Бесплатный фрагмент - Halifax

HALIFAX

I

Я живу на 5770 Spring Garden Road, Halifax, NS.

Я не живу на 5770 Spring Garden Road, Halifax, NS.

Вспотевшее окно на четырнадцатом этаже.

Город за решеткой балкона.

Каждый раз

холодное солнце срывается с черной земли

и падает во всепожирающую бездну неба.

Я просыпаюсь в ночной реальности

и засыпаю в дневной действительности.

Мои глаза широко открыты

в закрытые улыбчивые лица.

Я живу…

---

1 апреля 2024 года,

словно Господь,

я вдыхаю в мои серые апартаменты жизнь,

и этот квадратный маленький мирок

приобретает мои форму и цвет.

Вооружившись собой,

я обживаюсь на новом месте —

в самом эпицентре войны,

которую никто не видит,

в городе, построенном из исцеления

и яда.

Замерзшие голуби на балконе

отражают собой уныние и одиночество —

правду,

которая, как преступник,

прячется в глупом обществе.

Цветной портрет Фрэнка Синатры

кажется бельмом на серой стене:

он неестественен,

как свежий цветок в луже нефти.

«Аттеншн, плиз! Аттеншн, плиз!» —

противно раздается из динамика,

и ветер помещает в свой свист

всю катастрофу происходящего.

Кончен день.

---

Мерцание окна.

Это ночи сменяют дни.

Это моргает глаз вечности

сквозь раму окна —

смотрит на меня хладнокровным городом —

голодным волком

на свою добычу.

В зеркале мне встречается человек,

которого я знаю,

и которого начинаю забывать.

Время от времени поглядываю

на тяжелый матовый плафон,

что обрамляет искусственный свет.

Не могу отказаться

от навязчивого видения

моих теплых солнечных лучей,

что где-то чужие глаза поглощают.

Черствой жаждой навис надо мной потолок,

оттого что мой родник заблудился

в здешних водопроводных трубах.

В старой подержанной мебели

увядает мое время…

Сирены на улице.

---

Полночь.

Звенящая тишина наполнена тихой болью.

Тот самый момент,

когда затишье готово встретить свою бурю.

Уже срываются с веток деревьев

первые слова…

Новым звуком

стонет во мне эта книга.

Похоже, она медленной тропой выходит в мир,

потому что заводские трубы на горизонте

уже трубят черной гарью.

Звонит колокол сумерек,

покрывая испариной спящих…

---

II

Как будто утро.

Как будто день.

Cathedral Lane.

Рабочий трафик контроля

на страже ямы.

В зияющей ее ране

бьется его сердце.

Окружающие дома

свидетельствуют смерть его славы.

Долго. Долго. Долго.

Спецодежда рабочего похожа на форму солдата.

Она окрашена в яркие зеленый и оранжевый

цвета,

будто смеется над ним,

будто нет войны,

где ежедневно мечты гибнут,

будто смерть что-то иное значит,

а не стирание имени

из всеобщей летописи жизни.

Что делает этот путник на этом месте?

Что забыл он здесь?

И как здесь оказался?

Почему я вижу его закутанным

в колючую проволоку человеческой прозы?

Неужели ты думаешь, бедный город,

что я не вижу, как множишь ты его

в улицах равнодушных,

как льют на него безразличие

окна бездонные!

Сколько еще будут гибнут легионы

таких солдат

под красным листом клена!

Как сегодня у парка,

где в памятнике Роберта Бернса

застыл призрак поэзии,

а в рабочем трафик контроля

застыл призрак

человека.

---

Saint Mary’s School.

Дети на фоне кладбища.

Их задорный смех будто касается моей кожи

и окунает меня в свои волны невидимые.

Могилы пристально вглядываются

в шумные детские забавы.

Их потусторонний ток бередит листву.

Ветер, словно птица,

отталкивается от хмурых надгробий

и восседает на волосах школьников,

как на гнездах.

Родители встречают своих мальчиков и девочек.

Надгробные камни поют

свою песню неслышную.

Живые и мертвые

уживаются во времени и в безвременье.

В пейзаже происходящего

уже непонятно, кто жив, а кто мертв.

Живут ли мертвые там, под землей,

или уже давно умерли те, кто на земле?

Отчего в этом задорном юнце

виднеется зачуханный укурыш,

который, как загнанный зверь,

возвращается после стройки домой?

А эта девочка:

кто изуродовал черты лица ее

убогостью и болью,

когда она выросла?

Что же это за сон такой,

спокойный и умиротворенный —

тихо длится в тот час,

когда наши тела где-то подрагивают

на нездешнем странном ложе!

В то мгновение,

когда небо своими ладонями

снимает с наших глаз тусклое стекло,

и мы начинаем что-то понимать,

появляется солнечный свет

и ловит нас, как рыбу:

теплые семена рождают алые бутоны роз

в завязи нашей крови,

и мы продолжаем свой гипноз.

Мы улыбаемся

и идем навстречу своей смерти.

Это Великое и Блистательное Чудо —

это знаменитая канадская система рабов.

Дети и могилы

в ослепительных лучах бога Гелиоса.

---

Автобусная остановка.

Открываются двери автобуса №10A.

Пассажиры обреченной вереницей заходят внутрь.

Садятся.

Едут.

Однородные тела

принимают безжизненную форму,

которая кричит всеми звуками города:

«Как же всем насрать друг на друга!»

Вонючая грязная подошва

на противоположном сидении.

Чудовищная пропасть

между едущими.

В окнах

один и тот же документальный фильм:

улицы безболезненно шлифуют стекла глаз.

