Бесплатный фрагмент - Граница пепла

Предисловие

Я начал писать эту историю пятнадцать лет назад. Она менялась, уходила в стол, возвращалась. Сейчас я выпускаю её — не идеальной, но живой.

Спасибо, что прошли этот путь вместе с ней. И со мной.

«Граница пепла» — финальная книга четырёхтомного цикла «Тень на склоне магии», история мальчика, который ещё не знает, в кого превращается.

Все права защищены. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена, передана, опубликована или сохранена в любой форме без письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат в рамках закона.

Это художественное произведение. Все персонажи, события и места вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или обстоятельствами — случайны.

Глава 1 — Тюрьма

Третий день тянулся бесконечно, неотличимый от предыдущих двух. Время здесь, в городской тюрьме Алтариса, утратило свой привычный ход, превратившись в вязкую, тягучую массу. Наша камера была небольшой, шагов десять в длину и пять в ширину, с низким сводчатым потолком, на котором плясали уродливые тени от единственного факела в коридоре, чей свет едва пробивался сквозь ржавую решетку на двери. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахами нечистот, пота и застарелого страха. Маленькое окно почти не давало света. Вдоль стен были разбросаны грязные, свалявшиеся тюфяки, набитые гниющей соломой, которая кололась даже через одежду.

Нас почти не кормили. Раз в день нам швыряли несколько корок заплесневелого хлеба и давали ведро с мутной, вонючей водой. В первый день не было и этого — нас просто бросили в камеру, и мы страдали от жажды, слушая, как где-то в коридоре капает вода, и этот звук сводил с ума. Слабость от голода и постоянная жажда делали ожидание еще более мучительным.

Мы сидели на холодном каменном полу и ждали. Я прислонился к стене, и тупо смотрел на пляшущие тени. Голод превратился в постоянную сосущую боль в животе, а от сна на холодном камне ломило все тело. Но физические страдания были ничем по сравнению с чувством вины, которое грызло меня изнутри. Я подвел их. Всех. Веймар, Лиска… где они сейчас? Живы ли? Их судьба была мне неизвестна, и это неведение было пыткой похуже любой другой. Я снова и снова прокручивал в голове наши последние действия, искал ошибку, тот роковой момент, когда все пошло не так. Но ответ ускользал, оставляя лишь горький привкус провала. Я — тот, кто привел свой отряд в ловушку. Я, Щеголь и Нут, а вместе с нами еще с десяток таких же бедолаг. Компания подобралась разношерстная. Было несколько наемников, как и мы, попавшихся во время смены власти. Один из них, здоровенный детина с перебитым носом, не переставая, тихо матерился, перечисляя всех светлых и темных богов. Другой, худой и жилистый, с бегающими глазками, постоянно озирался по сторонам, будто искал способ просочиться сквозь стену. Остальные были местными горожанами. Среди них выделялся седой старик, похожий на торговца, который сидел, обхватив голову руками, и тихо раскачивался из стороны в сторону. Рядом с ним примостился молодой парень, почти мальчишка, который то и дело всхлипывал, размазывая грязь по лицу. Мы старались держаться вместе, в самом темном углу, подальше от остальных.

— Ну и что мы им скажем, когда они все-таки решат с нами поговорить? — прошептал Нут, его голос был едва слышен на фоне общего шума. — Почему мы в форме стражи?

— Скажем, что нашли ее, — тут же отозвался Щеголь своим обычным шепотом, в котором всегда слышалась насмешка. — Ограбили парочку стражников в переулке, отобрали одежду, чтобы легче было по городу шастать. А что? По-моему, отличная легенда. Простая и понятная.

— И они сразу нам поверят, — проворчал Нут. — Особенно когда увидят, сколько у нас денег. Стражники, которые грабят других стражников ради формы, не носят с собой целое состояние. Это глупо.

— Зато весело, — хмыкнул Щеголь. — Представь их лица.

Я молчал, слушая их перепалку. Опасения Нута были более чем обоснованы. Деньги. Вот наша главная проблема. Они не вязались ни с одной легендой, которую мы могли бы придумать. Ясно было одно: говорить нужно всем одно и то же. Любое расхождение в показаниях станет для нас концом.

Надежды на то, чтобы выбраться, таяли с каждым часом. Нас не допрашивали, никуда не переводили. Просто заперли, предварительно вывернув все карманы.

