Бесплатный фрагмент - Хе'шар — королева демонов

Я была никем — лишь жертва на алтаре демонического лорда. Но стала новой королевой демонов. Будущая мать наследника одного из самых страшных повелителей Ада, и моя тьма возводит цитадель, которая станет сердцем новой империи.

Глава 1: Симфония Двух Душ

Пробуждение было медленным, ленивым всплытием из ее бархатных глубин тьмы.

Я лежала, раскинувшись на огромной кровати, словно подношение на алтаре из теней, утопая в неге и сладкой, тупой истоме, оставленной прошлой ночью.

Воспоминания о ней — о его руках на моих бедрах, о его стоне, слившемся с моим криком, о сокрушительной волне нашего общего экстаза — все еще жили в моих мышцах, в каждой клеточке, заставляя губы невольно изгибаться в ленивой, довольной улыбке.

Он был рядом. Я чувствовала его.

Его спящее сознание было не тишиной, а присутствием. Огромным, бездонным, спокойным. Это был глубокий, темный океан, чья поверхность была гладкой, как отполированный обсидиан, но в чьих глубинах таились тысячелетние штормы.

Я позволила себе погрузиться в него, и он принял меня без сопротивления. Я не видела его снов в привычном смысле — не было ни картинок, ни сюжетов. Я чувствовала их.

Вот оно — эхо древних битв. Не лязг стали, а гул первозданной ярости, вкус крови и пепла на языке, острая радость победы, пронзающая, как ледяная игла.

А вот — тень предательства, старого, как звезды. Она ощущалась не как боль, а как тончайшая, почти незаметная трещина на монолите его души, вечный сквозняк, от которого веяло горечью и разочарованием.

И под всем этим, как вечный фундамент его бытия — холод бесконечного, вселенского одиночества. Он не был пугающим. Он был величественным. Это было одиночество бога на пустом троне, знающего, что он — единственный в своем роде.

Но сквозь этот холод пробивались языки неугасимого пламени — его страсть, его голод, его темное, всепоглощающее желание.

Эти отголоски его сути, я перебирала, как ювелир перебирает драгоценные камни — каждый был уникален, каждый был частью его чудовищной и завораживающей короны.

Грелась в его мощи, в его тепле, в абсолютной, нерушимой безопасности, которую дарило его огромное, спящее тело рядом. Я была берегом для его океана. И это было величайшее из блаженств.

Он уловил мое вторжение. Это ощущалось как будто поверхность его темного океана подернулась легкой рябью. Он еще не открыл глаз, его дыхание оставалось ровным и глубоким, но я ощутила, как из его глубин мне навстречу поднялась волна. Она была теплой, ленивой, полной собственнического удовлетворения. Безмолвное «доброе утро», сказанное на языке, который понимали только мы.

Я медленно открыла глаза.

Он лежал на спине. Даже во сне его тело было произведением искусства и угрозы. Широкие плечи, покрытые бледной кожей, под которой перекатывались узлы мышц, созданных для разрушения и обладания.

Сеть старых шрамов — белесых, серебристых — змеилась по его торсу, и я мысленно провела по ним пальцами, чувствуя фантомное прикосновение к истории его вечной войны. Его лицо было расслаблено, жестокие линии губ смягчились, но даже так в нем угадывалась несокрушимая воля повелителя.

Иссиня-черные волосы разметались по подушке, несколько прядей упали ему на лоб, и у меня возникло почти человеческое, до смешного нежное желание убрать их.

Я любовалась им, и черный океан внутри меня мурлыкал от удовольствия. Мой. Мой Король. Мой Бог. Мое чудовище.

Его ресницы дрогнули. Он медленно открыл глаза.

Это были два провала в расплавленное золото, два окна в самое сердце его огненной души. В них не было сна. Лишь мгновенное, хищное узнавание и голод, который вспыхнул, увидев меня.

Он усмехнулся, и эта усмешка была ленивой, хищной и невероятно интимной.

— Ты подслушивала, — его голос был низким, хриплым после сна, и эта вибрация прошла сквозь меня, заставив все внутри сладко сжаться. — Я чувствовал, как ты бродишь по лабиринтам моей души.

Он приподнялся на локте, нависая надо мной.

— И что же ты услышала в моих снах, моя королева? — спросил он, и его свободная рука легла мне на живот, пальцы лениво поглаживали гладкую кожу.

Я закрыла глаза, снова погружаясь в ощущения и его прикосновения.

— Я слушала тебя, — ответила я, и мой собственный голос был ленивым, томным, как у кошки, нежащейся на солнце. — Твоя суть… это не тишина и не хаос. Это симфония.

Его губы коснулись изгиба моей шеи, и легкий, дразнящий поцелуй послал по телу волну мурашек.