Галифакс сосет душу.

Пикающие сигналы перед остановками —

всеобщий кардиомонитор сердца.

Двери открываются.

Со словом «thankyou»,

в котором слышится акцент раба,

пассажиры выходят в никуда.

Воздух вытесняет память

из последних кадров прожитого.

Пустота сжирает пустоту…

---

Иммигранты.

Лакомый кусочек для зверя,

имя которому Система.

В вареве города,

приправленной медленной отравой,

кипят индусы, арабы и китайцы,

побулькивают русские с украинцами,

евреи и европейцы…

прочие…

Словно одинокое небесное солнце,

горит на лбу звезда нужды,

где единственным укрытием от ее жгучего света

является работа —

часовой механизм потерянного времени.

Люди гонят свою кровь по венам дверей,

которые есть фильтры для просеивания толпы.

С каждой дверью

ее размер становится все меньше,

и чтобы войти в следующую дверь,

нужно оторвать от себя часть своего прошлого

и выбросить вон.

Прошедшие через этот процесс

стерилизации общества

получают свое обнуление —

билет к богу Резюме,

который касается своим перстом каждого имени

и посвящает в материал для Системы.

Призрачный Работодатель Тьмы

кормит рабов цифрой из своего часа —

рабы хоронят мертвые семена себя

в чернозем Новой Шотландии,

где прокуренный марихуаной одиночества воздух

пахнет фильтрацией,

мастурбацией

и рекомендацией пустого сосуда

для наполнения безликостью.

---

Фудбанки.

Ловля рыбы на хлеб.

Рыбаки наполняют трофеями свои улицы.

Покорны плавники.

Готовы лечь на стол зверя обреченные рыбьи глаза

в обрамлении одноликих голов.

---

III

Люди.

Вижу я, как выходят тени из окон,

подражая своим хозяевам,

что узниками спят в домах…

как дышат мраком улицы,

будто лик больной…

как спадает с деревьев тьма времен

в пышной зелени…

как припадают к чашкам с кофе губы,

тщетно ищущие покоя в объятиях любви…

Вижу я людей,

объятых пламенем пустоты

в агонии благоденствия,

вижу, как они смотрят в небо,

что сковало зеркало льда на земле,

и как они извергают свои слезы солью

по потерянным дорогам Галифакса…

---

Двери лифта открываются.

Внутрь женщина заходит, в тоску одетая.

На лице ее одиночество спит

потухшим месяцем.

Бедствие ее велико —

множит пространство лифта зеркало испуганное.

В тишине поднимаемся в пучину дна.

Дрожат слова

по ту сторону молчания.

Стирает наши имена во прах

ветер злой где-то там,

за стенами,

пока сливаемся с бледной тенью себя.

Остановка.

Мертвый голос из динамика

безжизненно молвит —

встречает нас этаж,

потерянный

в лабиринтах параллельного часа.

Соцветия дверей

вдыхают в нас запах просроченный.

Входим в чужое,

свой образ впотьмах нащупывая.

---

Регулировщик дорожного движения

со знаком STOP.

Как поплавок в море города,

лишенного глубины.

В задиристом характере одежды

прослеживается ребенок брошенный.

Истоптанная обувь.

Заправленные в носки штаны.

Залихватская шапка на макушке.

И яркий зелено-оранжевый жилет спецодежды.

Канадский стиль.

В одутловатом примороженном лице

отбывает свой срок детство.

Это хороший заключенный.

Он вежлив,

потому что надеется

на досрочное помилование Системы.

В его глазах надежда бездонна,

как сама смерть.

Он выходит на дорогу,

поднимает похожий на чупа-чупс знак STOP —

смирно стоят дома в округе —

не движутся дни

в пламенеющем леднике времени.

Машины и люди проносятся мимо регулировщика —

уносят свои жизни в даль,

в тот миг,

когда его собственная остановилась навсегда.

---

Sorry!

В переводе с истины это слово означает:

«Мне так жаль, что я приблизился к тебе:

в действительности все, что я хочу,

это побыстрее забыть тебя

и не иметь к тебе никакого отношения —

мне плевать с высокой горы на тебя и на то,

как ты живешь —

ты не моя проблема».

«Sorry!» —

приблизившись, человек улыбается

и сразу удаляется в глубокую пучину небытия.

Совсем недолго я живу в его сознании

блеклым трескающимся фотоснимком.

Затем это видение приобретает искаженную форму

и осыпается где-то за чертой памяти —

там,

где небо выпило разум

из обнаженного ока плотного грунта.

---

Молодая канадка идет навстречу…

Ее волевые черты лица

одновременно мускулисты и утонченны.

Сильные ноги.

Стая крестоносцев мерещится над ней

победоносным ореолом.

Ее лицо

выпивает всю видимую картину улицы.

Орущая мякоть плоти.

Я сбегаю из своего тела

и набрасываюсь на ее голую промежность

своей кожей.

Наши сексуальные демоны

разрывают сосуд нашей жажды.

Мы пьем друг друга

каждой потной порой.

Химия запахов.

Дерна волос.

Чудовищный смерч лихорадки

в самом эпицентре экстаза…

Канадка продолжает идти,

минуя меня.

Спереди появляется еще одна.

Первый образ умирает.

---

Центр города.

На улице стоит бородатый викинг.

Вместо доспехов,

на нем современная стильная одежда.

Он стоит и ест орешки,

будто мясо своего врага.

Он застрял где-то на перекрёстке дорог

и веков,

потому что он растерял себя.

Он не помнит прошлого.

Он не из этого времени.

Его жизнь недееспособна,

потому что он не знает,

как себя применить.