Мы так и остались в нашей форме стражников, которая теперь казалась нелепым маскарадным костюмом. Все наши пожитки, все, что связывало нас с прошлой жизнью и давало хоть какую-то уверенность, было отобрано. У нас забрали деньги — все до последней монеты, оружие. Лично у меня вытряхнули самое ценное: мешочек с семенами, что я берег как зеницу ока, и амулет, который я взял из сейфа мэра в ратуше в прошлой жизни, в последней миссии. Потеря этих вещей ощущалась острее, чем потеря золота. Амулет был очень красив, и я не думал, что опять так быстро его потеряю. Прямо как тот, что с меня срезал Тай в первые дни в Велграде. А семена… они были памятью о матери, связью с домом, с чем-то настоящим и живым в этом мире предательства и крови. Теперь я чувствовал себя опустошенным, лишенным не просто имущества, а части себя.

Тишину, прерываемую лишь покашливанием и бормотанием спящих, разорвал резкий скрежет замка. Все встрепенулись. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показался охранник в кольчуге поверх стеганой куртки, на груди которого было вышито восходящее солнце. Он выглядел растерянным, его глаза бегали по грязным, изможденным лицам заключенных. Наконец его взгляд остановился на нас троих, выделявшихся своей формой.

— Стражники — на выход, — бросил он, и в его голосе слышалась неуверенность.

Мы переглянулись. Сердце заколотилось быстрее. Что это значит? Казнь? Или, наоборот, свобода? Мы поднялись на затекшие ноги, разминая онемевшие мышцы. Когда мы проходили мимо седого торговца, тот поднял голову. Его глаза, полные отчаяния, на секунду встретились с моими. «Не верьте им, мальцы, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал. — Ни единому слову». Его слова ледяным клинком вонзились в мою спину.

За дверью нас уже ждал конвой — еще шестеро солдат. У всех на груди красовалась нашивка с восходящим солнцем. Один из них, с жестоким лицом, грубо заломил руки за спину Щеголю и с силой затянул веревку, отчего тот скрипнул зубами. Другой, что вязал меня, действовал иначе — быстро, деловито, без лишней злобы. Конвой повел нас по лабиринту тюремных коридоров. Воздух здесь был еще более спертым и холодным, пахло плесенью и мочой. Мы проходили мимо других камер, из темноты которых на нас смотрели десятки глаз. В них не было ничего, кроме пустоты и застарелого ужаса. Из-за одной из дверей доносился тихий, монотонный плач. Где-то вдали глухо лязгнуло железо, и по коридору прокатилось долгое, затухающее эхо. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен, отсчитывая мгновения до неизвестности.

Нас вывели на второй этаж. Здесь было чище и светлее. Вдоль стен стояли грубые деревянные лавки, а напротив них — ряд одинаковых дверей. Наши провожатые замешкались, кажется, не зная, что делать дальше. Они начали тихо, но ожесточенно спорить, кто из нас должен идти первым. Эта заминка была странной и лишь усиливала тревогу.

Внезапно одна из дверей распахнулась, и на пороге появился недовольный лысый мужчина. Он был одет в простую серую робу, ничем не примечательную, если бы не нашивка на рукаве — искусно вышитое изображение восходящего солнца. В его облике чувствовалась власть и уверенность, несмотря на простую одежду.

— Да чего вы, как женщины в базарный день? — раздраженно бросил он стражникам. — Ведите любого. Например, его, — он кивнул в мою сторону.

Меня с силой затолкнули в комнату, и дверь за спиной с глухим стуком захлопнулась. После светлого коридора комната выглядела погруженной в полумрак. В нос ударил резкий запах уксуса, старой бумаги и чего-то еще, металлического и неприятного. Она была большой и пугающей. На стенах, словно чудовищные украшения, были развешаны пыточные инструменты: клещи, крюки, щипцы всех размеров и форм. Посередине стояло большое деревянное ложе с кандалами для рук и ног. От одного взгляда на него по спине пробегал холодок.

Солдат с мечом на поясе, сидящий в углу, молча указал на скамью у простого деревянного стола. Стол и две лавки напротив друг друга выглядели до нелепого обыденно в этом зале ужаса. Я послушно сел. Лысый мужчина в сером опустился на лавку напротив.

Он долго молча смотрел на меня, его взгляд был тяжелым и пронзительным. Он неторопливо потер старый, побелевший шрам на руке, затем постучал кончиками пальцев по столешнице, словно отбивая какой-то одному ему известный ритм. Этот звук в тишине комнаты действовал на нервы. Наконец он взял со стола какую-то бумагу и начал читать, изредка хмурясь.

— Ты Нут? — наконец спросил он.

— Нет.

— А-а-а… — протянул он, отложил первый лист и взял другой. Он снова углубился в чтение, а я тем временем успел оценить толщину бумаг. Всего несколько тонких листков на каждого из нас. Они почти ничего о нас не знали.