— Расскажи мне о ней, — пророкотал он, его дыхание опалило мою кожу.

— Твое одиночество, — выдохнула я, пока его губы медленно двигались к моей ключице, — Глубокое, ровное, оно звучит всегда, как основа всего мироздания. Оно не печальное. Оно… фундаментальное.

Его пальцы на моем животе сжались чуть сильнее, а поцелуи стали более настойчивыми, он пробовал на вкус кожу над моей ключицей, словно изысканный деликатес.

— Твоя ярость, — продолжила я, мое дыхание становилось прерывистым, — Эхо древних битв. Они врываются в мелодию, заставляя ее греметь и содрогаться. Они придают ей мощь.

Он опустился ниже, его губы нашли ложбинку между моих грудей, и его язык медленно, мучительно-сладко, прочертил влажную дорожку вниз. Я выгнулась ему навстречу, подставляясь под его ласку.

— Твоя боль, — прошептала я, чувствуя, как его губы обводят ареолу одного из моих сосков. — Тень предательства. Она звучит высоко, пронзительно, она рвет душу. Она делает твою песню… настоящей. Трагичной. Прекрасной.

Он нежно взял сосок в рот и начал медленно посасывать его. Острый укол удовольствия пронзил меня до самого низа живота, заставив сдавленно застонать. Его рука скользнула с живота ниже, его пальцы коснулись самого сокровенного.

— И это все? — спросил он, отрываясь от моей груди и возвращаясь поцелуями к шее, к чувствительной точке под ухом.

— Нет… — я задыхалась, мое тело уже горело, превращаясь в один натянутый, вибрирующий нерв.

— Есть еще… Это твоя страсть. Твой голод. Они вплетаются в мелодию, соблазняя, обещая, заставляя желать. Они… они поют самую прекрасную песню.

Он тихо, гортанно рассмеялся, и этот смех был самой развратной музыкой, что я когда-либо слышала.

— Ты все слышишь правильно, моя маленькая Хе'шар, — прошептал он мне в самые губы.

Он впился в мой рот поцелуем — глубоким, властным, не оставляющим места для дыхания.

Он пил мои стоны, пока его рука наконец не нашла то, что искала. Его пальцы, умелые и безжалостные, скользнули сквозь влажные складки и нашли мой клитор. Мир сузился до его прикосновений, до его вкуса, до этой оглушительной музыки его души, которая сейчас играла только для меня. Он ласкал меня с методичной, сводящей с ума точностью, его большой палец описывал медленные, уверенные круги, а другие пальцы погружались в меня, растягивая, наполняя.

Я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в шелковые простыни, мое тело билось в агонии чистого, незамутненного предвкушения. Я чувствовала, как приближается волна, неумолимая, сокрушительная. Я была на самом краю, на лезвии ножа, готовая сорваться в бездну.

— Я… сейчас… — прохрипела я, когда он оторвался от моих губ, чтобы дать мне вздохнуть. Я была натянута, как струна, в одном шаге от падения в бездну.

Он смотрел на меня сверху вниз, его золотые глаза горели торжеством и таким всепоглощающим желанием, что, казалось, оно само по себе могло сжечь меня дотла. Его пальцы двигались все быстрее, безжалостно толкая меня к краю пропасти.

А затем он остановился.

Резко. Мгновенно. Оставив меня висеть в невыносимой, звенящей пустоте неутоленного желания. Я издала сдавленный, протестующий стон, мое тело инстинктивно выгнулось в немом поиске продолжения.

— Нет, — выдохнул он хрипло он прямо у моего уха. — Эту музыку мы должны сыграть вместе.

Одним плавным, мощным движением он навис надо мной, его огромное тело заслонило свет от камина. Его колени раздвинули мои бедра, и я почувствовала, как твердая, горячая головка его члена упирается в мои влажные складки. Он вошел в меня одним глубоким, властным движением, которое выбило из меня воздух и заставило вцепиться в его плечи.

Он заполнил меня до предела, до самой души, и черный океан внутри меня взревел в ответ, приветствуя его вторжение, его возвращение домой.

Я чувствовала его темный, голодный восторг, который вливался в меня, смешиваясь с моим собственным, превращая агонию ожидания в экстаз предвкушения.

— Вот так, — прошептал он. — Чувствуешь?

Он задал ритм — медленный, древний, как биение сердца этого мира. И я ответила, двигая бедрами ему навстречу.

Каждый его толчок был нотой в той самой симфонии, которую я слышала в его душе. Его ярость, боль от предательства, его одиночество, страсть — все это теперь звучало не в моей голове, а в моем теле, в точке нашего слияния.

Мы нашли нашу гармонию. Жестокую, темную, первобытную. Он ускорил темп, и я подхватила его.

