Бесплатный фрагмент - Книга третья: зеркало и пустота

КНИГА ТРЕТЬЯ: СЕМЯ И ПАМЯТЬ

Пролог: ГОЛОДАЮЩАЯ ТЕНЬ

Тишина после взрыва была обманчива.

Она не была пустой. Она была насыщенной. Как густой бульон, в котором плавали обрывки смысла, вспышки боли, крики, которые никто уже не слышал. Эхо Конца, запертое в шраме на теле мира.

Разлом, бывшее Сердце Кузницы, теперь представлял собой не яму, а выпуклость. Мутный, полупрозрачный пузырь, размером с холм, колыхавшийся над руинами, будто гигантская желеобразная линза. Сквозь него мерцали искажённые отражения неба, обломков, пролетающих птиц — но с задержкой в секунду, в минуту, иногда показывая то, чего ещё не произошло, или того, что никогда не случится. Это был не разрыв, а рубец. И он дышал.

Внутри него, в самом центре, плавало пятно. Не тёмное. Не светлое. Оно было голодным. Его нельзя было разглядеть глазами, но его чувствовала кожа, нервы, сама мысль, когда приближалась к холму. Оно было похоже на сгустившуюся тоску по тому, чего никогда не существовало — по идеальному, стерильному нулю, который так и не был достигнут. Это была незавершённая мысль Льва. Осколок его воли, не уничтоженный, а лишь раненный яростным, тёплым светом Аркадия. Теперь этот осколок был в ловушке, заражённый чужеродной, живой концепцией, как вирус в клетке. И он хотел освободиться.

На краю мёртвой зоны, там, где спекшаяся земля сменялась чахлым бурьяном, стояла женщина. Не Алиса. Другая. В рваном плаще поверх балахона Кузницы. Её звали Ирина, и до Катаклизма она была геологом. Теперь она была… наблюдателем. Тем, кого Магистр оставил стеречь рану, когда сам скрылся в подземных лабораториях, унося с собой главные данные и безумие в глазах.

Ирина смотрела на пульсирующий шрам-пузырь через затемнённые очки, подключённые к портативному спектрометру. Показания были бредовыми. Уровень концептуальной энтропии падал, но не до нуля. Он стабилизировался на опасном, неестественном плато. Две противоречащие друг другу частоты — ледяной распад и тёплое упрямство — создавали стоячую волну. Стабильный диссонанс. Это было невозможно. Это было ново.

И она была не одна, кто это заметила.

Из леса, тихо, беззвучно ступая по пеплу, вышли они. Трое. Не стражи, не бандиты. Люди в самодельных одеждах, с лицами, закрытыми повязками из чёрной ткани. На шее у каждого на грубой верёвке висел маленький мешочек. Ирина знала, что в нём. Не кристалл. Пепел. Серый, однородный пепел с равнины, которую создал Лев. Реликвия.

Они остановились в двадцати метрах от неё. Один, повыше, сделал шаг вперёд.

— Свидетельница, — произнёс он. Голос был плоским, лишённым колебаний, как голос робота или очень уставшего человека. — Ты служила у тех, кто ранил мир во второй раз. Кто пытался запереть Истинный Лик в клетку из шума.

Ирина не ответила. Её рука лежала на рукояти шокера.

— Не бойся, — сказал человек. В его голосе не было утешения. Была констатация. — Страх — это шум. Ты можешь его отбросить. Как мы.

— Кто вы? — наконец спросила Ирина.

— Те, кто видит. Кто понял урок Сына. Мир — это боль. Связь — это ошибка. Освобождение — в тишине. Но тишина того, — он кивнул на пузырь, — осквернена. В неё вплелись чужие сны. Громкие сны. Их нужно вырезать.

— Это не ваше дело, — сказала Ирина. — Это… объект исследований.

Человек слабо, беззвучно усмехнулся.

— Исследований. Слово тех, кто ковыряется в ране, не понимая её сути. Мы не ковыряемся. Мы молимся. И мы знаем, что голодная тень там, внутри, — это Лик, жаждущий очиститься. Ему нужно помочь сбросить заразу. Нужно дать ему… чистый материал.

Его глаза за повязкой, казалось, пристально смотрели на Ирину. Не на неё саму. На её память. На её боль.

— У тебя её много. Ты носишь в себе шум лет. Шум предательства (она служила Кузнице). Шум страха. Шум любви к тем, кто умер. Это грязь. Но даже грязь можно использовать, чтобы абсорбировать яд. Ты станешь губкой. Ты впитаешь в себя ту тёплую заразу, что мучает Лик. А потом… тебя поглотит тишина. И в ней будет на одну ошибку меньше.

Они двинулись к ней. Не быстро. Не угрожающе. Как санитары, идущие к больному, чтобы сделать укол. Ирина отступила, наткнулась на обломок бетона. Сердце заколотилось — громко, по-животному, шумно.

И в этот момент пузырь над руинами дрогнул.

Из его нижнего края, будто капля смолы, отделилось нечто. Не вещество. Искажение. Оно упало на землю, и там, где оно коснулось, не стало ни пепла, ни камня. Образовалась… дыра в восприятии. Пятно, на которое невозможно было сфокусироваться. Из него потянулись щупальца того же голодного отсутствия цвета. Они поползли по земле, не оставляя следов, но иссушая её, делая хрупкой, как старый пергамент.

Сектанты остановились, повернулись к явлению. Их позы выражали не страх, а благоговейный трепет.

— Он просыпается, — прошептал лидер. — Он чувствует шум. Он идёт на него.

Голодная тень поползла. Не к ним. К Ирине. К источнику паники, страха, жизни.

Ирина поняла. Она — громкая. Она — еда. Для того, что хочет тишины.

Она развернулась и побежала. Не в лес, где можно спрятаться. К руинам Кузницы, к лабиринту обломков, где, возможно, ещё работали скрытые люки, где был шанс. Её дыхание свистело в ушах. За спиной она чувствовала не погоню, а приближение. Холодок, ползущий по коже, не снаружи, а изнутри, будто костный мозг начинал медленно испаряться.

Она вбежала в полуразрушенный цех, споткнулась о скелет в робах техника, упала. Обернулась.

Тень заползала в проём. Воздух вокруг неё звенел неслышимым для уха, но ощутимым для зубов визгом. Вещи теряли чёткость. Скелет рядом будто расплылся, превратившись в бледный отпечаток на полу.

Ирина прижалась спиной к холодной металлической панели. Панель под её пальцами стала шершавой, потом гладкой, потом снова шершавой — её история, её молекулярная структура проигрывалась в случайном порядке.

Она зажмурилась. Внутри, сквозь панику, заговорил учёный, которым она когда-то была. Аномалия питается психической энергией, аффектом. Нужно снизить излучение. Пустота. Стать пустой.

Но как стать пустой, когда внутри — годы ужаса, вины за содеянное с Кузницей, тёплое воспоминание о лице дочери, умершей в первую зиму? Как стереть этот шум?

Из тени протянулось щупальце. Оно не было материальным. Оно было отсутствием прикосновения. Местом, где нервные окончания переставали что-либо сообщать мозгу.

И тут где-то далеко, на другом конце руин, кто-то закричал. Не от страха. От ярости. Грубый, хриплый, полный жизни крик. И следом — взрыв. Громкий, резкий, хаотичный. Искра в серой пустоте.

Голодная тень дрогнула. Щупальце отклонилось от Ирины, повернулось в сторону звука. Её приоритеты изменились. Там был громкий шум. Яркий, резкий, агрессивный.

