!

И вскоре Тамара поняла о чем говорила тетка Фрося, когда ей пришлось снова с Никифором идти в другой конец большого тюремного двора. Тот завел Тамару за угол и прижал к стенке.

— Жаловаться на меня вздумала, кры са? — прошипел он прямо в лицо Тамаре тяжелым дыханием. — Ну я тебе сейчас покажу кузь кину мать! Чтоб не повадно было ходить кляузничать! Сейчас я тебя проучу хорошенько, станешь податливой как миленькая! А в следующий раз с тобой другим делом займусь. Попробуй сейчас сопротивляться! Быстро сделаю из тебя послушную! А то ишь какая строптивая, еще и жаловаться вздумала! Кры са кулацкая! Воровка!

Никифор б ил и приговаривал, б ил и приговаривал…

В камеру Тамара еле ноги доволокла. Никифор отходил ее не жалея и не глядя, что она совсем молоденькая девушка, вчерашняя девчонка.

Тетка Фрося переполошилась. Всю ночь делала примочки из холодной воды. Тома с трудом дышала.

— Ииих, гад! Неужели ребра перел омал? — сокрушалась тетка Фрося. — Что ж делать, Томочка? Ай-яй-яй! Вот горемычная… Напросилась на кул аки…

На следующий день Тамара не смогла встать.

Надзирательница зашла в камеру, увидела её и ухмыльнулась:

— Дожаловалась? — спросила ехидно. — То-то же! Вставай на работу! Хватит валяться!

— Не могу встать… — запекшимися губами простонала Тамара.

— Родненькая, дай ей отлежаться, прошу тебя! Хоть несколько дней! Она встанет, встанет! Только сейчас ей невмочь! — умоляла тетка Фрося.

— С какой стати она должна разлеживаться? — грубо спросила надзирательница. — Когда все работают?

— Приболела она, видишь? Она немного отлежится и пойдет на работу, обязательно! Ты только не серчай! Помилуй, родненькая! — продолжала умолять тетка Фрося. — И будет со всеми на равне работать!

Подумав немного, надзирательница нехотя согласилась.

— Один день! Не больше! — грубо сказала она.

— Хорошо, хорошо! Спасибо и на этом! — сказала тетка Фрося.

— А еще раз вздумаешь жаловаться, вообще не встанешь, поняла? — сказала надзирательница.

Но как они не старались и не пугали Тамару, та пролежала, почти не двигаясь, несколько дней. И потом еще долго отходила от побо ев прихрамывая и держась за спину.

— Хорошо, не перел омал тебе ничего этот косто лом… — шептала тихо тетка Фрося. — А так ничего, очамаешься потихонечку, дочка. Терпи, что уж тут ещё скажешь? Другого нам тут не дано, только терпеть и молчать…

Разговаривали они тихим шепотом все время, чтобы лишние уши не услышали и донесли до начальства перековеркав слова.

Некоторое время Тамару не гоняли с поручениями по всей территории тюрьмы, чему она была очень рада. Но она в конце концов выздоровела и даже окрепла. И ее снова вызвали, чтобы дать поручение.

У Тамары мороз по коже пошел, когда выкрикнули ее фамилию. Она на тетку Фросю посмотрела, будто прощаясь. Но к ее большому облегчению в этот раз ее сопровождал другой надзиратель, курчавый и кареглазый Петр, на вид ему было лет тридцать. Он был новенький и недавно здесь работал. Тамару он сопровождал впервые.

Они шли по двору и Петр украдкой поглядывал на Тамару. А та чувствовала это и страх сковывал все ее тело, доходил до самых кончиков пальцев и колол там холодными иголками. Шла Тамара не поднимая глаз, уткнувшись себе под ноги.

— Как тебя зовут? — спросил уже на обратном пути Петр.

— Тамара. — тихо ответила та.

— А меня Петр. — неожиданно для Томы улыбнулся надзиратель. — Приятно познакомиться.

Тамара коротко взглянула на Петра, кивнула в ответ.

— Ты чего такая зашуганная? — спросил Петр.

— Ничего. — ответила Тамара.

— Понятно… — ответил Петр снова улыбнувшись и легонько хлопнул по плечу. — Не робей, красавица!

— Угу. — ответила Тамара и юркнула в здание тюрьмы с облегчением выдохнув.

«Пронесло…» — подумала она. — «Этот похоже добрый.»

Про Никифора она даже боялась вспоминать.

Глава седьмая

Разборки

Как-то так получалось, что Тамару стали реже гонять по территории с поручениями. Может из-за того, что были новенькие прибывшие молодые девчата. Но Тамара рада была этому. Хотя прогуляться по территории, подышать свежим воздухом и на небо взглянуть было за счастье, если бы не сковывающий всю ее сущность страх перед жестоким Никифором. Он один такой был из всех надзирателей. Но так как Тамара меньше выходила из здания тюрьмы, она его давно не видела и даже как-то выдохнула с облегчением. Несколько раз ее отводил Петр, пытался поговорить с ней, но Тамара держала дистанцию. Она очень сильно боялась, что надзиратель расценит ее разговор с ним как нечто большее. Поэтому отвечала односложно, разговор не поддерживала и не смотрела Петру в глаза.