Наши тела двигались как единое целое, наши стоны сплетались в дикий, непристойный дуэт. Я пытаясь вобрать в себя как можно больше его, его силы, его тьмы. А он брал меня, как завоеватель берет свою последнюю, самую желанную крепость.

Я чувствовала, как приближается пик. Наша общая волна, которая грозила смыть, уничтожить, пересоздать нас обоих. Он почувствовал это тоже. Схватил меня за бедра, приподнимая навстречу своим неистовым толчкам, его движения стали глубже, яростнее.

— В этой вечной, темной песне, что зовется моей душой… — его голос был смесью рыка и шепота, он вибрировал во мне, сотрясая до самого основания.

Он сделал последний, сокрушительный толчок, и в тот миг, когда наши тела сошлись в финальной, ослепительной конвульсии, он не просто сказал — он впечатал эти слова мне прямо в душу, пока его горячее семя обжигающей лавой хлынуло в меня.

— …Ты — самый прекрасный куплет. Тот, который я готов слушать вечно.

Мой крик был ответом, самой высокой, самой чистой нотой в нашей общей, чудовищной симфонии. Я взорвалась, и мой оргазм был не просто физической разрядкой, а эхом его слов, эхом его сущности, которая заполнила меня полностью.

Глава 2: Облачение Королевы

Гармония, рожденная нашим слиянием, висела в воздухе густым, пьянящим ароматом, когда он мягко отстранился. Его тело, все еще покрытое испариной, было произведением искусства, сотворенным из тени и первобытной мощи. Он поднялся с кровати одним плавным, текучим движением, совершенно не стесняясь своей наготы.

— Сегодня у тебя будет новый урок, — его голос, уже не хриплый от страсти, а ровный и глубокий, как течение подземной реки, наполнил комнату. — Первый урок правления.

Он подошел к камину, и зеленое пламя отбросило на его тело игру живых, извивающихся теней.

— Королева — это не просто слово, Хе'шар. Не корона на голове и не место на троне рядом со мной. Это ответственность. Это бремя. И это власть, которой нужно учиться пользоваться, как самым острым и ядовитым клинком. Неверное движение — и ты ранишь сама себя.

Он повернулся, и его золотые глаза горели холодным, учительским огнем. В них больше не было любовника.

— Ты научилась чувствовать. Теперь ты научишься действовать, основываясь на этих чувствах. Через час тебя проводят в Зал Судеб. Там тебя будут ждать просители, интриганы и лжецы. И ты будешь судить их. Готовься.

С этими словами он, не одеваясь, шагнул в самую густую тень в углу комнаты и просто исчез, словно его никогда и не было.

Я осталась одна в оглушительной тишине, его слова эхом отдавались в моем сознании. Урок правления. Часть меня, та, что все еще помнила холодные полы храма, сжалась от страха и неуверенности. Но черный океан внутри меня ответил ей спокойной, тяжелой волной предвкушения.

Не успела я до конца осознать его приказ, как дверь беззвучно отворилась, и вошли они. Две демоницы, которых я никогда раньше не видела. Одна — высокая и гибкая, как ива, с кожей цвета лунного камня и волосами, похожими на жидкое серебро. Другая — миниатюрная, с кожей теплого, персикового оттенка и волосами цвета меди, в которых плясали искорки. Их глаза — были полны не рабской покорности, а острого, разумного любопытства.

— Моя королева, — произнесла среброволосая, и ее голос был похож на перезвон хрустальных колокольчиков. — Меня зовут Лиандра. А это — Искра. Мы назначены вашими личными служанками. Повелитель приказал подготовить вас.

Они поклонились с грацией придворных, а не прислуги.

— В купальню.

Купальня встретила меня объятиями теплого пара. Я погрузилась в черную, пахнущую травами воду, и позволила себе на мгновение расслабиться. Лиандра и Искра работали слаженно и умело. Одна взяла кувшин с мылом и начала поливать мои волосы, в то время как другая принялась нежно, но настойчиво массировать мои плечи жесткой губкой.

Их прикосновения были профессиональными, почти безличными, но я прислушалась. Я позволила своей эмпатии коснуться их. Лиандра была как спокойное, глубокое озеро — ее мысли были скрыты под гладкой поверхностью идеальной выучки, но на самом дне я почувствовала холодное течение амбиций. Искра же была фейерверком — ее любопытство было почти детским, но под ним скрывалась острая, как бритва, наблюдательность. Они изучали меня. Оценивали.

Я улыбнулась про себя. Игра началась еще до того, как я вошла в тронный зал.

— Позовите моих рабов, — приказала я, мой голос эхом отразился от мраморных стен.

Лиандра на мгновение замерла, но тут же склонила голову.

— Как прикажете, моя королева.

Через некоторое время они появились в дверном проеме.

