Бесплатный фрагмент - Книга мертвых и живых

«Девять»

Такие дни бывают только раз в жизни. Веню выносили с девятого этажа. Утром думали, что справятся лифтом. Подтащили к кабине, прикинули углы, уперлись в стенки. Лифт победил. Гроб остался снаружи, люди внутри себя.

Снизу пахло щами. Сверху пахло валерьянкой. На лестнице пахло чужими куртками и вечной штукатуркой. Мужики взялись за ручки, подняли. Кто-то сказал «раз-два». Кто-то сказал «держи ровно». Мама Вени стояла в дверях и молчала. Отец стоял рядом и тоже молчал. В их молчании помещалась вся семья, вся коммуналка, весь этот подъезд и весь Веня целиком, хотя Веня помещался плохо. Гроб качнулся. Пошли вниз.
На девятом собрались те, кто живет рядом, и те, кто живет новостями. Две соседки с телефонами уже снимали. Мужик в майке «Спартак» держал пакет с одноразовыми стаканчиками и выглядел человеком, который готов к любому празднику, даже к похоронам.

Кто-то шепнул: — Кто он вообще был, Веня?

Вопрос вышел грубым, но честным. Венино лицо в памяти у всех было разным. У мамы одно. У бывших другое. У соседей третье. У участкового четвертое. Сложить не получалось. Люди пытались.

Тетя Галя с девятого сказала: — Он у нас парень тихий. Нормальный. Ей ответили: — Тихий не значит понятный.

Отец Вени посмотрел на лестницу и сказал: — Понесли.

И понесли.

На восьмом остановились у окна. Руки уже ныли. Ремни давили. Дышали часто. У гроба стояла тетя Лена, местная главная по всему: по лифту, по мусору, по совести.

Она сказала: — А завещания то задолжал.

Все переглянулись. Кто-то усмехнулся. Кто-то покашлял.

— Он всем обещал, — продолжила тетя Лена. — Мне говорил: «Лен, я тебе завещаю сервиз». Я ему говорю: «Веня, у тебя сервиза нет». Он говорит: «Будет».

Парень у стены спросил: — А мне он что задолжал? Тетя Лена смерила его взглядом: — Тебе молчание. Пользуйся.

Из подъезда донеслось: — Давайте по сто грамм. За упокой. Мама Вени сказала: — Не здесь.

Ее не услышали. Стаканчики пошли по рукам. Закуски пока не было, но люди уже строили планы. Планы в подъезде строятся легко. Исполняются плохо.

— Понесли, — сказал отец.

На седьмом выскочила женщина с яркой помадой и мокрыми глазами. Ее звали Света, но здесь ее звали «Светач», потому что все и обо всем знала.

— Я с Веней в садик ходила, — сказала она. — Он там был… хороший.

Слово «хороший» прозвучало ультимативно. Ни деталей, ни доказательств. Просто штамп, который ставят на жизнь, когда нет времени разбираться.

Света продолжила: — Он всегда всем уступал качели. И кашу доедал за других.

Сосед снизу хмыкнул: — Доедал, значит.

Кто-то подал второй круг стаканчиков. Появилась еще бутылка. Неизвестно, откуда. Подъезд умеет доставать бутылки.

Один из несущих вытер лоб и сказал: — Слушайте, надо подмогу. Мы так до первого не дотянем.

Тетя Лена кивнула: — Пошлите пацана за подмогой. И в магазин. Без закуски это не дело.

Пацан нашелся сразу. Худой, в капюшоне. Лицо взрослое, глаза пустые. Он стоял рядом с мамой с пятого этажа.

Мама сказала: — Витя, сходи.

Пацан кивнул и ушел вниз. Слишком спокойно.
Шестой этаж встретил их школьными историями. Тут жил физрук на пенсии, бывший Вени. Он выглядел человеком, который всю жизнь свистел и сейчас не знает, куда деть свисток.

— Веня у меня бегал, — сказал физрук. — Не быстро. Зато честно. — Честно бегал, — уточнил кто-то. — Без халтуры, — ответил физрук. — Не прогуливал.

Смеяться опять было неудобно. Смех все равно пришел. Тихий, короткий. В подъезде он звучит отдельно, без лица.

