Бесплатный фрагмент - Гвозди смутной жизни

Введение

Начало XVII века. Земля Русская, некогда гордо стоявшая под сенью Кремлёвских звёзд, обратилась в пепелище. Это время, которое позднейшие летописцы назовут Смутным, было не просто периодом смены царей и династической борьбы — это было распад самого понятия о государстве.

Забудьте о строгих линиях приказов и незыблемости трона. Царство Рюриковичей угасает, оставив после себя вакуум, который жадно заполняли тени. На севере маячил призрак Лжедмитрия II, стоящего в Тушино, словно издевательский, самозваный монарх, окруженный польскими наёмниками и боярскими интригами. На юге бушевали народные восстания, где крестьяне и холопы, ведомые отчаянием и слухами о справедливости, брали в руки всё, что могло служить оружием, и шли войной против угнетателей.

Коломенская земля — это не просто край карты, это перекресток всех событий. Здесь, в грязи дорог и сожженных усадьбах, сошлись все линии конфликта. Здесь закон не писан ни царскими указами, ни верой. Закон — это острота топора, скорость коня и верность сиюминутному вожаку.

В этой атмосфере тотального недоверия, где каждый сосед мог оказаться шпионом, а вчерашний союзник сегодня продаст тебя за мешок зерна, рождаются новые герои и чудовища. Это мир, где прежние догмы рухнули, и честь стала роскошью, которую могут позволить себе лишь мертвецы.

Именно в этом кипящем котле, где человеческая жизнь ценится ниже запаса пороха, мы встречаем тех, кто отказывается сложить оружие. Они не ищут выгоды в сделках с боярами или самозванцем. Они ищут лишь одно: окончательного возмездия за то, что у них отняли. Это повесть о том, как ярость, рождённая личной потерей, может превратиться в силу, способную противостоять хаосу, или, что еще опаснее, стать его новым, более страшным воплощением.

Добро пожаловать в эпоху, когда огонь — это единственный верный собеседник, а тишина — лишь пауза перед следующим ударом.

Незадолго до этого, как раз и начинается наша история. История трех любознательных холопов.

Сказ о том, как мальчишки подрывным делом заинтересовались

В Уезде, что под Московией, жили два парнишки лет двенадцати от роду. За грамоту взялись поздно, и то произошло это по настоянию родителей. Ходили они в церковно-приходскую школу, где служители церкви обучали премудростям всяким, да только к ним Егорка и Лука не тяготели.

Сами учителя были народ темный, не знали, как мир устроен, что было в прошлом и почему люди существуют при таком порядке вещей и ни при каком другом. Мысли этих людей во время обучения холопских детей были заняты домашними заботами, не более.

Егорка с Лукой были мальчишками активными и любознательными, поэтому слушать азбуковников местных им было до боли тоскливо. А на вопросы, почему это белое, а то черное, получали ответ: «Потому! Так Бог Управил!». Эти дети очень раздражали старших попов школы за свою непоседливость и неудобные вопросы, за это им регулярно задавали трепку.

В перерыве между поркой Лука спросил:

— Егорка, а слышал, как пушки гремят?

— Слышал, как дед рассказывал, что громко это! — отвечал Егор, кряхтя, с наливными от розг ягодицами.

— Давай сделаем такой грохот, чтобы у всех этих морд уши треснули?! Плюсом и нам наука на будущее будет, — провыл Лука.

Хмурый учитель как будто не замечал их рваного разговора, он тупо и привычно приводил в исполнение очередное наказание за срыв урока в виде глупых распросов.

— Есть у меня одна книга, говорят, святой писал. Там рецепты разные есть… Не успел Егор договорить, как получил очередную порцию розг со свистом, при этом он плакал, но только про себя, размышляя, отчего его, тянущегося к знаниям юнца, так сильно порют.

После этой формы покаяния пошли друзья к Егору домой с полной уверенностью, что найдут рецепт в книге и сделают потеху от души. Да так пошутят, что пятой точке можно порваться в клочья, заранее и по умолчанию. Благо читать ребята умели, хоть и не так хорошо, как от них требовалось.

Дома у Егора была вся семья: дед с бабкой, отец с матерью и сестра младшая. Подойдя к Егоркиной избе, громко шаркая ногами. Его бабушка, тетка маленькая и ушлая, накормила их пирогами с капустой и настойкой из хрена, от чего мучения чуть отпустили.

— Книгу, значит, святой писал, — ухмыльнулся Лука, перекрестившись на всякий случай на образ Николая Чудотворца в углу.

Егор же всегда хихикал над другом в эти моменты, так как считал, что Бога нет, потому что он его ни разу не видел. Для тех времен идея была прогрессивная, но не новая.

— Глупостями занимаешься, помоги лучше книжонку поднять!

Книга оказалась здоровенным талмудом в кожаном переплете с затейливыми литыми застежками. Листая пожелтевшие страницы, они наткнулись на раздел «О огненных потехах и зелье громовом». И тут — рецепт со схемой! Селитра, сера, уголь — всё в определенных пропорциях.

Проблема была в селитре. Находилась она у барина на складе, что на окраине деревни, охрана там — глаз не сомкнуть. Походили наши пройдохи по избам и собрали местных сорванцов, сказав им вооружиться и двигать ночью к амбару на склад. Они почему-то вооружились молотками и крадучись пробрались к амбару. Там вся ватага расковыряла дырку в стене и, как мыши, проникли внутрь. Селитра хранилась в деревянных ящиках, воняла пылью и чем-то кислым. Ребята с грохотом ломали ящики и насыпали в мешки из-под картошки. В какой-то момент сторож очнулся и забежал на склад. Несмотря на то, что немолодой сторож-магометянин был вооружен пищалью, обмяк от страха. Голова его начала буксовать без подачи мысли, ведь в ночной тьме склада ему казалось, что это чумазые чертята, которые пришли его проучить за былые грехи из самой преисподней, ведь нормальным людям селитра не нужна. Сам он даже не понимал, что это такое: вонючее… Не еда — значит, не нужна никому. Поэтому пришли за ней шайтаны, вернее, не за ней, а за ним лично…

Бедолага, грешным делом, хотел даже стрельнуться из пищали, но от испуга забыл, как ею пользоваться.

Используя замешательство недалекого сторожа, вся грязная команда прошмыгнула в щель наружу еще быстрее, чем заползла внутрь. Утащили один мешок, но ящики с селитрой расколотили при этом все до одного. Еле дотащили добро до Митькиного огорода.

Утром, под присмотром книги и с трепетом в коленках, начали смешивать ингредиенты. Запах был препротивнейший. Замесили эту адскую смесь в чугунке и выложили на старую сковороду, перемешивая деревянной палочкой, просушивали смесь над костром. К обеду гремучее варево было готово к использованию.