Каэль и Лираэль. Прекрасны и обнажены до пояса, на них были лишь простые черные штаны и рабские ошейники.

Они вошли в зал и, не дожидаясь приказа, опустились на колени на сухой мрамор у края бассейна.

Два идеальных изваяния из плоти, созданные для подчинения.

Я раскрыла свое сознание и окунулась в их эмоции.

Каэль. Его поклонение было чистым, непоколебимым, как скала. Оно ощущалось как теплая, золотистая волна, которая окутывала меня, даруя силу и покой. В его желании не было эгоизма. Он хотел не обладать, а принадлежать. Он видел, как чужие руки касаются моего тела, и в его душе не было ревности, лишь радость от того, что его богине служат. Он был готов умереть по одному моему слову не из страха, а потому, что его смерть стала бы высшим актом его веры.

Лираэль. О, его чувства были симфонией тьмы и света. Он был сложнее. Его поклонение было не спокойным морем, а бушующим штормом. В нем все еще жило эхо его священной ярости, но теперь она была направлена не против меня, а на мою защиту. Его желание было острым, собственническим, почти болезненным. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как его душа кричит от жажды снова прикоснуться, снова подчиниться, снова быть сломленным и возрожденным. Он был готов не просто умереть за меня. Он был готов убивать за меня, рвать на части врагов, сжигать миры, лишь бы заслужить одну мою одобрительную улыбку.

Это было пьяняще. Чувствовать, как эти два могущественных, прекрасных существа — лежат у моих ног, их воля — лишь продолжение моей. Это было самое извращенное, самое острое удовольствие, которое я когда-либо испытывала. Удовольствие абсолютной, неоспоримой власти.

Я поднялась из воды. Лиандра и Искра окутали меня в огромное полотенце из черного, как сама ночь, бархата. Я медленно прошла мимо моих рабов, намеренно позволив краю полотенца коснуться щеки Лираэля. Я почувствовала, как его пробила дрожь, как вспышка неконтролируемой похоти ударила в меня, и улыбнулась.

Лиандра и Искра одели меня в платье. Платье было из шелка, черного, как полированный обсидиан. Оно было асимметричным. Одно плечо было полностью обнажено, гладкая кожа резко контрастировала с темной тканью. На другом плече платье держалось на сложном переплетении тонких кожаных ремешков, которые сходились в серебряной пряжке в форме изогнутого когтя.

Ткань плотно облегала торс и талию, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию тела. От бедер шелк струился вниз, образуя длинную юбку до пола. И, конечно, был разрез. Дерзкий, почти до самого бедра, он не столько соблазнял, сколько бросал вызов, при каждом шаге обнажая длинную ногу.

Когда последняя шпилька из обсидиана закрепила мои волосы в высокую, строгую прическу, я подошла к большому зеркалу из отполированного серебра.

Из его холодной глубины на меня смотрела незнакомка. В ее глазах не было ни страха, ни мольбы. Лишь холодное, спокойное осознание своей силы и своего права.

Пришли стражи в шипастой броне. Они молча поклонились. Время пришло.

— За мной, — сказала я своим рабам.

Они поднялись. Я шла по гулким коридорам, и они следовали за мной как две тени.

Глава 3: Суд Королевы

Зал Судеб не был похож на тронный зал. В нем не было показной роскоши, лишь древняя, давящая мощь. Стены из нетесаного базальта уходили в невидимую во тьме высоту, испещренные рунами, которые, казалось, слабо пульсировали в такт биению невидимого сердца. Воздух был тяжелым, насыщенным эхом тысячелетних клятв, проклятий и приговоров. Здесь не было факелов, лишь холодное, призрачное свечение, исходившее от самого камня.

В центре зала на возвышении стояли два трона.

Один, вырезанный из цельного обсидианового монолита, был его. Мальфазар уже сидел на нем, расслабленный, как пантера. Он не был Королем на суде, он был зрителем в своем личном театре, и его золотые глаза, полные ленивого предвкушения, были устремлены только на меня.

Мой трон был иным. Из черного, похожего на кость, камня, с подлокотниками, изогнутыми в виде сплетенных змей. Я чувствовала вес этого места, ответственность, о которой говорил Мальфазар. Страх, тонкий и острый, как игла, попытался уколоть меня, но черный океан внутри меня поглотил его без следа.

Мои рабы, Каэль и Лираэль, бесшумно опустились на ступени у моих ног, их нагие торсы и преклоненные головы были живым воплощением моей новой власти. Я положила одну руку на плечо Каэля, чувствуя под пальцами напряженную мышцу, и окунулась в его чистое, непоколебимое поклонение. Другой рукой я провела по волосам Лираэля, ощущая бурю его собственнической страсти. Их эмоции стали моим якорем, моим щитом.

— Начинай, — голос Мальфазара был тихим, но он заполнил весь зал. Это был не приказ. Это было позволение.