Кто-то из толпы сказал: — А помните, он в восьмом классе дневник потерял? Потом нашли у завуча. Физрук махнул рукой: — Дневник дело житейское. У него другое было.

— Что другое? — спросили. Физрук пожал плечами: — Не знаю. В глазах было.

Тетя Лена сказала: — В глазах у всех что-то. В делах смотреть надо.

Стаканчики пошли снова. Один мужик уже начал наливать щедро, не экономя. Закуски все еще не было.

На пятом гроб поставили у батареи. Батарея была горячая. Руки были холодные.

Тут появился Стас. Лицо уверенное. Куртка новая. Голос громкий.

— Веня мой кореш был, — сказал Стас. — Мы с ним в универе учились. Он мне… много помогал.

Мама Вени подняла глаза: — Я вас не помню.

Стас улыбнулся: — Я не к вам, я к Венечке. Царствие.

Тетя Лена наклонилась к соседке: — Этот «кореш» у Вени деньги брал на бизнес. «Кофейня у метро». Кофейня не открылась, Стас открылся.

Стас услышал половину и добавил громче: — Веня был человек широкий. Душа. Всех угощал.

Кто-то сказал: — Угощал, значит.

Стас сделал вид, что не слышит. Он подошел к бутылке и первым потянулся за стаканчиком. Нахаляву выпить он умел без диплома.

Один из несущих вдруг скривился: — Спину тянет.

Сказал это шепотом, но услышали все. Спина в подъезде всегда коллективная. Сразу нашлись советы, мази, «у меня было».

— Подмога нужна срочно, — повторил он.

На четвертом лестница стала шире, люди стали громче. Тут уже подъехали родственники. По лестнице поднимались двое: тетка из Подольска и двоюродный брат, которого никто не видел десять лет.

Тетка сразу взяла инициативу: — Что вы тут устроили? Почему без венка? Где машина? Кто ответственный?

Ей показали на лифт. Лифт стоял молча и не оправдывался.

Брат подошел к гробу, постучал по крышке и сказал: — Веня всегда любил эффект.

Мама Вени дернулась: — Не надо.

Тетка с Подольска сказала: — Надо. Умер человек. Значит, порядок.

Она достала пакет с бутербродами. В подъезде разом стало легче. Люди любят порядок, особенно съедобный.

Стас уже жевал и рассказывал: — Веня мне один раз жизнь спас. Я в общаге…

Тетя Лена перебила: — Стас, не ври. Тут дети.

Стас обиделся: — Я не вру. Я просто… вспоминаю.

На третьем появился Витя. Тот самый парень в капюшоне. В руках пакет. В пакете две бутылки, хлеб, колбаса, огурцы и что-то сладкое.

Он положил пакет на подоконник и сказал без эмоций: — Держите.

Его мама, соседка с пятого, всхлипнула и взяла его за рукав: — Витенька, иди сюда.

Витя не пошел. Стоял отдельно. Смотрел на гроб так, будто видел не смерть, а проблему.

Тетя из Подольска спросила: — А это кто?

Соседка с пятого вытерла глаза: — Это мой сын.

В толпе кто-то шепнул: — На Веню похож.

Соседка резко сказала: — Не начинайте.

Тетя Лена, которая начинала обычно сама, вдруг промолчала. Потом тихо сказала, не глядя ни на кого: — Веня не любил ответственность. Но она его любила.

Витя поднял взгляд на маму: — Пойдем домой.

Мама сказала: — Я не могу.

Витя кивнул: — Тогда я пойду.

И ушел вниз. Быстро, уверенно. Его спина не сомневалась.

На втором уже никто не делал вид, что это достойные проводы. Это стало подъездным застольем. Стаканчики сменились рюмками, кто-то принес из квартиры. Бутерброды исчезали с тем темпом, с которым исчезают обещания.

Отец Вени сказал: — Хватит пить. Несем дальше.

Ему ответили: — Дай людям проститься.

Проститься означало поговорить, выпить, вспомнить и иногда договориться о чем-то своем. У смерти есть странный эффект: она снимает маски, а потом тут же возвращает их обратно, только сидят они криво.

Стас сказал: — Веня мечтал о свободе.

Тетя Лена спросила: — От кого? От долгов?

Кто-то засмеялся слишком громко. Кому-то стало плохо, но он держался, потому что стыдно падать в чужой траур.