Она поползла прочь, растворяясь в стене, оставляя после себя лишь ощущение стойкого, невыносимого холода и участок пола, который теперь выглядел как идеально отполированная, безликая поверхность.

Ирина лежала, дрожа, слушая, как вдалеке гремели ещё несколько взрывов, слышались выкрики. Незнакомые голоса. Борющиеся. Живые.

Она не знала, кто они. Может, выжившие из той армии, что штурмовала разлом. Может, новые мародёры. Может… те, о ком шептались — те, кто пошёл за Сестрой, за той, что вышла из огня Кузницы.

Кто бы они ни были, они издавали шум. И этот шум только что спас ей жизнь, привлекая к себе хищника.

Ирина медленно поднялась. Её научный ум, пересиливая дрожь, уже анализировал: аномалия проявляет избирательность. Реагирует на интенсивность эмоционального/психического излучения. Значит, её можно направлять. Или приманивать.

Она посмотрела на то место, куда уползла тень. На идеально гладкий пол. На нём не было пыли. Не было царапин. Не было истории.

И её осенило. Так будет выглядеть весь мир, если голодная тень, этот осколок Льва, вырвется из своего шрама и найдёт способ пожирать шум, пока он не кончится. Мир станет этой полированной поверхностью. Без памяти. Без царапин. Без боли.

Она вытащила из кармана потрёпанный блокнот. Рука дрожала, но она написала: «Набл. 1. Аномалия „Тень“ — активный хищник концепт. Питается аффектом. Приманивается громким „шумом“ (жизнью?). Цель — локализация и, возможно, уничтожение через депривацию? Нужны данные. Нужны… союзники.»

Она оборвала запись, услышав новые шаги. Уже человеческие. Тяжёлые, уверенные.

Ирина шмыгнула в другой проход, скрылась в темноте руин. Она была свидетельницей. И, возможно, единственной, кто пока понимал, что новая угроза родилась не извне. Она родилась из незаконченной войны внутри самой раны. И если та Сестра, Алиса, несла в себе семя той тёплой заразы, что спасло мир от Кузницы, то здесь, в этом шраме, зрело семя чего-то иного. Холодного. Голодного. Ждущего своего часа.

А где-то далеко, на юге, женщина с обломком посоха в рюкзаке и пластмассовым кубиком в кармане остановилась, почувствовав странный, ледяной толчок где-то на задворках сознания. Как эхо от давно забытой боли. Она обернулась и посмотрела на север, туда, откуда пришла.

Тишина между взрывами была обманчива. Она была насыщенной. В ней что-то начиналось.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПЫЛЬ И ПОЗОР

Дым от костров Поселения «Корни» пах не деревом, а старым пластиком, тлением и отчаянием. Это был запах того, что удалось найти, а не того, что хотелось жечь. Алиса стояла на краю импровизированной площади, слушая, как её собственное имя — вернее, то, что из него сделали — отскакивает от ржавых стен вагонов и щитов из гофрированного железа.

— Сестра! Сестра Алиса! Посмотри!

К ней тянули ребёнка — девочку лет семи, с гноящейся царапиной на руке. Алиса не была медсестрой. Она достала из рюкзака последнюю щепотку антисептика, добытого в развалинах аптеки неделю назад, и промокнула рану. Мать девочки смотрела на неё не с благодарностью, а с голодным, требовательным благоговением, будто ждала, что из пальцев Алисы брызнет свет и плоть срастётся мгновенно.

— Меня зовут просто Алиса, — тихо сказала она, завязывая тряпицу.

— Но тебя послал Светлый Отец, правда? — прошептала женщина, хватая её за рукав. — Ты же видела его? Он говорил с тобой?

Светлый Отец. Так здесь уже называли Аркадия. Миф рос быстрее, чем пшеница на скудных огородах. У неё сжалось внутри. Она выдернула руку.

— Он был человеком. И он мёртв. Теперь вам нужно надеяться только на себя.

Женщина отшатнулась, словно её ударили. В её глазах мелькнуло разочарование, почти предательство. Мифы были легче реальности. Они не требовали антисептика, которого больше не будет.

Алиса отошла, чувствуя на спине десятки глаз. Она несла с собой не надежду, а невыносимую правду: спастись можно только самому. И это было слишком тяжело для большинства. Им нужен был пастырь. Или палач.

Её пристанищем здесь был старый почтовый вагон, отцепленный и вкопанный в землю. Внутри пахло ржавчиной, пылью и её собственным немытым телом. Она заперла дверь на щеколду, скинула потрёпанную куртку и замерла у крошечного, забранного решёткой окна. Вечерело. У костров зажигали факелы. Смех, доносившийся оттуда, был слишком громким, истеричным — смехом тех, кто боится тишины.

Именно в тишине она чувствовала его. Не присутствие. Отголосок. Как царапину на старом виниле, которую ухо улавливает сквозь музыку. Аркадий. Не голос, а… направление. Ощущение тёплой тяжести где-то в районе груди, которое возникало, когда она думала о нём слишком сильно. Оно не утешало. Оно жгло. Напоминанием. Долгом.

В дверь постучали. Не так, как стучались за помощью — твёрдо, трижды. Она знала, чья это рука.

— Войди, Марк

Дверь открылась, впуская внутрь высокого мужчину с лицом, изуродованным старым ожогом, тянущимся от виска к скуле. Марк был не лидером «Корней», но их кулаком. Бывший охранник, выживший там, где учёные и поэты легли костьми. Он нёс под мышкой глиняную кружку, откуда пахло самогоном, перегнанным из прогнившей картошки.

— Опять твою святую кровь просили? — хрипло спросил он, ставя кружку на ящик. Его глаза, маленькие и пронзительные, скользнули по её фигуре, задержавшись на вырезе растянутой футболки, на контуре ключиц под тонкой кожей.

— Не трогай, Марк, — устало сказала Алиса, но без прежней силы. Усталость была их общей валютой.

— А что трогать? — Он шагнул ближе. От него пахло потом, дымом и агрессией. — Ты тут ходишь, как призрак, говоришь им неприятные вещи, а они всё равно на тебя молятся. Почему? Потому что он тебя трахнул? Потому что на тебе осталась пыль с его крыльев?

Она не ответила. Повернулась к окну. Это была ошибка.

Его рука схватила её за плечо, резко развернула. Пальцы впились в мышцы так, что больно.

— Слушай меня, святая, — его дыхание, сдобренное сивушным перегаром, обожгло её лицо. — У нас тут порядок. Жёсткий, но порядок. А ты со своей правдой и этим… этим взглядом, будто ты всех нас уже похоронила — ты этот порядок рушишь. Ты делаешь их слабыми.

— Они и есть слабые, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Мы все слабые. Притворяться сильным — не значит быть им.

Он засмеялся, коротко и грязно.

— Философия. От того, кто выжил только потому, что какой-то учёный прикрыл её своим телом.

Это было ниже пояса. Грязно. И правда. Она дрогнула. Он почувствовал это — животное чутьё на слабину. Его вторая рука обвила её талию, прижала к себе. Тело его было твёрдым, обезвоженным мускулом. Она упёрлась ладонями в его грудь.

— Отпусти.

— Или что? — он прошептал ей в губы. — Ты ослепишь меня светом? Или позовёшь своего Светлого Отца? Он мёртв, Алиса. А я — живой. И мне нужен порядок. И тебе нужна защита. От них. — Он кивнул в сторону двери, за которой копился голодный, разочарованный люд. — Они скоро решат, что если их святой отец не пришёл, значит, его невеста обманула. И сделают с тобой то, что всегда делают с обманщицами.