Тяжелые врата со скрипом отворились, и стражи ввели двоих.

Первой шла демонесса. Она была воплощением ледяного совершенства. Высокая, с точеной фигурой, облаченная в строгое серебристое платье, которое казалось выкованным, а не сшитым. Ее пальцы были неестественно длинны и тонки, как инструменты хирурга. Это была Мастерица Лиссандра, Скульптор Плоти. Ее эмоции были заперты за стеной аристократического презрения, но я чувствовала, как под этой коркой льда кипит смола творческой ярости.

За ней, почти не касаясь пола, шел ее обвиняемый, Кассиан. Он был полной ее противоположностью. Нескладный, с горящими, как угли, глазами, полными фанатичного огня.

— Моя Королева, — голос Лиссандры был холоден и мелодичен, как звон льдинок. Она изящно присела в реверансе. — Я пришла требовать правосудия.

Я молча кивнула, позволяя ей говорить.

— Мое искусство — это увековечивание страдания в его высшей, самой эстетичной форме, — начала она, чеканя каждое слово. — Я беру души и плоть грешников и леплю из них живые статуи. Мои творения не просто корчатся в муках, они поют безмолвную арию трагедии. Недавно я завершила свой шедевр: душу падшего серафима, застывшую в вечном экстазе богохульного прозрения. Его боль была чиста, его отчаяние — прекрасно.

Она сделала паузу, ее взгляд впился в стоявшего рядом Кассиана.

— Это существо, — выплюнула она, — проникло в мою мастерскую. Он не сломал статую. Его преступление было тоньше и гаже. Он обладает даром находить и усиливать эмоциональные изъяны. Ночами он нашептывал моему шедевру слова ничтожности и тлена. Он взял чистое, благородное отчаяние и отравил его мелочной, уродливой жалостью к себе. Он превратил мою симфонию в примитивный визг. Он уничтожил мое искусство изнутри. Я требую, чтобы ему вырвали язык, которым он совершил святотатство, а его дар сожгли каленым железом!

Она закончила, и в зале повисла тишина. Обвинение было ясным. Это был акт высочайшего вандализма.

Я перевела взгляд на Кассиана. Он дрожал от сдерживаемых эмоций, глядя на Лиссандру с выражением, в котором смешались ненависть и обожание.

— Что скажешь в свое оправдание? — мой голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. В этой давящей акустике он обрел глубину и власть.

Кассиан поднял голову, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся — улыбкой мученика, идущего на костер.

— Я не портил его, моя Королева, — прошептал он. — Я делал его честным. Она упивается лишь внешней красотой страдания. Она любуется формой, но боится заглянуть в гниющую суть. Я лишь помог статуе выразить то, что было у нее внутри. Я освободил ее.

Лиссандра зашипела от ярости, но я остановила ее движением руки.

Я закрыла глаза. Я позволила себе утонуть.

Я погрузилась в Кассиана, и его душа распахнулась передо мной, как запретная книга. Я ожидала найти зависть художника, но то, что я обнаружила, было гораздо глубже и страшнее. Это была не зависть. Это была одержимость, доведенная до религиозного экстаза. Он не хотел быть как Лиссандра. Он хотел быть для Лиссандры.

Я видела не его глазами, а его желаниями. Я видела ее тонкие, жестокие пальцы, и чувствовала его отчаянную, мазохистскую жажду, чтобы эти пальцы мяли не глину душ, а его собственную плоть. Он не саботировал ее работы, чтобы унизить ее. Он калечил их, как ревнивый любовник калечит портрет своей возлюбленной, крича всему миру о своей любви и боли. Его преступление было самым извращенным любовным письмом, которое я когда-либо читала. Он хотел не уничтожить ее искусство. Он хотел стать им.

Я открыла глаза. Тишина в зале стала почти осязаемой. Я чувствовала на себе изучающий взгляд золотых глаз Мальфазара. Он ждал.

— Лиссандра, — начала я медленно, пробуя на вкус каждое слово. — Ты просишь вырвать ему язык. Но его преступление было совершено не языком, а душой. Такое наказание было бы слишком простым. И слишком милосердным.

Мастерица непонимающе смотрела на меня.

Я повернулась к Кассиану. Он дрожал, его глаза были широко раскрыты. Он чувствовал, что я заглянула в самую его суть.

— Ты считаешь себя истинным ценителем ее искусства, — продолжила я, мой голос стал мягким, почти интимным, как шепот соблазнителя. — Ты считаешь, что только ты можешь понять всю глубину ее гения. Ты жаждешь ее внимания так отчаянно, что готов на любое унижение, лишь бы она заметила тебя.

Его лицо исказилось. Это была смесь ужаса от разоблачения и экстаза от того, что его наконец-то поняли.