Лука утрамбовал всё, что получилось после просушки, в берестяной короб. А Егорка хотел было уже дать туда искру, но тут же осекся, ведь в книге было что-то сказано про фитиль. Что это такое, ребята не знали, а в самом рецепте была только небольшая гравюра с подписью.

— Слышь, Егорка, походу не выйдет ничего, может, просто так искру дадим на короб? Авось получится? А то дождь собирается, не успеем ведь… — с грустью произнес Лука.

Егор за осторожничал, отклонение от инструкции его пугало. Он начал перебирать в памяти, что есть у него в сарае и что может подойти на роль фитиля.

— Есть идея! — выкрикнул Егорка и убежал в сарай, уронив при этом книгу в грязную лужу страницами вниз.

Мальчикам было уже не до инструкций, ведь Егор нашел в сарае под лавкой кусок серы.

— Давай сюда, — оживился Лука, отрывая при этом тонкий кусок бересты.

Егор выхватил кусочек бересты, просмолил ее, натер куском серы и вставил в короб. Тут же он защелкал кремнем, выдавая искру.

Мгновение… Вспышка… Взрыв!

Огород заволокло прогорклым, едким дымом. Сковорода с остатками гремучей смеси отлетела в сторону дома, и после удара о землю произошла детонация оставшегося вещества. Еще один взрыв был не такой мощный, но все еще внушительный. В Егоркиной избе выбило все ставни.

В огород выбежал дед, в его голове звучал бой барабанов и команды удалых стрелецких командиров. Все это были дремлющие воспоминания о былых походах, которые пробудил мощнейший взрыв. Он рыскал по огороду на четвереньках, задыхаясь от дыма, и искал то ли сорванцов-подрывников, то ли своих однополчан.

Ребят нигде не было, даже мокрого места не осталось…

Не успел дед совсем отчаяться, как заметил два ползающих возле воронки тела, грязных и в лохмотьях.

— Что?! — разразился криком дед, — Целы, стервецы! Пожалел вас Бог, а я жалеть не буду!

После этой находки отец и бабка притащили оглушённых, но не сломленных подрывников в дом. Бабка отпаивала их настойкой на редьке с хреном двое суток, а когда ребята оклемались и пришли в себя, то над ними зависла грозная фигура деда…

Долго порол их дед с жестокостью и остервенением. Удары хворостины сыпались на их ягодицы ураганным градом, нанося критический ущерб. По ходу дела мальчишки даже теряли сознание, но приходили в чувства, когда дед менял их местами.

— Ох… еще одного эксперимента я не переживу, — заявил Егор, утирая глаза полные слез.

— Я тоже, — шепотом, почти про себя произнес Лука.

— Ежели в книгах есть знания, способные так раскурочить огород и наши седалища, то не лучше начать поиск разной писанины? Чтобы найти такой рецепт, как никому не попасться, и чтобы розг не всыпали? — Проговорил Егор, будто сам собой.

— Да, как сможем нормально ходить и слышать, то обязательно займемся этим.

Так и закончилась их карьера подрывников — самоучек. Поняли они, что истинная сила — не в грохоте, а в знании. И пошли ребята искать не рецепт взрывчатки, а ключи к познанию мира, оставленных в больших книгах с кожаным переплетом. И это, как говорится, уже совсем другая история. А Егоркина матушка еще долго плевалась сажей из огорода.

Сказ о том, как друзья на поход решились

Жизнь в деревне шла размеренно. История со взрывом поутихла и осела. Егорка и Лука занимались привычным делом после работы в поле: составляли письмо на бересте своему общему другу Феде, которого называли «Луно» от насмешливого «Лоно», такое прозвище он получил за завидный успех у девок, причем в столь юном возрасте. Одно хорошо, что местная ребятня не наградила его прозвищем от слова «Уд».

Сам Федя был пухлым мальцом и жил в другой деревне. С ребятами виделся редко, однако местный ямщик Степан Татарский, смуглый и худощавого телосложения, который ежедневно ездил в Коломну, а потом в Рязань на молодой и юркой лошадке, любезно обеспечивал связь между друзьями через берестяные записки. Степан каждый день ездил через родину Феди, а именно деревню Пирочи. Быть ямщиком для Татарского было в тягость, к тридцати с лишним годам он стал угрюмый, но прятал это за напускной веселостью. Почему? Может, потому что жил бобылем, а может, потому что в пути часто думал, что всю жизнь в дороге провёл по гостевым дворикам и что добра никакого так и не нажил. Только читая переписку трех друзей во время привалов, у него ненадолго поднималось настроение, возможно, поэтому он возил их берестяные сверточки, не беря с них плату.

В очередном письме было нацарапано: «Луно, друже, двигай к нам в Каменку. Будем обсуждать твое прошлое письмо про языческое наследие и как раньше хорошо жилось без панов и князей. Времени будет полно, ведь посевные закончились».

— «Ого, вот так встреча будет», — думал про себя заинтригованный Степан.

Его всегда поражала эта пытливость ума у юных мальчишек. Размышления их были не по годам рассудительные. Это было видно даже через короткие записки.

Когда уставший гонец прибыл в деревню Пирочи, то его тут же обступили деревенские старосты, не давая проходу. Он буднично раздал им записки и запечатанные приказы, как вдруг почувствовал, как его кто-то дергает за рукав.

— Степан, а мне? Для меня что, ничего нет? — надрываясь, тараторил пухлый Федя.

— Ах да! Есть и для тебя, только сперва как обычно за письмецо… Ты знаешь, что делать, — Степан слез с запыхавшейся лошади и сел на траву поудобнее.

— Начинай! — с растянутой улыбкой произнес Татарский.

В следующие пять минут на поляне возле почтовой конторы были слышны свист и громкие ритмичные хлопки. Федя плясал как ошалелый, а Татарский радостно хлопал в ладоши. После плясок Федя взял берестяной сверток и жадно принялся читать послание.

— Степан, тут это… — не успев договорить, Федя.

— Знаю! — отчеканил Татарский.

— А как?! — разинул рот Федька.

— Как буду ехать обратно в Каменку, захвачу и тебя, ты вроде не такой крупный, каким кажешься, — с довольной улыбкой произнес гонец.

Татарский поменял в конторе лошадь на свежую и двинулся в путь.

— Через два дня на этом же месте! Не забудь! — крикнул Степан на ходу.

— Буду тут стоять как вкопанный, — с надрывом крикнул Федя, но Татарский его уже не слышал. Уж слишком лихо он поскакал.

Июньское солнце стояло в зените, разливая по деревне Каменка не просто свет, а густой, янтарный зной. Воздух был неподвижен и пах разогретой хвоей, сухой землей и тонкой струйкой дыма от бани, которую топили к вечеру у дальнего конца села.