Его губы грубо прижались к её шее. Не поцелуй. Метка. Действо утверждения власти. Его руки скользнули под её футболку, мозолистые ладони шершаво прошлись по рёбрам, по животу. В ней не было страха. Была тошнотворная, знакомая пустота. Та самая, что была после разлома. Насилие было просто другой формой того же распада — растворением её воли в чужой.

Она перестала сопротивляться. Её тело обвисло. Он воспринял это как капитуляцию. С хриплым звуком удовлетворения он оттащил её к настилу из досок, что служил кроватью, и свалил на него.

— Вот так-то лучше, — пробормотал он, расстёгивая свой ремень.

Алиса лежала и смотрела в потолок вагона, покрытый паутиной и ржавыми подтёками. Она чувствовала грубые прикосновения, слышала его тяжёлое дыхание, но её сознание отплыло. Оно было там, в пепельной пустыне. Смотрело на следы. Слушало тишину. «Любое движение уже было бунтом», — вспомнились ей её собственные слова. Так что это? Капитуляция? Или извращённая форма того же упрямства — выжить любой ценой, чтобы нести дальше то, что ей завещали?

Её молчание и неподвижность, в конце концов, разозлили его. Ему нужна была не просто плоть. Нужна была победа. Нужно было сломать.

— Заговори со мной, сволочь, — он ударил её ладонью по лицу. Голова дёрнулась, в ушах зазвенело. Во рту потекла медная солоноватость. — Кричи! Борись!

Но она не стала. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был пустым, как та пепельная равнина. Таким, каким он был после разлома. В нём не было ни страха, ни ненависти, ни даже презрения. Было лишь наблюдение. Как учёный наблюдал бы за интересным, но неприятным насекомым.

Этот взгляд обжёг его сильнее, чем сопротивление. Он выругался, швырнул её на живот, грубо стянул с неё штаны. Его вторжение было резким, сухим, причиняющим острую, рвущую боль. Алиса вцепилась пальцами в доски. Древесина впивалась под ногти. Она сконцентрировалась на этой боли. На крошечной, конкретной, своей. Она была якорем. Не позволяла сознанию уплыть совсем.

Он двигался рывками, его пот капал ей на спину. Он что-то говорил — грязные, унизительные слова, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Но она молчала. Молчала, пока он не издал хриплый стон и не обрушился всем весом на неё, запыхавшийся, липкий.

Тишина в вагоне сгустилась, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Он откатился, стал поправлять одежду, избегая её взгляда. Его триумф был пустым, как орех, выеденный червем.

— Не выходи сегодня, — буркнул он, уже стоя в дверях. — Будет собрание. Решим, что делать с твоими… проповедями.

Он вышел, хлопнув дверью.

Алиса медленно поднялась. Боль между ног была тупой и жгучей. Она подошла к канистре с водой, отпила немного, прополоскала рот, сплюнула розоватую жидкость. Потом смочила тряпку и начала методично, без эмоций, вытирать с кожи его пот, его запах, липкие следы.

В окно пробивался последний свет. Где-то за лесом, за сотни километров, пульсировал шрам от Кузницы. Голодная Тень шевелилась в своём гнезде. А здесь, в вагоне, пахло позором, болью и немытым телом.

Она достала из рюкзака грань от кубика Рубика и сжала её в кулаке до боли. Пластик впился в ладонь.

«Семя должно упасть в землю», — вспомнила она слова Аркадия. Эта грязная, насилуемая земля?

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Разбитая губа. Пустые глаза. Женщина, которую сделали сосудом для чужих мифов и чужих желаний.

Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, тлела та самая искра. Не светлая, не чистая. Тёмная, упрямая, свинцовая.

Ты ошибся, Марк, — подумала она, глядя на дверь. — Ты не сломал. Ты только закалил.

Она надела одежду. Боль была теперь её частью. Как и память об Аркадии. Как и долг перед Джоном. Как и эта грань кубика в кармане.

На площади начался шум. Собрание. Её суд.

Алиса поправила волосы, стерла последнюю каплю крови с подбородка и вышла навстречу своему новому разлому.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЛОТЬ И КАМЕНЬ

Площадь перед старым электровозом, служившим и штабом, и храмом, и виселицей, когда было нужно, кишила народом. Не сотни, но и не два десятка — почти всё взрослое население «Корней», человек сорок, выжатых жизнью до состояния жёстких, сухих щепок. Их лица в свете смоляных факелов казались вырезанными из тёмного дерева — с глубокими трещинами недоверия и страха.

Алису вытолкнули в центр, на открытое пространство, утрамбованное множеством ног. Марк стоял на подножке локомотива, возвышаясь над всеми. Рядом с ним — двое его «стволов», как здесь называли ближних охранников: здоровенные детища голода и жестокости с самодельными дубинками в руках.

— Посмотрите на неё! — голос Марка, хриплый и нарочито громкий, резал вечернюю тишину. — Сестра Алиса. Пришла к нам с пепла, с рассказом о свете и жертве. Говорила, что нужно держаться. Что нужно чувствовать. Что спасение — в нас самих.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. Толпа замерла.

— И что? Стало легче? Нашлось больше еды? Перестали болеть раны? Нет. Стало только тяжелее. Потому что она напомнила нам, что мы одни. Что некому молиться. Она украла у нас последнее — надежду на чудо.

В толпе пробежал ропот. Слова падали на благодатную почву. Легче было верить, что тебя обманули, чем признать, что чуда просто не существует.

— Она несёт раздор! — крикнул кто-то с задних рядов.

— Шепчет что-то про какой-то «долг»! Про «семя»! Пока мы пашем, она философствует!

Алиса стояла, прямо держа спину. Боль между ног пульсировала тупым, унизительным напоминанием. Разбитая губа распухла. Она чувствовала на себе взгляды — не только злые, но и жадные. Мужские взгляды скользили по её фигуре, оценивающе, собственнически. История о «святой», которую изнасиловал кулак общины, уже, наверное, разнеслась. Она стала не просто обманщицей. Она стала доступной. И одновременно — опасной, отравленной. В её сторону плевали.

— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — Марк повернулся к ней, играя в справедливого судью. В его глазах светился триумф. Он не просто устранял угрозу порядку. Он публично ломал икону, и это укрепляло его власть.

Алиса медленно подняла голову. Она не искала в толске сочувствующих взглядов — знала, что их нет. Она искала пустые. Те, в которых, как и в её собственном когда-то, не осталось ничего. Таких было несколько. Женщина лет пятидесяти, смотревшая куда-то сквозь происходящее. Молодой парень с трясущимися руками и пустым взором. Они не верили Марку. Они просто ничего уже не боялись.

— Я не буду оправдываться, — её голос прозвучал тише, чем ожидалось, но чётко, без дрожи. — Я говорила правду. Сказка о спасителе убивает быстрее голода. Она заставляет вас сидеть и ждать, пока сгниёт последняя картофелина.

— Так что же делать?! — взорвался высокий, тощий мужчина с перекошенным от ярости лицом. — Чувствовать, как дети пухнут? Чувствовать, как гниёт рана на ноге? Какая в этом польза?!

— Польза в том, — Алиса повернулась к нему, — что пока ты чувствуешь боль, ты жив. И ты знаешь, что её причиняет. Ты можешь искать картошку. Менять повязку. Драться. Умирать, но драться. А не ждать, когда кто-то придёт и сделает тебе не больно.

— Она призывает к бунту! — рявкнул Марк, теряя терпение. — Видите? Она хочет, чтобы мы перегрызли друг другу глотки!