— Ты жаждешь стать частью ее искусства. Стать ее творением.

Я поднялась со своего трона. Каждое движение было наполнено новой, обретенной силой. Я подошла к краю возвышения и посмотрела на них сверху вниз.

— Да будет так.

Яд абсолютной власти был слаще любого вина.

— Твоя просьба, Мастерица, отклонена. Но ты получишь свое возмездие. А ты, Кассиан, получишь то, чего желает твоя извращенная душа. Отныне ты — собственность Мастерицы Лиссандры. Ты становишься ее живым холстом. Ее первозданным материалом. Она получит полное право лепить из твоей плоти, твоего духа и твоей боли. Она будет ломать и создавать тебя заново, пока не сотворит свой величайший шедевр. Твое наказание — стать исполнением твоей самой темной мечты.

В зале повисла оглушительная тишина.

Я увидела, как ледяная маска на лице Лиссандры на миг треснула. Ее глаза расширились от шока, который медленно, очень медленно, сменился пониманием, а затем — медленной, хищной, полной предвкушения улыбкой. Она смотрела на Кассиана уже не как на вредителя, а как на нетронутый кусок мрамора.

Кассиан рухнул на колени. Он смотрел на меня, и в его глазах был ужас ужаса и безграничная, собачья благодарности.

— Увести их, — приказала я, возвращаясь на свой трон.

Когда стража уводила их, Кассиан не сопротивлялся. Он шел, не сводя восторженного взгляда с холодной спины своей новой хозяйки, своего личного божества и палача.

Когда врата за ними закрылись, я позволила себе выдохнуть. Мое тело слегка дрожало от пережитого напряжения. Я посмотрела на Мальфазара.

Он не улыбался. Он смотрел на меня так, как смотрит на только что заточенный клинок — с одобрением и толикой опасной гордости.

— Это было хорошее начало, моя королева, — произнес он тихо.

Черный океан внутри меня ответил ему спокойной, триумфальной волной.

Глава 4: Эхо и Приговор

Эйфория от моего первого суда была пьянящим наркотиком. Яд абсолютной власти, попробованный однажды, навсегда меняет вкус всего остального. Я все еще ощущала его послевкусие на языке, когда тяжелые врата отворились вновь.

Воздух в зале изменился. Он стал плотнее, холоднее.

Вошли трое. Первым был Архивариус Мордекай, древний, как сама цитадель. Его кожа напоминала пергамент, туго натянутый на череп, а в ауре ощущалась пыль веков. За ним, подобно живой горе из обсидиана и закаленной души, шел Лорд-Воитель Малакос. Главный полководец Мальфазара, его верный цепной пес, чья лояльность была так же известна, как и его жестокость. Его присутствие здесь было аномалией, нотой фальши в выверенной мелодии придворного этикета.

Между ними, в цепях, стража вела третьего — демона по имени Фенрис. Он был серым, незаметным, таким, на кого не смотришь дважды. Его плечи были ссутулены, голова опущена, а вся его суть кричала об ужасе и покорности судьбе.

— Мой Повелитель. Моя Королева, — проскрипел Мордекай, его поклон был точным, выверенным до миллиметра. — Я пришел с тяжелым сердцем, ибо в самом сердце нашего порядка, в Великом Архиве, совершено святотатство.

Мальфазар молчал, его лицо было непроницаемой маской. Он предоставил суд мне.

— Говори, Архивариус, — произнесла я, и мой голос эхом пронесся под сводами.

— Этот, — он указал костлявым пальцем на Фенриса, — один из моих младших хранителей, совершил немыслимое. Он похитил «Первородное Эхо».

Название прозвучало в тишине зала, но не вызвало во мне никакого отклика.

— Объясни, — потребовала я.

— Это бесценная реликвия, моя Королева. Сфера из застывшего времени, в которой запечатана сущность одного из первых смертных, заключивших с нами сделку. Артефакт, чья ценность не в силе, а в истории. В самой нашей основе.

Тут в разговор вмешался Малакос, его голос был подобен скрежету сдвигающихся тектонических плит.

— Это больше чем кража, моя Королева! Это плевок в лицо нашему наследию. Предательство основ! Такие черви подтачивают самые корни цитадели. Я здесь, чтобы засвидетельствовать серьезность этого преступления и потребовать самого сурового приговора. Медленная и мучительная казнь станет уроком для всех!

Его страсть была чрезмерной. Она звенела фальшью. Мой внутренний океан, спокойный до этого, подернулся тревожной рябью. Все выглядело просто и ясно. Слишком просто. Слишком правильно.

Я закрыла глаза и нырнула в них.

Сначала поверхность. Мордекай — холодная, педантичная ярость оскорбленного коллекционера и страх за свою репутацию. Малакос — волны праведного гнева и требование порядка. Фенрис — стена животного ужаса. Все сходилось.