Егорка и Лука, два жилистых, но по-детски угловатых холопских мальчишки, только что закончили свою каторжную работу — таскали поленья к дому старосты-приказчика. Спины ныли, а пот стекал по грязным лбам, смешиваясь с пылью.

С посевными в деревне покончили без их участия, и эта короткая передышка казалась им радостной вечностью.

Друзья устроились на поваленном, давно сгнившем бревне прямо перед Митькиным покосившимся двором. Их лачуга, прилепленная к сараю помещика, казалась еще более убогой на фоне залитого солнцем пейзажа.

Они сидели, щурясь от яркого света. Вокруг царила ленивая, но напряженная тишина. Забор вокруг их маленького надела был прорезан дырами, сквозь которые виднелись сочные, но чужие, помещичьи заросли малины.

Их взоры были прикованы к центру деревни, где суетились батраки. Старухи сгорбились над прополкой огородов, низко склонившись, словно ужи, а крепкие мужчины медленно, с протяжными стонами, перетаскивали тяжелые мешки с прошлогодним зерном из амбара на просушку. Их движения были вялыми, лишенными всякого огня.

«Вот же суета», — протянул Егорка, обмахиваясь широким листом лопуха. «Не отдыхают, будто черти их за пятки щиплют».

Лука, почесывая затылок, не отрывал глаз от старого, потемневшего от времени креста, который стоял на границе их участка. Его тонкие губы были сжаты.

«Они боятся, Егор», — тихо ответил Лука. «Боятся, что если остановятся, то и Солнце погаснет. Их так научили. Жить — значит служить и радоваться, что тебя еще не добили».

— Сегодня Федя должен приехать, — с радостным вздохом произнес Егор и переключил внимание с грусти на долгожданный момент.

— Только если он додумался сесть к Татарскому на хвост, — деловито вставил Лука.

— По-любому будет говорить, как Ленку охмурял.

— Уже не терпится послушать. Пошли в контору, там покараулим.

Мальчишки просидели во дворике почтовой конторы до вечера и разговаривали то о школе, то о девках, а иногда и о величии славянской истории. Их диалоги представляли собой несвязное месиво из обывательских шуток вперемешку с историческими размышлениями. Когда друзья собрались уходить, то в контору прискакал Татарский. Егор с Лукой очень обрадовались, заприметив сзади на седле измученного Фёдора (он же Луно). Обменявшись любезностями, ребята пошли к Егору на ночевку, идя по узенькой дороге, они атаковали Федю расспросами о пироченских девках и спрашивали советов, как найти пригодную невесту. Подойдя к дому, Лука сказал:

— Думаю, что самые пригодные и верные девушки находятся в православной вере, — закинул он, чтобы не отчуждаться от оживленного диалога Егора и Федьки.

Ребята проигнорировали и продолжили разговор, думая пойти на речку искупаться. По утверждению Федьки: купание после дороги и работы славит Перуна.

— Эй, «Луно», не говори так! Нельзя нам о Перуне говорить, батюшка велел. Это ж нечисть, грех большой! Наш Господь один, Иисус Христос. Он за нас страдал, а мы должны молчать и служить, — возмущенно ответил Лука.

— Иисус, Иисус… А толку? Мы пашем, как волы, а ему все равно! «Холоп он и есть холоп», — заметил Егор.

— Вот Егор прав! Я лучше старому Лешему в лесу поклонюсь, он хоть хитрец, но он наш. Он нам о лесе расскажет, траву подскажет, чтобы от укуса змеиного спастись. А наш Господь — он где-то там, за небом. «Ему только наши слезы нужны», — и хлопнул Федя по дружескому плечу Егорки.

— Тише! Если барин услышит, что ты про Лешего говоришь, он нас бичом погонит! Христианин должен быть смиренным. Мы слуги. Господин — он как царь, а царь — он как Бог на земле. Должны мы любить господина, чтобы в раю быть, — шепотом, еле слышно проговорил Лука.

— Любить? Я его боюсь, вот и всё. Как боюсь того, кто на небесах. А вот когда дед мой, до того, как нас в холопы отдали, рассказывал… Как они в лесу на капище костры жгли, как радовались, когда урожай брали. Там не было страха, только сила, — Егор проговорил это так громко и быстро, что не заметил кочку под ногами и споткнулся об нее.

— Точно! Язычники были свободными! Они не боялись, что их за каждый вздох накажут. Они сами себе господа были — земли, леса, реки. А мы что? Мы только в поле пашем и молимся, чтобы нас меньше били, — возбужденно произнес Федя и подстраховал Егорку.

Лука смотрит на небо с мольбой: «Негоже нам про свободу мечтать. Наша свобода будет потом, когда мы в рай попадем. А сейчас — работа, смирение и молитва. Иначе — бичи и голод. Лучше уж тихо поклониться, чем за дикие сказки в подвале сидеть».

— Ладно, Лука. Ты помолись Богу, чтобы он хоть хозяину приказал нас сегодня не бить. А мы пойдем с Федей к ручью. Если уж служить, так хоть у воды посидим, пока нас не ищут. И Перуну на всякий случай воды плеснем, пусть он нам тихонько удачу на обратном пути даст, — произнес Егор и со вздохом пнул камень.

— Пропал что-то настрой к речке идти, устал с пути и от этого разговора, пошли лучше спать к тебе в сени, — Федя произнес это максимально устало, с зевком и поглядывает на Егорку.

— Ладно, пошли…, — разочарованно сказал Егор.

Друзья, впечатленные долгожданной встречей, улеглись в сени и долго не могли заснуть.

Когда все трое выспались, то Фёдор предложил все же сходить на речку, наловить пескарей, пожарить на костре и от души позавтракать. Егор, не думая, взял самодельную удочку, а Лука сходил к себе домой за солью. Погода стояла знойная, но это ничуть не уменьшило энтузиазм ребят.

После неплохого улова и завтрака мальчишки разлеглись на траве. Федя рассказывал про Пирочи.

— В прошлом месяце к нам барин должен был приехать, и чтобы он не увидел наши убогие избы, то старосты с мужиками разобрали пристройки забулдыг и бедняков и принялись мостить тропинки, да домики фальшивые строить.

— В чем толк от этого? — чуть приподнявшись, спросил Лука.

— Да в том, что бояться они, хотели выгодно блеснуть перед барином, — деловито начал Федя.

— Ну что? Как поблестели? — с ухмылкой спросил Егорка.

— Барин обман раскрыл, старост отправили гнить в казематы, а всю деревню двойным оброком обложили. Мужичье со злости хаты старост подпалило. «Тяжко у нас жить стало», — со вздохом произнес Федя.

— Как по мне, так люди не поняли, что барин в этом виноват, а не старосты, — подметил Лука.

— Да вздор все это! В древности не было ни старост, ни баринов, ни князей. Равны были люди, потому что так языческие волхвы из уст в уста передавали. «Дед мой про это рассказывал», — Егор говорил очень эмоционально, слегка потрясываясь.