— Я призываю не ждать милости! — голос Алисы набрал силу, в нём зазвенела та самая сталь, что держала её в пепле. — От мира, от неба, от выдуманных богов! Милости не будет! Есть только грязь, голод и то, что мы можем сделать друг для друга! Хотя бы не мешать! Хотя бы не становиться друг для друга ещё одной раной!

Она говорила не с толпой. Она говорила с теми пустыми глазами. И увидела — в глазах той женщины мелькнуло что-то. Не согласие. Узнавание. Как будто она вспомнила забытое слово.

— Довольно! — Марк спрыгнул с подножки. Его игра в справедливый суд кончилась. — Она опасна. Её слова — яд. В лучшем случае — её нужно изгнать. Чтобы несла свою «правду» в леса, к зомби.

— В худшем? — крикнул кто-то.

Марк подошёл к Алисе вплотную. Он оглядел её с ног до головы, демонстративно, как скот.

— В худшем — она должна заплатить за смуту. Очиститься. Община решит. — Он повернулся к толпе. — Она считает, что важно только то, что можно потрогать? Что чувства и вера — ничто? Пусть тогда познает на собственной плоти, на что способна община. На что способна плоть. Пусть станет общей. Чтобы каждый увидел, что в ней нет ничего святого. Только мясо. Как у всех.

Ледяная тишина повисла на секунду. Потом толпу всколыхнул гул. Не возмущения — ажиотажа. Голодного, тёмного, животного. В некоторых глазах вспыхнул нездоровый огонёк. Изнасилование кулаком общины — это одно. Ритуал публичного унижения, где каждый мог стать соучастником, смывая с себя собственную беспомощность, — нечто совсем иное.

— Ведите её в амбар, — приказал Марк своим «стволам». — Пусть желающие решат её судьбу. Справедливо.

Его люди схватили Алису за руки. Она не сопротивлялась. Сопротивляться сейчас значило дать им повод для ещё большей жестокости, для настоящей, а не ритуальной расправы. Её поволокли через толпу. Кто-то плюнул ей вслед. Кто-то, скрытый темнотой, ухватил за грудь, грубо сжав.

Амбар был старым, полуразрушенным, пахшим плесенью и мышиным помётом. Её втолкнули внутрь, набросили петлю верёвки на запястье и перекинули её через балку, заставив встать на цыпочки. Дверь захлопнулась. На секунду воцарилась тьма и тишина, нарушаемая только её собственным дыханием.

Затем дверь открылась, пропуская первого.

Это был тот самый тощий, яростный мужчина. Он дышал неровно, в его руках была не дубинка, а просто толстая ветка.

— Ты… ты говорила про мою Настю, — прошипел он. — Она умерла в прошлую зиму. От лихорадки. Я молился. Никто не пришёл. Ты говоришь — молитвы не работают. Значит, её смерть — просто так?

— Её смерть — это факт, — тихо ответила Алиса. — Твоя боль — тоже факт. Можешь потратить её на ненависть ко мне. Или… можешь просто помнить её. И стараться, чтобы другие не умерли так же.

— Помнить… — он фыркнул, и в звуке этом была вся горечь мира. — Я хочу, чтобы было не больно!

Он размахнулся и ударил её веткой по бёдрам. Удар был жёстким, болезненным, но не калёщим. Удар отчаяния, а не садизма.

— Больно? — спросил он, задыхаясь.

— Да, — просто сказала Алиса.

Он ударил ещё раз, и ещё. Слёзы текли по его грязным щекам. Он избивал не её. Он избивал боль, смерть, беспомощность. Через несколько ударов ветка сломалась. Он посмотрел на обломок в руках, на её посиневшую кожу сквозь порванную ткань, выдохнул что-то нечленораздельное и выбежал вон.

Были и другие. Молчаливый мужчина, который просто плюнул ей в лицо и ушёл. Пьяная женщина, кричавшая, что «все бабы такие, мнят себя святыми». Она царапнула Алису по щеке, оставив кровавые полосы.

Но были и те, кто приходил не для насилия. Одна девушка, лет шестнадцати, вошла, дрожа как осиновый лист. Она подошла близко, её глаза были полы ужаса.

— Они… они говорят, он тебя… Марк… — она не могла выговорить.

— Да, — подтвердила Алиса.

— И ты ничего не сделала? Не прокляла? Не умерла?

— Нет. Я жива.

Девушка смотрела на неё, будто видя призрак. Потом быстро, почти украдкой, вытащила из кармана тряпицу, смоченную в чём-то, и приложила к разбитой губе Алисы. Пахло слабой самодельной настойкой, возможно, из хвои.

— Спасибо, — прошептала Алиса.

Девушка кивнула, испуганно оглянулась и скрылась.

Последним, уже глубокой ночью, вошёл Марк. Он был один. Факел в его руке отбрасывал пляшущие тени на стены, заляпанные чьей-то давней кровью.

— Ну что, святая? Поняла, на что способны твои «люди»? — он подошёл вплотную. От него пахло самогоном и похотью. — Они не хотят твоей правды. Они хотят хлеба и зрелищ. А раз хлеба нет…

Он потушил факел, воткнув его в земляной пол. В темноте его руки нашли её тело. На этот раз не было даже намёка на ритуал. Была простая, грубая потребность подтвердить власть. Он рывком стащил с неё штаны, даже не развязывая верёвки. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Он вошёл в неё, и эта боль была острее, чем от ветки, глубже, унизительнее. Он дышал ей в шею, прижимал к холодной, сырой стене.

Алиса снова ушла в себя. Но на этот раз не в пустыню. Она представляла себе грань кубика в кармане куртки, висевшей на гвозде у двери. Представляла его чёткие края, яркий пластик. Концентрировалась на этой мысли, как на лезвии, отсекающем всё остальное.

Когда он кончил и отстранился, в сарае стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только его хриплым дыханием.

— Завтра уйдёшь, — сказал он, поправляя одежду. — Если останешься, они растерзают тебя по-настоящему. Или я сам это сделаю. Ты отработана.

Он вышел, оставив дверь открытой. Лунный свет серебристой полосой упал на грязный пол, на её босые ноги, на тёмные подтёки на внутренней стороне бёдер.

Она висела на верёвке, истекая болью и позором, и смотрела на этот лунный свет. И впервые за эту ночь, за много дней, она почувствовала не пустоту. Она почувствовала ярость. Немую, чёрную, абсолютную. Не на Марка. Не на толпу. На саму эту ситуацию. На мир, который снова и снова пытался превратить её в вещь, в символ, в мясо.

Она потянулась, нащупала свободной рукой узел на запястье. Он был тугим, но не смертельным. Она начала работать пальцами, медленно, терпеливо, игнорируя боль в вывернутых суставах. Это заняло время. Минуты. Возможно, час. Наконец, петля ослабла, и она смогла выдернуть руку.

Она опустилась на пол, её ноги подкосились. Она схватилась за стену, чтобы не упасть. Всё тело кричало от боли, от насилия, от унижения. Она подошла к куртке, дрожащими руками нашла в кармане грань кубика. Сжала её. Пластик впился в ладонь, смешав свою острую боль со всей остальной.

Потом она надела одежду. Каждое движение отдавалось огнём. Она вышла из амбара. Площадь была пуста, лишь у одного из костлей дремал старик-сторож. Он увидел её, мельком, и быстро отвернулся, делая вид, что спит.

Она не пошла к своему вагону. Она пошла к огородам, на самый край Поселения, где кончался частокол и начинался лес. Там, у старой, полусгнившей караулки, она нашла то, что искала. Лопату, забытую в земле.