Но я уже знала, что правда всегда прячется глубже.

Я толкнула свою эмпатию дальше, сквозь их защиту. Под показной лояльностью Малакоса я нашла то, чего не ожидала. Это был не гнев. Это был холодный, расчетливый страх потери. Он боялся не того, что цитадель потеряла реликвию. Он боялся, что он потерял нечто жизненно важное. В его чувствах сквозила уязвленная гордость собственника, у которого украли его личное, тайное сокровище.

Затем я коснулась Мордекая. И его ужас был направлен не на вора. Он боялся Малакоса. Архивариус был не истцом. Он был марионеткой, которую дергали за ниточки, пешкой в чужой игре.

И наконец, Фенрис. Его стена ужаса была настоящей, но я поняла, что он боится не за свою жизнь. Он боялся за то, что он украл. Я сосредоточилась на нем, пробиваясь сквозь его панику, и наткнулась на него. На отголосок «Эха».

И это была не душа.

Это была… пустота. Тишина. Способность обнулять.

Это было не воспоминание, не сущность. Это была активная, живая сила. Я ощутила ее, как внезапный холод посреди огня — чувство разорванной нити в гобелене реальности. Этот дар мог разрывать связи. Не физические цепи, а сами нити реальности: клятвы верности, кровные узы, контракты на души. Он мог отрезать демона от его домена, от самого источника его силы, превратив могущественного лорда в беззащитную шелуху.

В одно ослепительное мгновение я поняла все. Фенрис украл не реликвию. Он украл абсолютное оружие. Тайный козырь, способный свергнуть любого, даже бога на троне.

Картина сложилась, холодная и ясная, как лед. Малакос. Верный пес. Готовил переворот. Демон-«Эхо» был его главной силой, его гарантией победы, тайно хранившейся в Архиве под видом древнего артефакта. А этот серый, незаметный Фенрис, узнав о заговоре, совершил немыслимое. Он украл оружие не для себя, а чтобы оно не досталось предателю. Он был готов умереть, но не дать утопить цитадель в крови гражданской войны.

Я открыла глаза. Мое сердце колотилось, но снаружи я была спокойна. Я посмотрела на Мальфазара.

Я не произнесла ни слова. Мне и не нужно было. Я просто позволила ему войти, почувствовать то, что чувствовала я. Холодный, собственнический страх Малакоса, ужас его марионетки Мордекая, и оглушительную, всепоглощающую тишину украденного «Эха».

Я увидела, как это произошло. Ленивое любопытство в его золотых глазах сменилось холодной вспышкой понимания. Его расслабленная поза напряглась, превращая его из зрителя в судью. Его расплавленное золото глаз на мгновение затвердело, превратившись в оружие. Он понял. Мы поняли одновременно.

Он медленно поднялся со своего трона, и одно это движение заставило весь зал затаить дыхание. Теперь говорил он. Теперь говорил Повелитель.

— Фенрис, — его голос был тих, но он вибрировал в самом камне под ногами. — Ты обвиняешься в краже. И ты виновен.

Малакос самодовольно усмехнулся.

— Ты украл у предателей их надежду, — продолжил Мальфазар, и усмешка застыла на лице Воителя. — Ты украл у этой цитадели иллюзию мира, показав нам змею, что грелась у нашего сердца. Твое преступление велико. Но твоя верность — еще больше.

Он повернулся к страже.

— Снимите с него цепи. Твое наказание, Фенрис, — служить своей Королеве. Ты станешь ее первым хранителем тайн. Ибо ты доказал, что твое молчание весит больше, чем клятвы иных Лордов.

Фенрис рухнул на колени, но на этот раз не от страха, а от шока.

— Доставить «Эхо» в мои личные покои, — приказал Мальфазар страже.

Он забрал оружие с доски.

И затем он повернулся к Малакосу, который стоял, белый как пепел. Король не обвинил его напрямую. Это было бы грубо. Это спровоцировало бы войну. Его удар был тоньше. И оттого — смертельнее.

— Лорд Малакос, твоя преданность и забота о безопасности реликвий похвальна. Ты так беспокоишься о стабильности в моих владениях, что я дарую тебе новую великую честь.

Мальфазар улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла.

— Ты и твои самые верные легионы отправляетесь на Границы. Вы станете нашим щитом против вторжений извне. Вы будете вечно сражаться во славу моего имени на самых кровавых рубежах реальности. Докажи свою лояльность там, где она нужнее всего.

Это был гениальный ход. Публичная честь, которая на деле была политической ссылкой. Он отрезал голову змее, не пролив ни капли крови в тронном зале.

Малакос понял, что проиграл. Он опустился на одно колено, его лицо было каменным.