— А почему сейчас этих волхвов не видно? Куда все подевались? — спросил Лука.

— Знамо куда! В лесах прячутся и свой культ берегут. — гордо заявил Федя.

Тем временем мимо проходил местный подвыпивший бурлак и, услышав громкий мальчишеский разговор, вмешался.

— Эй, пройдохи! Чего прохлаждаетесь?! — крикнул он ребятам.

— От посевных отдыхаем, — растерянно буркнул Егор.

— Делом займитесь! Да мимоходный народ ересью языческой не смущайте! Был тут один старец, Власием кликали. Был он при сане духовном, пока не выкинули, тоже про язычество нам рассказывал, так после этого в деревне скотина дохнуть начала, и нет его теперь. Вам, чертятам, наука! — бурлак выражался резко и назидательно, после он смачно плюнул и пошел своей дорогой.

— Эх… Найти бы этого Власия, да расспросить, — вздохнул Лука.

— Давайте в деревне поспрашиваем, может получится отыскать! — подпрыгнул Федя.

— К колодцу пойдем, там больше всего народу трется, — поднялся Егор.

Возле колодца суетилась тетка лет сорока с ведрами, а рядом на лавке сидела слепая бабка Марфа, и казалось, что она ловила мух полуоткрытым ртом.

— Теть Тонь, расскажите про старца Владислава, — выскочив перед женщиной Федя.

— Тфу ты, напугал! Не знаю я ничего, малая была. К бабке лучше приставай! — Тоня вертко подхватила ведра коромыслом и удалилась.

— Баба Марфа, ты живая? — Лука пихнул старушку в бок, но та даже не пошевелилась.

— Ну-ка дай я! — Егорка со всей силы хлопнул в ладоши над ухом

у древней как сама Земля бабки.

Марфа немного съежилась и начала шевелить бледными и тонкими губами.

— Кто здесь? — Очнувшись спросила старуха. Голос ее был как скрипучая дверь, а сама она напоминала мумию, завернутую в несколько одежек, несмотря на жаркий полдень.

— Я Егор, сторожа Сергея сын, спросить тебя хотел.

— Ну так спрашивай, чего хотел, — с еще большим скрипом проговорила старуха.

— Расскажи про старца Власия, его волхвом называют еще, где он сейчас живет?

Бабка Марфа искривила жуткую гримасу, и казалось, что она вот-вот изрыгнет либо проклятия, либо мух.

— Уходите отсюда! Не помню я ничего, а если бы и помнила, то не сказала, потому что малы вы еще, — после этих слов старуха застыла без движения, как вкопанная. Это было ее обычным состоянием.

— Больно надо. Пошли отсюда, ребята, сами Власия найдем, — встрял Федя.

Мальчишки начали уходить, почти отчаявшись что-нибудь узнать про старого колдуна деревни. Лука с досады пнул то ли камень, то ли засохший навоз, так что он развалился на части, как бы символизируя все надежды пытливых умов узнать что-либо у старших.

Побродив по деревне около часа, Луке пришла ясная мысль:

— Ребята, смотрите, что придумал, — подбежав к неподвижной бабке Марфе, Лука громко хлопнул в ладоши у нее перед лицом.

— Кто тут? — разлепив свой слипшийся рот, спросила старуха.

— Нашего сторожилу прокляли. Сейчас при смерти лежит на почтовом дворике! — с волнением начал Лука. — Хрипит, и волдыри повылазили. Где знахарь какой-нибудь живет!? — трепля ее за плечи, с надрывом играл Лука.

— Страх-то какой, точно кара Божия, — бабка Марфа опешила и на удивление быстро, для своего семидесятилетнего возраста, затараторила: — Иди через погост в рощу, там дойдешь до холма, возле него ищи старца. Он поможет, если не помер еще. Только один ты не найдешь…

— А я и не буду один, со мной будут друзья! — удовлетворенно крикнул Лука.

Старуха все также сидела на своей лавке у крыльца. Однако теперь она не дремала. Лицо ее, обычно серое и безразличное, было искажено тревожным замешательством. Она не смотрела на палящее солнце, а ее скрюченные пальцы бесцельно перебирали край истлевшего передника. Казалось, что сама земля под её лавкой стала горячей и неспокойной, и Марфа это чувствовала костями.

В это же время, нарушая ленивую июньскую тишину, Егор, Лука и Фёдор действовали быстро, как будто их гнало внезапное видение. Их отдых закончился.

Егор первым метнулся к своей лачуге, бросив на прощание нервный взгляд на старуху. Он выхватил из-под вороха соломы, служившей ему подстилкой, единственную ценную вещь — тусклый, но острый отцовский тесак, завернутый в тряпицу. Его движения были резки и экономичны, без лишней суеты.

Фёдор пошёл на перекрёсток дожидаться ребят.

Лука нырнул в свою сторону, где, за печью, он хранил остатки сушеных трав. Он схватил мешочек с полынью и какими-то корешками — возможно, для отпугивания нечисти, а возможно, и для лечения ран. Торопливо сгрёб в узелок краюху чёрного хлеба, что осталась от ужина, и поношенную, но тёплую шерстяную рубаху — его единственную защиту от ночной сырости. Он обернулся к Марфе, но увидел лишь её остекленевший, испуганный взгляд, устремлённый куда-то вдаль. Он не посмел задать вопрос, но торопливо кивнул: «Мы скоро!» — хотя сам не знал, что именно они будут делать и куда идут.

Сборы предвещали внезапный поход, продиктованный внутренним порывом, который, казалось, шёл не от них самих, а из самого знойного воздуха Каменки. Через минуту, едва слышно переговариваясь, три тёмные фигуры уже скользили прочь от главной улицы, направляясь к густым зарослям у ручья, словно старая Марфа знала о приближающейся беде, но не могла ни сказать, ни пошевелиться.

Сказ о том, как старец мир перевернул

Егор, Лука и Фёдор неслись вдоль поля, не оглядываясь. Их спешка, вызванная тревожным предчувствием, гнала их прочь от привычных, залитых солнцем троп. Деревня Каменка, с её покосившимися избами и равнодушными крышами, быстро съеживалась за спиной, превращаясь в смутное скопление темных пятен.

Жара, державшая всю округу в железных тисках с самого рассвета, наконец начала сдаваться. Солнце, огромное и красное, как спелая свекла, скатилось за линию дальнего леса, окрашивая небо в полосы багрянца с фиолетовыми оттенками. Наступали сумерки, густые и бархатные, вносящие долгожданную прохладу.

С поймы реки Каменка, которая в это время года больше походила на тонкую, извилистую серебряную нить, чем на полноводную реку, поднимался туман. Он не был плотным, но прозрачной, призрачной вуалью начал укутывать прибрежные и низменные части деревни. Этот туман обещал облегчающую прохладу, но в нем чувствовалась и некая отстраненность, будто река выдыхала тайны ночи.