Она начала копать. Нет, не копать — вонзать лопату в землю с такой силой, что деревянная рукоять трещала. Каждый удар отдавался в её избитом теле новой волной боли. И с каждым ударом она представляла лицо Марка. Его руки. Его дыхание. Глаза толпы. Удары ветки. Прикосновение той девушки с тряпицей. Всё смешалось в один клубок ярости и отчаяния.

Она копала, пока её ладони не стёрлись в кровь. Пока не образовалась яма — неглубокая, корявая, но её. Она упала на колени перед этой ямой, вся в грязи, в крови, в чужой и своей сперме, и наконец разрешила себе заплакать. Не тихо. С надрывом, с хрипом, вырывающимся из самой глотки. Она рыдала, выкрикивая в темноту не слова, а просто звуки — животные, разбитые.

Когда слёзы иссякли, осталась только холодная, твёрдая решимость. Она вытерла лицо рукавом, встала. Посмотрела на яму. Это была не могила. Это было семя. Семя её ярости. Её непрощения.

Она достала грань кубика и бросила её на дно. Потом засыпала яму землёй, утрамбовала ногами.

«Хорошо, — подумала она, глядя на свежий холмик. — Вы хотели, чтобы я стала землёй? Стала грязью? Я стану. Но не той, в которую вы сеете свой страх. Я стану землёй, в которой прорастёт ваша погибель. Я буду гнить здесь, на краю вашего мира, и отравлять его своим упрямством. До конца.»

Она повернулась спиной к «Корням» и шагнула в лес. Не как изгнанница. Как сеятель. Несущая с собой не светлую надежду, а чёрное, неумолимое семя мести. Не миру. Не даже Марку. Всей этой системе боли, где слабый всегда оказывается грязью под ногами сильного.

Где-то впереди, в глубине леса, ждала Голодная Тень. Где-то на севере пульсировал шрам от Кузницы. А где-то внутри неё самой, в самой тёмной, изнасилованной части, прорастал новый росток. Не золотой. Багрово-чёрный. И он жаждал полива.

Лес принял её в свою тёмную пасть. А за спиной, в Поселении, никто не заметил её ухода. Кроме одной пары глаз. Глаз той самой женщины с пустым взглядом. Она стояла в тени своего вагона, смотрела на исчезающую в чаще фигуру, а потом опустила глаза на свои руки. На годы грязи под ногтями. И впервые за долгое время сжала их в кулаки. Не от злости. От пробудившегося вопроса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ШЁПОТ И СЛЕД

Лес не был тихим. Он гудел. Не привычным гулом жизни — стрекотом насекомых, пением птиц, — а низким, вибрационным гулом напряжения, будто сама земля была натянутой струной. Воздух пах влажной гнилью и чем-то металлическим, с оттенком озона после близкой молнии. Аномалия. Разлом где-то рядом дышал, и его дыхание пропитывало всё вокруг.

Алиса шла, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался болью — глухой, разлитой по всему телу, в которой уже не отделить удар ветки от прикосновения Марка, синяки на бёдрах от вывернутых суставов. Эта боль была её топливом. Она концентрировала её в узкую точку в груди, в тот самый тлеющий угол, где жило упрямство, и шла вперёд, сквозь колючий подлесок, через ручьи с мутной, отдающей ржавчиной водой.

Она не думала о направлении. Двигалась на юг, инстинктивно, как будто компасом ей служила сама тяжесть в ногах — уйти подальше, вглубь, туда, где не будет людских глаз и людских рук. Мысль о том, чтобы выжить, была абстрактной, далёкой. Сейчас важно было просто двигаться. Быть в процессе. Быть болью в движении.

Поэтому она не сразу услышала. Сначала это был просто лишний шорох в общем гуле леса. Потом — отдалённый хруст ветки. Ближе. Не случайный. Ритмичный. Кто-то шёл за ней. Не пытаясь скрыться. Но и не догоняя.

Алиса остановилась, опёрлась ладонью о холодный, обомшелый ствол сосны. Боль прилила к вискам. Она обернулась.

Из-за завесы серого папоротника, в двадцати метрах позади, показалась фигура. Низкая, худая, закутанная в слишком большой, потрёпанный плащ. Фигура замерла, увидев, что её заметили.

Алиса молчала. Ждала.

Фигура сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё. Спустя мгновение Алиса узнала её. Девушка из сарая. Та, что приложила к её губе влажную тряпицу. Её лицо, бледное и испуганное, выглядывало из-под капюшона. В руках она сжимала маленький, тощий узелок.

Они смотрели друг на друга через полосу гниющего леса. Ничего не говоря. Гул разлома заполнял паузу.

Девушка первая не выдержала взгляда. Она опустила глаза, потом снова подняла их, и в них был не страх, а отчаянная, почти истеричная решимость.

— Я… я пойду с тобой, — её голос сорвался на высокой ноте, тонкий, как струна.

Алиса не ответила. Она повернулась и пошла дальше. Это был не отказ. Это была проверка.

За её спиной послышались торопливые, спотыкающиеся шаги. Девушка догоняла. Через несколько минут она шла уже рядом, стараясь попадать в шаг, дыша часто и прерывисто. От неё пахло дымом, человеческой немытой кожей и страхом.

— Меня зовут Мария, — выпалила она, словно боясь, что если не сказать сейчас, больше не представится случая.

— Зачем? — спросила Алиса, не сбавляя темпа и не глядя на неё.

— Я… я не могу там остаться.

— Почему?

— Потому что… — голос Марии дрогнул. — Потому что если то, что они сделали с тобой… если это нормально… то завтра это сделают с кем-то ещё. С той, у кого нет даже тряпки, чтобы дать. А потом… потом со мной.

В её словах не было сострадания к Алисе. Был животный, эгоистичный, но кристально чистый ужас перед тем миром, законы которого она только что увидела обнажёнными. Она бежала не за Алисой. Она бежала от «Корней».

— Ты не знаешь, куда я иду, — сказала Алиса.

— Не важно. Любое место лучше.

— Там может быть смерть.

— Там уже есть смерть, — парировала Мария, и в её юном голосе прозвучала недетская горечь. — Просто медленная. От голода. От скуки. От… от их рук.

Алиса впервые смерила её взглядом. Девчонка. Кости да кожа. Глаза, слишком большие для исхудалого лица. В них читалась не сила, а предельная хрупкость, доведённая до точки кипения. Такая хрупкость либо ломается сразу, либо становится опаснее любой крепости.

— И что ты будешь делать, когда станет трудно? Когда будет больно? Когда захочется вернуться? — спросила Алиса, и в её голосе прозвучала не забота, а холодный, почти жестокий интерес.

Мария замялась. Она сжала свой узелок так, что костяшки пальцев побелели.

— Я не вернусь.

— Все так говорят.

Они шли дальше. Лес сгущался. Свет, пробивавшийся сквозь чащу, был тусклым, болотного оттенка. Гул нарастал, теперь в нём можно было различить отдельные звуки — далёкие, искажённые голоса, скрежет, похожий на скрежет веток по стеклу.

— А куда мы идём? — наконец осмелилась спросить Мария.

— Пока — просто вперёд. Потом увидим.

— А… а у тебя есть план?

— Выжить, — коротко бросила Алиса. — Это не план. Это состояние.

К вечеру они вышли к берегу медленной, чёрной реки. Вода казалась неподвижной, маслянистой. На противоположном берегу виднелись остовы каких-то построек, утонувшие в лианах. Гул здесь был самым сильным, исходил прямо из-под земли, заставляя вибрировать воду мелкими, зловещими кругами.