— Как прикажете, мой Повелитель.

Когда зал опустел, и мы снова остались одни, я почувствовала, как спадает напряжение.

Мы не сказали ни слова. Я смотрела на него, а он — на меня. И в этом взгляде было все.

Я была не просто его ученицей.

Я была его Королевой.

И враги цитадели теперь стали и моими врагами.

Глава 5: Эссенция Власти и Похоти

Я вернулась в свои покои, и тишина в них показалась мне оглушительной после событий в Зале Судеб. Я ощущала гул новой силы в крови. Это было слияние с властью.

Дверь беззвучно отворилась, и вошли мои служанки, Лиандра и Искра.

— Я приму ванну, — ответила я.

Они помогли тяжелому шелку платья соскользнуть на пол, обнажая мое тело.

— Вы свободны, — прервала я их приготовления. — Позовите Каэля и Лираэля. И оставьте нас.

Они удалились, и через мгновение в дверном проеме появились мои рабы. Обнаженные до пояса, в простых черных штанах, они были воплощением мужской мощи, отданной мне в услужение. Широкие плечи, рельефные мышцы торса, сильные руки — все это принадлежало мне. Они вошли и без единого слова опустились на колени у края бассейна, склонив головы. Два совершенных инструмента, ожидающих приказа.

Я плавно вошла в горячую, пахнущую маслами воду. Тепло окутало меня, проникая в каждую клетку. Я откинулась на гладкий бортик, позволяя волосам рассыпаться по воде, и некоторое время просто любовалась ими.

— Раздевайтесь и идите ко мне, — сказала я тихо.

Они подчинились, беззвучно войдя в воду. Капли стекали по их мускулистым телам, пока они не остановились передо мной, ожидая.

— Помойте меня.

Это было позволение.

Каэль, моя скала, обошел меня и встал позади. Лираэль, моя укрощенная буря, остался передо мной. Я закрыла глаза, полностью раскрываясь, готовясь утонуть в их эмоциях.

Тяжелые, горячие ладони Каэля легли на мои плечи, и я ощутила, как его сдерживаемая сила перетекает в меня. Он начал массировать мои плечи и шею, руки и грудь, но это уже было не просто служение. Я чувствовала, как под его благоговением разгорается огонь желания, как он вдыхает аромат моей кожи и борется с желанием прижаться губами к моей шее. Его поклонение становилось голодным.

В это же время Лираэль взял мою ступню в свои ладони. Его душа была не просто штормом, а извергающимся вулканом. Его желание было настолько сильным, что я ощущала его почти физически, как жар, исходящий от его кожи. Его руки скользили выше, омывая мои икры и бедра. Его прикосновения дрожали от сдерживаемой страсти. Я чувствовала его безмолвную, отчаянную мольбу, пронзающую мое сознание: «Позволь. Позволь служить тебе. Позволь доказать мою преданность. Позволь насладиться тобой».

Его ладони достигли моих складочек, и его пальцы, нежно поглаживающие их, заставили меня выгнуть спину. Волна его экстаза от моей реакции ударила в меня. Голод Каэля за моей спиной усилился, я чувствовала, как напряглось его тело, как его твердый член упирается мне в спину. Их общее желание, разное по своей природе, но одинаковое по силе, создавало вокруг меня плотный, пьянящий кокон. Они изнывали. И я была причиной их мучений и объектом их поклонения.

Я медленно открыла глаза и посмотрела на Лираэля. В его взгляде цвета грозового неба плескалось безумное желаение и собачья преданность.

— Ты хочешь служить моему удовольствию, Лираэль? — прошептала я, уже зная ответ.

— Больше всего на свете, моя Королева, — выдохнул он, и его голос сорвался.

Я откинулась назад, пока моя спина не коснулась широкой, твердой груди Каэля. Он тотчас понял свою роль, став для меня живым троном. Его сильные руки обвились вокруг меня.

— Тогда служи, — приказала я.

Лираэль опустился на колени в воде передо мной. В его душе взорвался фейерверк благодарности и триумфа. Он поднял над водой мои бедра, раздвинул их, склонил голову и прижался губами к моему лону.

Я откинула голову на плечо Каэля, который тут же коснулся губами моей шеи, нежно целуя и лаская ее языком. Его руки начали свое исследование. Он ласкал меня, медленно поглаживая живот, поднимаясь к моей груди. Его пальцы были нежными, но настойчивыми, они дразнили и ласкали мои соски, пока те не стали твердыми как камень.

А внизу Лираэль доказывал свое рвение. Его служение было отчаянным, искусным, всепоглощающим. Я чувствовала не только его язык и губы на своей плоти, но и волны его экстатического обожания, его радость от дарованной ему милости. Он упивался моим вкусом, и его удовольствие, его страсть становились моими.