Друзья шли быстро, пробираясь по нехоженой меже, где высокая, уже подсыхающая трава хлестала их по голым коленям. Они молчали, нарушая тишину лишь тяжелым дыханием и шорохом шагов.

Вскоре эта межа привела их к границе, которая всегда оставалась пустой и молчаливой — к деревенскому погосту.

Кладбище в Каменке было не ухоженным, а скорее заброшенным. Земля здесь была плотной, утоптанной веками, а надгробия — не белыми каменными крестами, а потемневшими, замшелыми деревянными крестами и грубыми, поросшими лишайником валунами, которые едва выступали из земли. Старая изгородь, сплетенная из сухих, колючих веток, местами рухнула, открывая прямой вход на территорию покоя.

Сумерки здесь сгустились быстрее, чем в поле. Воздух над могилами был наэлектризован и неподвижен, совершенно чужд движению тумана, который клубился чуть поодаль, у реки. Тишина стояла такая плотная, что казалось, можно услышать, как растет мох на камнях.

Они остановились у края погоста, три маленькие, темные фигуры на фоне серых, неясных очертаний старых крестов. Егор нащупал у себя в мешке тесак и крепко его сжал, Лука напряженно вслушивался в безмолвие, а Фёдор инстинктивно опустил голову, чувствуя себя здесь чужим и испуганным, словно они пришли не к мертвым, а к границе чего-то могущественного и не прощающего ошибок.

— Ну что, страшно?! — хорохорясь и пытаясь выглядеть смелым, крикнул ребятам Федя.

— «Луно», неудачное ты время выбрал для таких громких слов, лучше тихо пройдем, чтобы не потревожить никого, — осторожничал Лука.

— Тревожить тут некого, а мы ничего не нарушаем, главное с уважением пройти… Пошли скорее, пока совсем не стемнело, — вымолвил Егор и махнул рукой ребятам, показывая двигаться за ним.

Ребята идут между кривыми, поросшими травой могилами. Темнеет.

— Тихо… Тут жутко. Если нас сейчас кто-то схватит, это кто будет? Упырь костлявый? — Прошептал Федя, цепляясь за рукав Егора.

— Упырь — он просто кости грызет, а значит, нас живых он тронуть не должен, — нервно оглядываясь, произнес Егор.

— Хуже могут быть только бесы. Бабка говорила, бесы — они как люди, только с рогами. И они на шее сидят, шепчут, чтобы ты барина не слушался, — сказал Лука и начал въедливо смотреть в сторону леса, где начинает клубиться туман, будто пытаясь разглядеть прибывающую нечисть.

— Упырь — мёртвый, а бес — он живой, и он злой! Что-то так домой захотелось, уже мурашки по коже бегают, чувствую я, нечисть рядом, — всхлипывая, начал Федя и хотел продолжить, но его перебил Егор.

— Замолчи, Федька! Идем быстрее. Если и бесы, и упыри тут — нам надо бежать, пока они не решили, кого им первым наказать за то, что мы здесь бродим, — отрезал Егор и ускорил шаг.

Сумрак сгустился почти мгновенно, словно кто-то набросил на мир черное сукно. Июньская ночь в Каменке была густой и чернильной.

Ребята перешли на быстрый, крадущийся шаг. Их лапти тяжело хрустели по сухой земле и мху, и каждый звук казался оглушительным в мертвой тишине погоста. Среди покосившихся крестов, которые теперь больше напоминали сломанные, изогнутые пальцы, тянувшихся к небу, и плетенных, рассыпающихся оград, они спотыкались о неровности земли. Ветхие домины — маленькие сарайчики для усопших — казались приземистыми, притаившимися хищниками.

Кладбищенская тишина перестала быть просто отсутствием звуков; она стала физически давить им на грудь, наполняя воздух невидимой, гнетущей субстанцией. Федька тихо всхлипывал, зажимая рот ладонью, а Лука не мог оторвать взгляда от тени, отбрасываемой высоким, одиноким крестом, который казался ему сейчас наблюдателем. Им казалось, что они не просто заблудились среди мертвых, а забрели туда, куда смертным вход запрещен.

Внезапно справа, у самой заросшей могилы, где некогда стояла какая-то каменная плита некогда зажиточной крестьянской семьи, теперь покрылась густым, бугристым лишайником, раздалось резкое, скребущее шевеление. Это был звук, чуждый дереву и земле — звук резкой, животной суеты.

Мальчишки остановились как вкопанные, их сердца заколотились с бешеной частотой. Они замешкались, не зная, куда бежать: вперед — к неизвестности, или назад — что означало бы напрасный поход.

Из-за низкого, полуразрушенного надгробия, словно выплюнутое из-под земли, на них вылетел черный, волосатый комок. Он был низко прижат к земле, абсолютно черный на фоне бледного, подернутого дымкой лунного света, и издал звук, который не был ни рычанием, ни лаем, а чем-то средним — хриплым, утробным скрежетом. Зверь, весь взъерошенный, с длинной, свалявшейся шерстью, обнажил желтые, неровные зубы в оскале.

Это была старая, оголодавшая кладбищенская псина, вечно бродящая по окраинам Каменки. Но в нарастающей темноте и под действием страха, вызванного шепотом о бесах и упырях, ребята увидели не собаку, а воплощение кошмара, черную тварь, вырвавшуюся из могилы.

Паника взорвалась в их головах. Фёдор издал беззвучный крик и побежал, не разбирая дороги. Лука последовал за ним, спотыкаясь о кочки.

Егор, в приступе животного ужаса, инстинктивно выхватил из-за пояса отцовский тесак, который приготовил заранее. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете, но в спешке, с которой он пытался одновременно бежать и обороняться, оружие выскользнуло из его потной ладони и с глухим стуком ушло в мягкую землю, прямо у края одной из старых могил.

Бежали долго. Страх затуманил разум, и мальчишкам казалось, что прошла целая вечность. Из погоста выбежало только двое…

— Лука, ты живой? Не черт, не упырь? — запыхавшимся голосом и перебиваясь, протараторил Федя.

— Живой, живой. А где Егорка? Он же за тобой бежал! — с тревогой крикнул Лука.

Мальчики бегали по ту сторону деревенского погоста вдоль границы, боясь заходить на его территорию, и кричали Егорку, чтобы тот шел на их голос. Тревога нарастала, с каждой минутой таяла надежда на возвращение Егора.

Спустя час, когда мальчики сидели на опушке вольной рощи и думали, что говорить родителям пропавшего друга, со стороны кладбища зловеще приближалась черная фигура. Федька отпрыгнул в сторону, а Лука схватился за корягу. Фигура шла неумолимо и выла, словно призрак. Туман слегка рассеялся, и темный силуэт показался на опушке. Он был похож на Егора, только чумазый и скрюченный.