Но однажды:

— Тамара! Тебе поручение!

Та аж вздрогнула от этих слов.

— Быстро подойди сюда! — приказала надзирательница видя, что та замешкалась. — Отнесешь эти бумаги в канцелярию!

Надзирательница протянула небольшую стопку бумаг Тамаре и отвела ее к входной двери.

Когда засовы с лязгом открылись и дверь распахнулась, Тамара невольно вздрогнула. Перед ней стоял ухмыляющийся Никифор.

— Иди! — скомандовала надзирательница.

Тамара нерешительно шагнула за дверь.

— Шевелись! — грубо поторопила ее надзирательница. — Что как не живая?!

Никифор, глядя на Тамару, как удав на кролика, сально усмехнулся.

— Ну вот и настал этот день. — проговорил он, когда они отошли немного от корпуса. — Признайся, что ты скучала по мне!

Тамара в ответ молчала, глядя себе под ноги.

— Что молчишь, воровка? — начинал злиться Никифор. — Отвечай, когда тебя спрашивают!

Но Тамара молчала.

— Ну что ж! Снова проявляешь неуважение? Придется и сегодня тебя проучить! — разговаривал будто сам с собой Никифор. — Или с тобой заняться чем-то более приятным? Пока туда дойдём, я подумаю! На обратном пути решу чего мне хочется больше!

У Тамары похолодело все внутри и сжалось сердце… Что ей делать? Никто не поможет. Их корпус располагался в самом дальнем углу двора и нужно было пройти много закоулков. Бежать нельзя. Сверху, на вышках стоят надзиратели с ору жием и пристально следят за перемещающимися по двору. Никуда не убежишь.

Тамара шла и мысленно прощалась с жизнью. Она решила, что будет сопротивляться, как только сможет. И всё равно что будет делать: будет би ть или наси ловать… Она так просто не сдастся.

«Ну значит и правда пришел мой последний день.» — обреченно подумала Тамара.

На обратном пути, когда они прошли половину и дошли до угла здания, который по всей видимости не просматривался с вышек, Никифор схватил Тамару за шиворот и поводок за стену. Своей ручищей он припер ее к стене и приподнял так, что она не доставала ногами до земли.

— Ну что? — спросил он ухмыляясь. — Будешь ласкова со мной или воспитать тебя снова?

Тамара попыталась изо всех оттолкнуть от себя Никифора. Но тот, казалось даже не почувствовал ее сопротивления.

— Отпусти! — закричала Тамара.

— Что ор ешь? — на мгновение испугался Никифор.

И Тамара поняла — шум ее спасение.

— Отпусти! — еще громче закричала она.

Никифор нао тмашь ударил Тамару по лицу.

— Зат кнись, я сказал! — зашипел он в лицо. — Тихо! Замолчи!

— Нет! Не замолчу! — крикнула Тамара. — Не трогай меня!

Бить Никифора бесполезно и она стала отчаянно царапать его, норовя разодрать ему лицо.

— Ах ты! — пытался увернуться Никифор и грубо заругался снова замахнувшись увесистым кулаком.

Тамара плюнула ему в лицо зажмурилась.

Вдруг сзади послышался спокойный голос:

— А ну-ка отпусти ее.

Ударить Никифор не успел. Он обернулся перекошенным от злости, красным, расцарапанным лицом и увидел Петра.

— Чего тебе? — прохрипел он. — Иди дальше!

— Я сказал отпусти ее! — повторил Петр, щелкнул предохранителем и нацелился на Никифора.

— Ты оду рел? — хрипло спросил Никифор. — Под трибунал захотел?

— Отпусти. — повторил Петр.

Никифор, будто плохо осознавая что происходит, обернулся на Тамару, которую так и держал над землей прижатой к стене.

— Ты защищаешь воровской элемент! — сказал он снова обернувшись на Петра.

Он наконец-то разжал кулак и Тамара чуть не упала на землю.

— Она — человек! — сказал Петр.

Никифор криво усмехнулся, недобро глянул на Петра и сплюнул на землю.

— Какой же это человек? Это не человек, это кры са! — сказал он. — И из-за этой кры сы, ты нарываешься на скандал! Ты ж понимаешь, что я так просто этого тебе не оставлю? Или как мужики с тобой разберёмся или я тебя сдам, под трибунал пойдешь!

— Разберёмся, разберёмся! — ответил спокойно Петр. — Сейчас ты ее отведешь до места и возвращайся, я тебя здесь ждать буду. А я отсюда прослежу, чтоб ты точно ее довел целую и невредимую.