— Здесь опасно, — сказала Алиса, останавливаясь. — Разлом близко. Воздух отравлен. Нужно искать место для ночлега в стороне.

Мария лишь кивнула, её глаза были прикованы к чёрной воде. Она выглядела измотанной до предела. Её ноги в стоптанных ботинках явно подкашивались.

Они нашли полуразрушенную сторожку лесника — три стены, провалившуюся крышу, но с относительно целым углом, где можно было укрыться от ветра. Внутри пахло плесенью и мочой животных. Алиса молча сбросила рюкзак, достала остатки сухаря и протянула половину Марии.

Девушка жадно схватила, но, прежде чем есть, посмотрела на Алису.

— Спасибо.

— Не за что. Это логично. Ты ещё можешь ходить. Значит, можешь быть полезной, — ответила Алиса голосом, в котором Мария с удивлением уловила странное, отдалённое эхо Аркадия. Холодную рациональность.

Они ели молча. Сухой хлеб царапал горло. Снаружи сгущались сумерки, и гул, смешиваясь с воем ветра в щелях, становился звуком самого мрака.

— Они все такие? — тихо спросила Мария, не глядя на Алису. — Все мужчины?

— Не все, — после паузы ответила Алиса. — Но достаточно многих. Сила делает так. А страх позволяет.

— А ты… ты не боялась?

— Боялась. Но страх кончился. Осталось только… отвращение. И долг.

— Долг перед ним? Перед Светлым Отцом? — в голосе Марии снова прозвучало любопытство, уже не детское, а жадное, как у того, кто ищет хоть какую-то карту в кромешной тьме.

Алиса резко повернулась к ней. В полумраке её глаза казались тёмными провалами.

— Не называй его так. Его звали Аркадий. Он был человеком. Виновным. Сломанным. И он выбрал как умереть. Это не делает его святым. Это делает его… примером. Таким же уродливым, как всё остальное.

— Но он спас тебя. И… и попытался спасти всех.

— Он пытался исправить свою ошибку. Не более того. — Алиса отломила ещё кусок хлеба, жевала его медленно, механически. — И не спас. Никого не спас. Мир всё ещё здесь. И он всё ещё болит. Просто боль стала… другой.

Мария замолчала, переваривая это. Миф рушился у неё на глазах, оставляя после себя груду неудобных, колючих фактов. Казалось, она должна была расстроиться. Но вместо этого её лицо в темноте стало сосредоточенным. Как будто правда, даже самая страшная, была надёжнее красивой лжи.

— А что мы будем делать? — снова спросила она, но теперь её вопрос звучал иначе. Не «куда», а «что».

— Сначала — выжить здесь, этой ночью. Потом — найти место, где эта вибрация слабее. А потом… — Алиса замолчала, глядя в темноту за дырой в стене. — Потом посмотрим, есть ли ещё такие, как ты. Которым надоело быть грязью.

Ночь опустилась плотная, липкая. Гул не стихал, а Мария, измученная, вскоре уснула, свернувшись калачиком в углу на груде старой листвы. Её сон был беспокойным, она всхлипывала и бормотала.

Алиса не спала. Она сидела, прислонившись к стене, и смотрела на слабый отсвет неба в проёме крыши. Боль в теле утихла до тупого, фонового гула, вторившего гулу разлома. Она думала о Марии. О её хрупкости. О том, что взяла на себя ответственность за ещё одну жизнь. Не хотела. Не просила. Но факт был налицо.

И в этой мысли, против её воли, всплыло воспоминание. Не об Аркадии. О Джоне. О его словах: «Вы — семя. Вы должны прорасти». Она тогда думала, что семя — это идея, память. Но теперь понимала: семя — это она сама. И, возможно, эта дрожащая девочка рядом. Живые, раненые, злые клетки новой, уродливой жизни, которая отказывалась признать конец.

Внезапно Мария вскрикнула во сне и села, задыхаясь. Её глаза метались по темноте, не видя.

— Тише, — глухо сказала Алиса. — Ты в безопасности.

Мария повернулась к её голосу, дрожь пробежала по её телу.

— Мне снилось… он опять…

— Его здесь нет, — перебила Алиса. Её голос был ровным, как лезвие. — Здесь только ты, я и лес. И ты сильнее, чем думаешь. Потому что ты выбрала уйти. Это уже больше, чем сделали они все, вместе взятые.

Мария смотрела на неё, ловя ртом воздух. Потом медленно кивнула и снова улеглась, но уже не отворачиваясь. Она смотрела на тёмный силуэт Алисы, как на маяк в кромешной тьме.

А под утро, когда самый густой мрак начал рассеиваться, Алиса почувствовала не просто вибрацию в земле. Она почувствовала зов. Не звук. Импульс. Идущий не от разлома. Откуда-то извне. Слабый, но настойчивый. Как далёкий радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. В нём не было слов. Было… ощущение цели. И боли. Знакомой боли.

Она подняла голову, вслушиваясь в гул уже не просто как в шум, а как в среду, в которой что-то передаётся.

Мария проснулась от её напряжённой позы.

— Что-то не так?

— Тишина, — прошептала Алиса не ей, а себе. — В гуле есть тишина. И она… зовёт.

Она встала, подошла к провалу в стене, глядя на сереющую восток. Где-то там, за десятки, может, сотни километров, не просто выживали. Искали. И, возможно, находили. Не спасение. Оружие. Или ответ.

Она обернулась к Марии.

— Вставай. Мы идём не просто вперёд. Мы идём на зов.

— На чей? — испуганно спросила девушка, поднимаясь.

— Не знаю. Но он похож на наш, — сказала Алиса и впервые за многие дни на её избитом, грязном лице мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее не улыбку, а оскал. Оскал охотника, учуявшего запах крови не своей, но врага. — Похож на боль, которая не сдаётся.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ЖАТВА

Лагерь нашёлся сам, как гнилой зуб в здоровой десне. Они шли на смутный внутренний зов, который вела Алиса, когда впереди, в разрыве между кривыми соснами, показался дымок. Не жидкий, чадящий дымок «Корней», а плотный, белёсый столбик — жгли что-то серьёзное. Дерево, может, или уголь.

Мария потянула Алису за рукав, её глаза расширились от смеси надежды и страха.

— Люди…

— Вижу, — отрывисто бросила Алиса. Её собственные инстинкты кричали об опасности, но зов, тот странный импульс в гуле мира, словно бы усиливался здесь. Что-то тут было. Не просто люди.

Они вышли на поляну. Лагерь был обустроен с неожиданной основательностью: две полуразвалившиеся охотничьи избушки, соединённые навесом, загон для скота (пустой), даже небольшая банька-постоянка. У центрального костра, где тлели толстые берёзовые полешки, сидели пятеро. Мужчины. Молодые, в возрасте от двадцати до тридцати. Они не выглядели измождёнными. Их одежда была поношенной, но целой, на ремнях висели ножи добротной выделки, у одного на коленях лежало ружьё старого образца, но чистое, смазанное.

Глаза пятерых поднялись на женщин одновременно. В них не было немедленной злобы или алчности «Корней». Был расчётливый, холодный интерес. Как у волков, увидевших незнакомую добычу.

— Эй, гости! — крикнул самый старший, коренастый, с бородой, заплетённой в две грубые косы. Он поднялся, не спеша. — Откуда Бог несёт?

Алиса остановилась на краю поляны, держа Марию чуть позади себя.

— С севера. Ищем тихое место.