— А ну стой, морда! — с ужасом и в то же время воинственно крикнул Федя.

— Не приближайся, бес! Зашибу! — размахивая корягой и закрывая глаза от страха, начал Лука.

— Дурни, вы чего? Это я, Егор! — всхлипывая и утираясь, завопил Егорка.

— Егора съели, а ты, бес, всего лишь притворяешься, покажи свои рога! — кричал Федя из-за спины вооруженного Луки.

Егор обиженно отвернулся и уселся на опушку и громко зарыдал, бормоча о том, что не нашел батин тесак и теперь дома ему несдобровать. Федя и Лука обступили чумазого Егора и поняли, что никакой он не бес.

Ребята сели втроем, Лука достал ломоть черствого хлеба и поделил между друзьями. Они жевали в тишине и думали про себя, что зря все это затеяли, никто не знал, куда идти дальше.

Тем временем настала глубокая безоблачная ночь, безжалостная и чистая, полностью вступила в свои права. Небо, освобожденное от дневной пелены, раскрылось во всем своем бездонном, чернильном величии. Звезды высыпали не бледные точки, а яркие, холодные алмазы, нанизанные на черную нить космоса, их свет едва проникал сквозь густой воздух.

Земля наконец остыла, но теперь её наполняли иные звуки. Пение сверчков перестало быть просто фоном; оно стало нарастающей, лихорадочной трелью, похожей на гигантский нестройный оркестр, играющий за пределами слышимости человека. Каждая трель казалась попыткой заполнить пустоту, оставленную мальчишками.

Над лесистой полосой, служившей границей погосту, сгущалась тяжелая, влажная прохлада. В густой роще, граничащей с кладбищем, раздавалось тягучее, протяжное угуканье неясыти. Этот звук, глухой и скорбный, проникал сквозь ветви, словно сама ночь вздыхала о чем-то потерянном.

На погосте воцарилось особое оцепенение. Могилы, едва различимые в темноте, казались теперь не просто камнями, а набухшими темными холмами. Лунный свет, бледный и безразличный, падал косыми лучами сквозь редкие кроны, высвечивая лишь отдельные детали: белесую шляпку гриба на старом пне, пятно белой пены на брошенном тесаке Егора.

Тишина здесь была тяжелее, чем в поле: это была тишина, в которой, как казалось, можно было услышать шорох ветра, шевелящего сухие листья на чужой могиле, или медленное, неторопливое движение того, что осталось под землей. Вся эта картина создавала ощущение, что мальчишки не просто убежали, а растворились в самой ткани ночного мира.

Темную пелену разорвал слабый магический свет танцующего огонька из глубины рощи. Три друга словно загипнотизированные уставились на этот маленький свет, дающий надежду, что их поход не напрасен.

— Вы тоже это видите? Или это только со мной Леший шутит? — не отрывая глаз от огонька, вымолвил Федя.

— Кажется, это и есть тот старец, которого мы ищем. Лука, поднимайся! — сказал Егор, помогая подняться Луке, который долго сворачивал мешок.

Страх, загнавший мальчишек в глушь кладбища, внезапно отступил, сметенный невидимой силой. Они шли на свет, словно ведомые путеводной звездой. Свет этот был мягким, пульсирующим, вырывающимся из темноты рощи, где не должно было быть ничего, кроме сырости и неясытей.

Они дошли быстро, словно сама земля под ногами стала мягче и подталкивала их вперед.

Перед ними открылась картина странного, уединенного покоя. В центре небольшой, чуть притоптанной поляны, служившей очагом, сидел старец Власий. Он был весь окутан оранжевым свечением костра, но его фигура казалась неподвижной и древней, как часть самого ландшафта. Спина его была широка, а движения — медленными, почти ритуальными. Он бережно и неспешно бросал в огонь сухие, сучковатые ветки. Каждая искра, взлетая вверх, на мгновение освещала его темную, словно высеченную из дерева голову.

Неподалеку, чуть в стороне от костра, виднелись очертания землянки. Она была не просто ямой в земле, а аккуратной, приземистой постройкой, крыша которой поросла дерном, делая ее похожей на поросший холмик.

Но самое странное располагалось у входа в это жилище. На крепко вбитой в землю палке, словно жуткий, но привычный оберег, висел массивный, пожелтевший череп. Это был череп крупного копытного — возможно, лося или старого быка — с длинными, отполированными временем рогами, которые ловили скудный свет.

От ужаса, охватившего их на погосте, не осталось и следа. Здесь, рядом с этим огнем и этим молчаливым старцем, вся атмосфера изменилась. Обстановка излучала глубокое, почти осязаемое тепло, которое, казалось, проникало сквозь одежду прямо в остывшие кости. Это было небывалое спокойствие — такое, какое бывает только там, где нет нужды спешить и бояться. Ребята замерли на границе света и тени, чувствуя себя не незваными гостями, а давно ожидаемыми путниками.

— Не тронула вас собачка, пожалела… Подходите ближе. Не стойте, как тени у входа. Не бойтесь. Череп тот — просто метка для своих. Он смотрит на тех, кто с дороги сбился. — не отрывая глаз от костра, заговорил старик. Голос его был тихим, но резонировал, словно звук, извлеченный из старого дерева.

Мальчишки, обступая Власия, сели возле него без слов, эта молчаливая договоренность созрела сама внутри детских голов.

— Сперва выпьем отвар, и я поведаю вам, как на самом деле было, есть и будет, — произнес Власий, протягивая мальчикам глиняную кружку, из которой шел густой, пряный пар.

Егор отпил первый. На вкус отвар был горький и в то же время отдавал чем-то одновременно душистым и забродившим. После двух больших глотков он передал флягу по кругу, который замкнул старец.

— Пейте. Это не просто травы. Это память. — Протяжно сказал мудрец.

Ребята жадно сделали еще по глотку, и сразу разлилось по телу теплое, пьянящее одурманивание, словно они выпили нечто, способное заглушить дурные мысли.

— Дедушка… Мы тут от упырей бежали… А ты не боишься? Ты тут один, а та собака на кладбище явно есть волколак (оборотень), — Федя с трудом выговорил слова, глаза его округлились.

— Упыри? Бесы? Это сказки для спящих. Вы боитесь обрывков, дети. Вы боитесь не прошлого, а того, что вы о нём знаете, и знание это ложно, — Власий наконец поворачивается. Глаза его кажутся глубокими, словно колодец.

— Но… У нас есть вера. Крещеные мы. Но сейчас в сомнениях, потому как предки наши были… язычники. Род, духи реки… А мы ведь не глупее их, — говорит Лука, пытаясь удержать мысль, отвар уже начал путать ему язык.