Мужик, который потянул спину, уже сидел на ступеньке и командовал: — Держите ровно. Не дергайте.

На первом этаже входная дверь хлопала, сквозняк резал шею. Появились двое парней, которых «позвали на подмогу». Они были трезвые, злые и с правильными руками.

— Где гроб? — спросили они. — Вот, — показали.

Парни взялись, подняли легко и сразу сказали то, чего никто не говорил: — Легкий.

Все замолчали.

Отец Вени посмотрел на них: — Вы что несете?

Парень повторил: — Легкий. Пустой, что ли?

Мама Вени побледнела. Тетка из Подольска тут же включила режим порядка: — Открывайте. Немедленно.

Отец Вени стоял секунду. Потом взялся за крышку. Замки щелкнули. Крышка поднялась.

Гроб был пустой.

Пустой. Только шарф, который кто-то положил сверху, съехал внутрь и лег на дно.

У кого-то выпала рюмка. У кого-то выпало лицо. У тети Лены выпало слово, и она сказала первое, что пришло в голову, а точнее ее бескостный язык: — Завещания задолжал. И похороны тоже.

Мама Вени села на ступеньку. Отец Вени стоял, держал крышку и не мог понять, на что злиться. На сына, на подъезд, на себя, на лифт.

Стас быстро сделал шаг назад: — Я ничего не знаю. Я пришел проститься.

Тетя из Подольска закричала: — Это уголовщина!

А соседка с пятого вдруг сказала очень тихо, но ее услышали: — Витя… Витя знал.

Все повернулись к лестнице, но Вити уже не было. Как и Вени. Его не было и раньше. Просто заметили сейчас.

«Сучка»

16:34

Наземный переход пахнет сразу всем, что в городе считается воздухом: мокрым бетоном, сахарной ватой из детства, чужими сигаретами и электричеством проводов из светлого завтра. Какой-то парень влетает туда, как в запасной выход из собственной биографии. Запыхавшись, он оглядывается, а за ним бегут тени его же решений.

Он присаживается на пол, прямо на холодную плитку. Сумка падает глухо. Он дергает молнию резко, нервно, будто надеется расстегнуть не ткань, а сам день.

Заглядывает внутрь. И после долгой внимательной паузы говорит тихо, почти ласково, так ругаются на котенка:

— Вот же сучка…

Слова растворяются в городском шуме. Переход живет своей жизнью: кто-то щелкает семечки, кто-то торопится на работу, чтобы потом жаловаться на нее до пенсии. Парень закрывает сумку. Потом открывает снова, надеясь, что реальность постыдится и подменит содержимое. Не подменяет.

Он встает и идет дальше. Шаги у него получаются рваными, как чужая совесть: то догоняют, то отстают.

10:04

Варя тащит пакет с мусором. Черный пакет, черный день, черные мысли. Во дворе на лавочке сидят пожилые соседи, как две закладки в одной книге: Анатолий Павлович и Валентина Ивановна. Они держатся за руки, а кажется, что упираются локтями.

Рядом, на поводке, собака. Старая, маленькая, вся из собственных вздохов. Бежит за мячом нехотя, как человек, который бежит нехотя. Возвращается с мячом и отдаёт его с выражением: «Берите, раз вам так надо».

Варя кивает:

— Анатолий Павлович, Валентина Ивановна, добрый день. Гуляете?

Старик улыбается той улыбкой, где присутствуют и зубы, и философия:

— Гуляем вовсю. Пока ноги помнят, куда.

Варя бросает мусор в контейнер. Пакет падает внутрь с тем же звуком, что и ее отношения неделю назад: окончательно и без поворотников. Она идет обратно медленно, даёт себе шанс не возвращаться в квартиру, где каждый предмет умеет говорить голосом прошлого.

Соседи держатся за руки. Варя ловит себя на том, что смотрит на них как на редкую породу птиц. Внутри у нее живет бездна. Тихая, глубокая, шуршащая. Шуршит тем чувством, когда несёшь его и знаешь: внутри уже что-то испортилось.

11:18

Дома Варя ставит пластинку. Музыка стареет благородно, не то что люди. Игла касается дорожки, и в комнате появляется шорох чужих воспоминаний.