— Тишины тут хватает, — парень усмехнулся. Звали его, как позже выяснилось, Алексей, но все звали Лехой. — Если не считать гудения в земле. Вы к нему, что ли, привыкли?

В его вопросе сквозило знание. Он понимал, о чём она.

— Привыкла, — коротко кивнула Алиса.

Леха обменялся взглядами со своими. Молчаливая договорённость прошла между ними по воздуху.

— Ну, раз такие стойкие — милости просим. Огонь общий, тепло тоже. У нас и похлёбка есть. С дичью.

Их приняли. Сначала всё было… почти нормально. Дали по миске густой похлёбки с кусками зайчатины. Мария ела, чуть не плача от такой роскоши. Алиса ела медленно, изучая лагерь, мужчин, их вещи. Она заметила странное: у одного из парней, тихого, с трясущимися руками, на шее висел амулет — не кристалл, а обточенный кусок ржавой металлической арматуры, от которого, если присмотреться, слегка рябило в воздухе. Артефакт. Примитивный, сырой, но артефакт. Вот откуда зов. Он резонировал с чем-то внутри неё, с памятью о разломах, с обломком в её кармане.

Парни рассказывали, что они — охотники, промышляют в этих лесах, меняют шкуры на патроны и соль в далёком, «нормальном» поселении на востоке. Говорили умело, но в их историях были прорехи. Слишком чистое оружие. Слишком сытые лица. Слишком уверенные взгляды.

С наступлением темноты Леха разлил по кружкам самогон, густой, как сироп. Предложил Алисе. Она отказалась. Мария, по наивности, сделала маленький глоток и закашлялась.

— Не привыкла, — ухмыльнулся самый молодой, веснушчатый, с хищными глазами. Его звали Сергей.

— Оставь её, — тихо сказала Алиса.

Леха посмотрел на неё, прищурившись. Огонь играл на его грубом лице.

— А ты, я смотрю, командир. Это хорошо. В наше время твёрдая рука нужна.

Он говорил, но его глаза уже скользили по Алисе иначе. Оценивающе. Собственнически. Остальные парни тоже перестали притворяться гостеприимными хозяевами. Они пили, их смех становился громче, грубее. Взгляды всё чаще задерживались на женщинах.

Мария прижалась к Алисе, её страх вернулся, острый и липкий.

— Может, нам уйти? — прошептала она.

— Слишком поздно, — так же тихо ответила Алиса. Она уже поняла. Они не уйдут. Им не дадут.

Леха допил свою кружку, поставил её с грохотом на пень.

— Ну что, братва, — сказал он громко, с наигнутой бодростью. — Гости у нас. Девушки. Скучно же просто сидеть. Не пора ли… развлечься?

Тишина повисла на секунду. Потом веснушчатый Сергей хихикнул.

— Давно пора, Лех. Порядок надо наводить. Сначала гостьи, потом… по старшинству.

Они поднялись. Все пятеро. Медленно, не спеша, будто растягивая момент. Леха подошёл к Алисе.

— Ты, я вижу, покрепче. С тобой интереснее. Но правила такие — сначала младшим. — Он кивнул на Марию. — Пусть привыкает.

У Марии вырвался сдавленный стон. Она вжалась в Алису.

— Нет, — сказала Алиса, и её голос был плоским, как лезвие ножа. — Её не трогайте. Она ребёнок.

Леха наклонился к ней, его дыхание, пропитанное самогоном и тлением, обдало её лицо.

— Здесь нет детей. Есть те, кто сильнее, и те, кто слабее. А вы — слабее. И вы у нас в гостях. Значит, по нашим правилам.

Он схватил Марию за руку, грубо дёрнул. Девушка вскрикнула. Алиса вскинулась, но двое других парней мгновенно взяли её под руки, сжали так, что кости затрещали. Она не кричала. Она смотрела Лехе прямо в глаза.

— Тронешь её — умрёшь, — прошипела она.

Леха расхохотался.

— Умру? От чего? От твоего взгляда? Мы здесь не в сказках, мамочка.

Он потащил вырывающуюся, плачущую Марию к одной из избушек. Сергей и ещё один парень, толстогубый, с пустым взглядом, пошли за ним, похабно ухмыляясь. Двое остались держать Алису.

Из избушки донёсся первый, отчаянный крик Марии. Потом приглушённый удар. Крик оборвался, сменившись всхлипами и грубым мужским смехом.

Алиса стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как пальцы парней впиваются ей в руки, как их тела прижимаются к её бокам. Она чувствовала каждый звук из избушки. Каждый удар. Каждый сдавленный стон. И с каждым звуком внутри неё не росла паника. Росла та самая чёрная, багровая ярость, что она закопала на краю «Корней». Она поднималась из самого нутра, холодная, плотная, как расплавленное стекло.

Один из державших её, парень с прыщавым лицом, начал тереться о её бедро, его дыхание стало прерывистым.

— Не торопись, Витька, — сказал второй, старше, с шрамом через бровь. — Наша очередь будет. Сначала пусть Леха с Серегой разомнутся.

Но Витька не слушал. Его руки полезли под её куртку, к груди. Алиса не сопротивлялась. Она закрыла глаза. И ушла не в пустоту, как тогда с Марком. Она ушла в гул. В тот самый гул разлома, что висел в воздухе. Она слушала его, ловила его ритм, искала в нём не тишину, а… частоту. Частоту резонанса. С тем куском арматуры на шее у трясущегося парня. С болью Марии. С собственной яростью.

И она нашла. Это была не нота. Это был визг. Тихий, высокий, режущий, как струна, натянутая до предела.

Она открыла глаза. Взгляд её был пуст и сосредоточен одновременно.

— Отпустите меня, — сказала она тихо.

Витька хрипло засмеялся.

— Ага, щас.

— Я не прошу, — сказала Алиса. И начала напевать.

Не голосом. Горлом. Глухим, беззвучным горловым звуком, который почти не слышен уху, но от которого вдруг завибрировала кружка на ближайшем пне. Вибрация передалась земле. Воздух затрепетал.

Амулет на шее того тихого парня, сидевшего у костра и трясущегося, вдруг вспыхнул тусклым красным светом. Парень вскрикнул, схватился за шею — металл стал раскалённым. Он сорвал его, швырнул прочь. Амулет упал в грязь, шипя.

Но это было только начало. Алиса концентрировала тот внутренний визг, направляла его. Не на парней. На сам воздух вокруг них. На вибрацию, что уже была.

Шрам через бровь почувствовал это первым. Он отстранился, его лицо исказилось от внезапной, необъяснимой тошноты. Звук, который никто не слышал, давил на барабанные перепонки, скреб по нервам.

— Что с ней? Прекрати! — он замахнулся, чтобы ударить её.

Но его рука замедлилась, будто плыла в густом мёде. Вибрация стала физической силой. Витька, всё ещё прижимавшийся к ней, завыл — у него пошла кровь из носа, тонкой струйкой. Он отпустил её, упал на колени, хватая себя за голову.

Алиса сделала шаг вперёд. Её горловое пение стало чуть громче. Теперь его уже было слышно — тонкий, леденящий душу звук, похожий на крик металла под страшной нагрузкой.

Дверь избушки распахнулась. Вышел Леха, застёгивая штаны. Его лицо было довольным, разгорячённым. Увидев сцену на поляне, он замер.

— Что за херня?!

Алиса повернула к нему голову. Звук сместился, сфокусировался на нём одном. Леха схватился за уши, его лицо побелело. Он зашатался.

— Колдунья! Держи её!

Но держать было некого. Парень со шрамом отползал назад, рыгая. Витька лежал, свёрнувшись калачиком. Тихий парень с обожжённой шеей смотрел в пустоту.