— Язычество. Сказки про медведя-предка. Вы думаете, это и есть начало? Ошибаетесь. Всё это — осколки. Суеверия. В этом смысле вера Христова сильнее, потому что целостная и молодая, — усмехается старец, отчего в отблесках огня его морщины кажутся глубокими ущельями.

— Осколки чего, Власий? — Нахмурившись, спросил Егор.

Власий бросил в огонь толстую ветку, и пламя на миг вспыхивает выше. Казалось, что перестали летать птицы и стрекотать сверчки, а старик продолжил:

— Была Великая Стена, а за ней Империя Тартария. Не то, что сейчас, где цари-самодержцы, где один человек решает за тысячи. Там было Вече. Свободный закон, избранный старейшинами, без единого князя. Они знали о Едином Источнике, о Творце всего сущего, а не о десятках духов леса, которых вы теперь боитесь и задабриваете. Ваш «языческий Род» — это лишь то, что осталось, когда люди забыли, как говорить с Великим Народом, как управлять самими собой.

— Без царей? Как это? Кто главный? — Спрашивает Фёдор, полусонно качая головой.

— Главным было слово простых людей! А потом пришла тьма, дети. Пришли те, кто захотел быть главным из людей. Они разбили Вече, они раздробили единое знание на суеверия и разбились на племена и отдельные волости. Стали забывать истоки и начали идти вспять, а потом пришел крест, — Власий говорил спокойно и размеренно, словно убаюкивал.

— Значит, наша вера идет все же оттуда? — произнес Лука, смотря на огонь, который кажется ему сейчас огромной, живой сущностью.

— Ваша вера и одна, и другая — это лишь слабый отзвук. Люди забыли, как строить Державу, где каждый — сам себе хозяин перед лицом Единого. Вы ищете ответы в этом поблекшем язычестве, в страхе перед лесными духами и проклятыми мертвецами. Но оно — лишь пыль, осевшая на окне давно заброшенной избы, и ветер играется с этой пылью, образуя из нее обманчивые узоры. До крещения, до княжеских междоусобиц, существовала иная сила, иная правда — имя ей Тартария, — на полтона выше произнес Власий и отпил из кружки.

Отвар усиливал эффект, делая восприятие старца почти гипнотическим. Ребята жадно ловили каждое его слово.

— Тартария? Что это за зверь такой? — Егор пытается произнести слово, оно звучит для него чужеродно и громко в ночной тишине.

Власий слабо улыбается, его глаза мерцают в огне:

— Империя, Егор. Не просто территория, а страна знаний и согласия. Она простиралась дальше, чем вы можете представить. Там были города, построенные с таким расчетом, что камни их до сих пор хранят тепло Солнца. Там были люди, которые знали о небесах больше, чем все ныне живущие. Люди жили в ладу с природой и друг с другом. Но у всего есть срок. Когда эти знания стали слишком велики, а люди слишком много знали… пришла зависть. Тьма не смогла поглотить их города, но смогла разрушить их согласие. С падением Великого Веча, с началом братских войн, эти знания были утрачены. Империя погрузилось в то, что вы знаете сейчас — в эпоху угнетения, где один боится другого, а правда стала собственностью того, у кого больше железа.

Мальчики протирают глаза, словно отгоняя дремоту, и, переглядываясь, начинают понимать, что их понимание мира начинает рассыпаться, как старая ограда. Мир оказался больше, глубже и несправедливее, чем они думали.

— Но почему же тогда никто об этом не говорит? Почему в церковных книгах, в школах… везде молчат? — Голос Егора дрожит, но с каждым словом становится тише, он не пьян, а скорее в трансе.

— История, дети, пишется победителями. А те, кто хотел сохранить память о Великом Народе, о Тартарии, были либо уничтожены, либо вынуждены уйти в глубокую тень, как я. Было проще объявить то великое знание «бесовским наваждением», чем признать, что правители сидят на костях своих предков, — Власий смотрит на Егора, и в его взгляде чувствуется вековая тоска.

Власий допивает отвар, обводя ребят взглядом, полным странного, далекого огня, начал говорить глубоким и грубым голосом, словно это не старик, а какое-то древнее наваждение:

— Слушайте же, пока память еще не покинула вас окончательно. Мир, который вы знаете, крепок лишь на вид. Скоро вернется старая болезнь. Кровь на троне станет дурной. Царь, который должен прийти, не сможет удержать вес. Начнется Голод, и за ним придет великий Раздор, такой, что даже тени на погосте попрячутся. И вот тогда, дети мои, когда старый порядок рухнет под тяжестью своей лжи… Вы…

Мальчики чувствовали, что слова старца — это не просто рассказы, а физическая правда, проникающая сквозь их кожу. Огонь казался говорящим, а тени — живыми. Голоса его звучали в ушах все отдаленнее и приглушеннее. Сознание растворилось в густой пелене крепкого сна.

Власий вновь берет кружку, возвращаясь к своему неспешному бросанию веток в огонь, словно разговор окончен, и слова его уже растворились в треске пламени и пьяном тумане сознания. Ребята уснули прямо там же, где и сидели.

— Отдыхайте, пока можете, ибо мятежный дух покоя не ведает, — хмыкнул старик.

Ребята проснулись от жажды и жара утреннего солнца. Старца и след простыл. Друзья даже засомневались, что всё было взаправду. Каждый из них чувствовал изменения, которые нельзя точно описать. Заметно только то, что взгляд каждого из них стал другим.

Вернулись в деревню той же дорогой. По возвращении Федя уехал к себе в Пирочи, друзья крепко обнялись и договорились писать друг другу.

Старец Власий, прогуливаясь в роще, остановился у разбитой молнией осины. Дерево, когда-то гордое, теперь было расколото вдоль на две неровные половины, его белесая древесина была испещрена черными, обугленными следами, словно огненным клеймом. Власий опустился рядом с ней.

Его тело, казалось, впервые в жизни отказалось слушаться. В груди, там, где билось сердце, зародилась острая, колющая боль, словно ледяная игла впивалась в самую суть его прожитых лет. Ноги, которые вели его по тайным тропам десятилетиями, подкосились, и он осел на влажную землю, опираясь спиной о шершавую, остывшую кору осины.

В его старых глазах, обычно таких сухих и полных вековой мудрости, скопились слезы. Это были слезы облегчения.

Он глубоко выдохнул. Этот выдох был долгим, очищающим, словно он выпускал не просто воздух, а сбросил с себя невидимую, тяжелую оболочку, которую носил слишком долго.

Власий, чуть приоткрыв рот, произнес тихо:

— Как же я счастлив, что исполнил свое предназначение…

Сказ о том, как холопы богатство сколачивали

Четыре лета пролетели, словно пронесшийся ветер, наполненный запахом скошенной травы и работой с деревом. Крайнее было очень дождливым, а в августе ударили заморозки.

За это время Фёдор, Егор и Лука возмужали и превратились в юношей, которые вступали в полные лета.

Сергей, батюшка Егора, сам постарел за эти годы, но его лицо светилось чистым отцовским счастьем. Он стоял у порога, расправив грудь.

— Егор, жениться тебе пора и свою избу ставить, я дедовские сапоги и кафтан на доброго коня выменял. Иди к забору посмотри!

Егор, который только что вернулся с заготовки дров, замер. Он ожидал наставлений, как обычно, а получил такую добрую весть.

— Батюшка! Благодарю за дар! — рухнул на колени, прижимаясь лбом к земле. Его глаза, закаленные солнцем и трудом, заблестели как никогда. — Теперь буду завидный жених!

— Поскачу на нем и Луке покажу! — выкрикнул Егор, взлетая на ноги. От предвкушения радости он чуть не запнулся о собственный порог.

Конь, подарок отца, стоял у забора. Это был здоровый зверь с отметинами — серая шерсть образовывала светлые, неровные пятна, словно его покрыли инеем в летний зной. Грива его была густой, жесткой, а глаза — спокойные и влажные. Он был силен, но печально насуплен, видимо, чувствуя нехватку надлежащей сбруи.

Седла не было. Оно ныне стоило целое состояние. Поэтому Егор, подхватив коня под уздцы, начал вести его через всю деревню, направляясь к ямской станции, а потом и к избе Луки.

— Эй, Егорка! А с кем это ты идёшь? Украл что ли? — раздался знакомый, звенящий от задора голос Степана Татарского. Степан, как всегда, был окружен шумом и суетой, его лицо казалось вечно улыбающимся. Он махал рукой так широко, что казалось, он вот-вот смахнет пыль с неба.

Егор радостно побежал к Степану, чувствуя потребность поделиться этой огромной радостью, рассказать о заслуженном коне. Он хотел похвастаться так, чтобы Степан язык проглотил от зависти.

И тут он заметил Луку.

Лука стоял чуть в стороне от Степана, сгорбившись над каким-то предметом. Он не смотрел на дорогу, его лоб был нахмурен от усердия. В руках он держал пожелтевший, грубо скрученный берестяной свёрток, и его губы беззвучно двигались, словно он пытался впитать текст.

Реакция Егора была почти инстинктивной. Увидев, как Лука занят чем-то письменным и важным, Егор моментально подумал: «Это Луно! Это письмо от Феди, он прислал весточку!»

— Смотрите, братцы, кого мне батька подарил! Говорит, что с таким конём могу свататься к кому угодно, даже к Ирке (дочка попа и местная красавица с хорошим приданым), — тараторил Егор.

— Губа не дура, — усмехнулся Татарский.

— А мне Ирина тоже по нраву, да только выкупа собрать не смогу, — сдержанно произнёс Лука.

— Матушка говорит, что мне тоже уже пора невестой обзавестись, а выкуп не сколочен, да и откуда ему взяться? Неурожай-то какой, — сдавлено добавил Лука и погладил Егоркиного коня с блеском в глазах.

— Эх, браты… Мне бы ваши проблемы. Выкупы, приданные… Народ сейчас лютый стал и жадный, чувствую, голодный год будет, уж больно лето холодное было, — сказал Степан и хотел было добавить, как тяжело стало зашибать звонкую монету, но его отвлек посадский человек, который зазывал его в избу. Татарский направился к нему, оставив ребят.

— У меня тут береста от «Луно», пошли на речку почитаем, — предложил Лука.

Егор утвердительно кивнул, и юноши отправились к реке, но путь этот далёк был от весёлого галопа, на который надеялся Егор. Лето, что они пережили, оказалось обманчиво холодным. Солнце почти не светило — казалось, будто оно устало гореть, стало тусклым и далеким, как старая монета. Большая часть урожая, созревавшего на полях, погибла от внезапных, колючих заморозков, и по деревне витало общее, гнетущее чувство.

Два друга шли по деревне. Они вязли в октябрьской грязи по щиколотку. Это была не просто влага, а густая, маслянистая жижа, в которой хлюпало с каждым шагом.

Прохожие крестьяне, обремененные неурожаем, вместо восхищённых взглядов, как ожидал Егор, лишь злобно зыркали на них. В их глазах не было зависти к коню — была неприкрытая обида на то, что кто-то выглядит сытым и счастливым перед лицом общей беды.

— Ну, Лука, давай читай, что там Федька написал, — удовлетворенно произнёс Егор, сегодня ничего не могло смазать его хорошее настроение.

«В Пирочах стало совсем худо, барин озверел, а холопы от него бегут в леса, из-за неурожая батька и меня гонит, не хочет лишний рот кормить, говорит, что больно много я жру. Я выехал в Каменку с пожитками, буду через два дня» — каждый слог нацарапанных слов вызывал у Луки тревогу, когда он закончил, то тяжело посмотрел на Егора и произнес:

— Тяжко будет, скорее всего и нам уходить придётся, не хочу я быть матушке в тягость, ей и так нелегко.

— Не волнуйся, когда «Луно» приедет, то что-нибудь придумаем, все вместе и не такое переживали, — с неукротимым оптимизмом говорил Егор.

Через пару дней друзья снова были в сборе. Серые небеса всё ещё висели низко, но их сердца горели огнём долгожданной встречи. Фёдор по достоинству оценил Егоркиного коня и не сводил с него взгляд. Потом рассказывал, как бежал от барина и как пообещал жениться на Ленке, сначала даже хотел взять ее с собой, но во время сборов передумал.

— Ребята, нужно нам прибыльное предприятие организовывать, обрастать жиром, нанимать служивый люд и готовиться к худшему, иначе так и сгинем беглыми и бесправными. А после будем справедливость учинять и новый мир строить, — рассудительно заговорил Федя.

— Согласен, но как это все организовать? — Лука с блеском в глазах посмотрел на Федю.

— По дороге сюда я разговорился с одним беглым холопом, Меркулом звать. Он у барина моего счетоводом был, сейчас уже считать нечего стало, вот его и поперли, — начал Федя, пока ребята терпеливо слушали.

— Предложил этот Меркул деньги ему давать, он эту сумму будет одалживать купцам под их затеи, а нам часть их долга возвращать. Суть такая, что чем больше дадим, тем больше вернется, — Федя излагал красочно и активно жестикулировал.

— Замысел отличный, хитро! Как будто не воруем, а управляем чужими долгами. Только… А где же нам денег взять? — задумался Егор.

— А ты коня продай! — выдал Федя.

— Коня?! Меня за это батька на порог не пустит! — побагровел Егор.

— Можешь пока у меня пожить, а так придется в два раза больше работать, чтобы монету счетоводу Меркулу засылать, ну и продать всё, что возможно, — рассудил Лука.