Из избы выполз Сергей. Его губа была разбита — видимо, Мария успела ударить. Увидев Алису, он, не раздумывая, поднял ружьё.

Алиса посмотрела на ствол. И крикнула. Не голосом. Всей своей яростью, всей болью, всем тем визгом разлома, что она пропустила через себя.

Звуковая волна, невидимая и сокрушительная, ударила в Сергея. Ружьё вырвалось из его рук и отлетело в сторону. Он сам откинулся, ударившись спиной о косяк, с хрустом. Из его ушей хлынула кровь. Он не закричал. Он не мог. Он просто смотрел на неё широко раскрытыми, безумными от ужаса глазами.

Леха, превозмогая боль, рванул нож с пояса и бросился на неё. Алиса не ушла с линии атаки. Она встретила его взгляд и усилила звук.

Нож выпал из его ослабевших пальцев. Он упал перед ней на колени, изо рта у него потекла пена. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырывался только хрип.

Алиса наклонилась, подняла его нож. Он был тяжелым, с широким клинком, заточенным с одной стороны.

— Я говорила: не трогайте девочку, — прошептала она, и в её шёпоте звенела сталь.

Леха, рыча от бессилия, попытался схватить её за ногу. Алиса взмахнула ножом. Не для убийства. Для метки. Клинок вошёл ему в плечо, неглубоко, но с характерным влажным звуком. Леха завыл.

Она вытащила нож, оставив его истекать кровью, и пошла к избе.

Внутри было темно, пахло потом, спермой и страхом. Мария лежала на грубой постели из веток и тряпья, её одежда была порвана, лицо опухшее от слёз и ударов. Над ней стоял толстогубый парень, застигнутый врасплох, штаны на нём были спущены.

Увидев Алису в дверях, с окровавленным ножом в руке и тем странным, нечеловеческим спокойствием на лице, он остолбенел.

— Вон, — сказала Алиса.

Он не заставил повторять. Рванулся к окну, вышиб раму и свалился наружу.

Алиса подошла к Марии, накрыла её своим плащом.

— Вставай. Мы уходим.

Мария смотрела на неё, не в силах вымолвить слово. Её взгляд скользнул с лица Алисы на нож, на кровь на лезвии. В её глазах был не просто шок. Было преображение. Страшное, необратимое. Она видела не спасение. Видела возмездие. И в этом возмездии было что-то… успокаивающее.

Она встала, пошатываясь, но сама. Взяла протянутую руку Алисы. Её пальцы были холодными как лёд.

Они вышли на поляну. Леха истекал кровью, пытаясь заткнуть рану. Сергей сидел, прислонившись к стене, и мотал головой, будто отгоняя ос. Остальные были в ступоре или бежали.

Алиса подошла к костру, подняла брошенный раскалённый амулет-арматуру щипцами из берёсты. Он был горяч, но она сжала его в ладони, не чувствуя боли. Он вибрировал в такт с её собственным внутренним гулом.

Она посмотрела на Леху.

— Вы хотели развлечься? — её голос был тихим, но он резал тишину хуже крика. — Вот вам развлечение. Помните этот звук. Он теперь живёт в вас. Он будет звенеть в ваших ушах, когда вы будете пытаться уснуть. Он будет звучать в ваших костях. Это мой подарок. Семя. Оно прорастёт. И когда вырастет… оно придёт за вами. Или вы сами придёте к нам. Чтобы мы вас добили.

Она развернулась и потащила Марию за собой в лес, оставив позади лагерь, полный не раненых мужчин, а сломленных существ, заражённых звуком её ярости.

Когда они скрылись в чаще, Мария наконец выдохнула:

— Ты… ты что сделала?

— Посеяла, — ответила Алиса, сжимая в кармане грань кубика и горячий кусок арматуры. — И начала жатву. Это только начало.

И лес вокруг, казалось, гудел в унисон с её словами. Уже не просто фоновым шумом. А внятным, грозным, одобряющим хором.

ГЛАВА ПЯТАЯ: КОЛЬЦО ИЗ СТЕКЛА И ПЛАМЕНИ

Три дня они шли на юг, не останавливаясь надолго. Гул в ушах Марии постепенно стихал, оставляя после себя фантомный звон — как эхо от удара по медному тазу. Он смешивался с другими звуками: с хриплым дыханием, со скрипом веток под ногами, с тихим, методичным шуршанием шагов Алисы впереди. Но гул был не самым страшным. Хуже были тишины между шагами. В них всплывали образы: грубое лицо Лехи, горячий запах перегара и пота, боль, острая и унизительная, тени на стене хижины.

Мария шла, уставившись в спину Алисы, как в единственный маяк. Алиса почти не говорила. Она шла, словно не человек, а некий механизм выживания — сканирующий местность, выбирающий путь, замечающий следы зверя или, что хуже, людей. Иногда она останавливалась, прикладывала ладонь к земле или к стволу дерева, закрывала глаза, словно прислушиваясь к чему-то, что Мария не могла услышать. Потом кивала про себя и шла дальше. Она была похожа на стрелку компаса, которую ведёт не магнитный север, а невидимая, раненная магнитная аномалия.

На четвертый день они наткнулись на ферму. Вернее, на то, что от неё осталось: сгоревший остов дома, покосившийся сарай и странно целующуюся, маленькую баньку на краю поля, заросшего бурьяном в рост человека. Алиса, осмотрев территорию, махнула рукой: «Можно на ночь. Стены целы».

Банька пахла сыростью, золой и давней смертью — в углу лежал рассыпавшийся скелет какого-то мелкого зверька, возможно, лисы. Но крыша не текла, дверь закрывалась, и это было лучше, чем спать под открытым небом, на земле, гудевшей, как барабанная перепонка.

Пока Алиса раскладывала скудные припасы и проверяла, не тлеют ли ещё угли в старой печурке, Мария, движимая смутным желанием отвлечься, стала осматривать баньку. Она ковыряла палкой золу в каменке, сдвинула полено, покрытое слизью. И под ним что-то блеснуло.

Не ярко. Тупым, матовым блеском, будто закопчённое стекло. Она наклонилась, отбросила палку и вытащила предмет пальцами. Это было кольцо. Широкое, массивное, явно мужское. Не металлическое. Сделано из какого-то тёмного, почти чёрного материала, который на свету отливал глубоким багровым, как старая кровь. В него был вправлен «камень» — но это был не кристалл. Это была капля. Капля чего-то, что казалось то ли застывшим пламенем, то ли кусочком янтаря, в котором навеки замурована искра. Она была мутной, но в её глубине что-то шевелилось, если смотреть под определённым углом.

Кольцо было тёплым. Не от её руки. Оно хранило собственное, слабое тепло, как печка, потухшая несколько часов назад. И оно… звало. Не звуком. Ощущением. Лёгким, почти неосязаемым покалыванием в кончиках пальцев, которое тянуло надеть его. Как будто оно было частью пазла, а её палец — недостающим элементом.

— Что там? — услышала Мария голос Алисы.

— Ничего… колечко какое-то, — ответила Мария, но не стала показывать. Почему-то ей не хотелось. Это была её находка. Её маленькая, странная тайна в этом огромном, враждебном мире.

Алиса не настаивала. Она отвернулась, продолжая готовить место для ночлега.

Сердце Марии забилось чаще. Она сжала кольцо в кулаке. Покалывание усилилось, стало почти вибрацией, приятной и тревожной одновременно. Оно обещало… что? Забвение? Силу? Просто кусочек красоты среди уродства?