Лысый с шуршанием отбросил листки в сторону.

— Такой молодой… — сказал он задумчиво, почти сочувственно. — Это не первый город, который занимают наши войска. И знаешь, что мы обычно делаем? Всех наемников, да и простых стражников, мы освобождаем. Они сдают оружие и идут на все четыре стороны. Смысла вас держать нет. Работайте, платите подати, будьте обычными подданными великой Солверии…

Его слова зажгли во мне искру надежды. Может, и вправду все обойдется? Может, нас просто отпустят? Я внимательно слушал, боясь пропустить хоть слово.

Лысый же, выдержав паузу, продолжил, и его тон стал жестче:

— Только вот пара вопросов осталась без ответов. Я многое повидал на своем веку, но чтобы стражником стал мальчишка… Тебе сколько? Лет четырнадцать? Похоже, вы и не стражники вовсе. Но кто тогда? Наемники? Может, и так. Но в таком случае, вы самые богатые наемники из всех, что попадались нам на пути.

Он порылся в ящике стола и с грохотом вывалил на столешницу мой кошель. Золотые монеты рассыпались по дереву, их звон прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.

— Молчишь? Хорошо. А кто та девушка, что была с вами? Вот это для меня настоящая загадка. У всех вас были одинаковые, просто огромные суммы. Захотели бы вы, и еще сотня наемников билась бы за вас. Но вас было всего пятеро… Почему? Вы боялись огласки? Кто она такая, эта девушка? Кто вас нанял — она или кто-то еще?

Я молчал. Вопросы били наотмашь, в голове гудело. Я отчаянно пытался придумать правдоподобный ответ, но на ум ничего не шло. Они явно уже говорили с Лиской, и, судя по всему, она им ничего толкового не сказала. Что они сделают, если узнают правду? Что эти деньги — награда за кражу, за проникновение в ратушу, за планы побега… Отпустят ли они воров так же охотно, как отпускают обычных стражников? Сомнительно.

Я опасливо покосился на железные крюки и щипцы, зловеще блестевшие слева от меня.

Лысый проследил за моим взглядом и усмехнулся.

— О, не стоит их опасаться. Это наследие ваших жестоких палачей. Я не дознаватель и вовсе не хочу случайно убить или покалечить какую-нибудь важную персону. — Он сделал многозначительную паузу. — Молчишь — дело твое. Ну что, поговорим?

Я продолжал молчать, вцепившись пальцами в край скамьи.

Лысый хмыкнул, его губы скривились в подобии улыбки. Он подвинул к себе листы бумаги и, взяв перо, макнул его в чернильницу и начал что-то быстро писать. Закончив, он сделал знак солдату. Тот тут же подхватил меня под руку и повел к выходу.

Я вышел из комнаты и увидел испуганные, изучающие взгляды моих друзей. Они ждали знака, любой подсказки. Я должен был их успокоить, передать им свою шаткую уверенность. Я посмотрел на Щеголя, потом на Нута, подмигнул обоим и заставил себя улыбнуться. Охранники снова схватили меня и почти волоком потащили обратно в нашу камеру.

Как только за мной захлопнулась дверь, оставшиеся заключенные обступили меня, засыпая вопросами. Как проходит допрос? Угрожал ли тот, кто со мной говорил? Какие вопросы задавал? Я отвечал на все, что мог, стараясь не выдать своего страха. Но один вопрос, заданный одним из горожан, я проигнорировал.

— Кого вы охраняли? — спросил он. Вопрос прозвучал странно. Другие беспокоились лишь о своей шкуре, о том, что ждет их. А этому было дело до нашей компании.

Вскоре вернулся Нут. Его провели в камеру, и он, не говоря ни слова, прошел в наш угол и опустился на тюфяк. Лицо у него было бледным, почти серым, а взгляд — пустым, устремленным в одну точку. Он выглядел так, словно из него выкачали все силы. За ним привели Щеголя. Тот попытался привычно ухмыльнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. В его обычно насмешливых глазах плескался неподдельный страх. Он быстро сел рядом с нами, стараясь, чтобы его дрожь была не так заметна. Мы забились в угол и попытались вполголоса обсудить случившееся.

— Похоже, колоться нельзя, — зашептал Щеголь. — Наш магистр, перед тем как мы решили уезжать из столицы, рассказывал, что в Солверии воры попадают в рабство. Не верю я в их доброту. Вас тоже про деньги спрашивали?

— Да, — кивнул Нут. — И про Лиску…

К нам подсел тот самый горожанин, вопрос которого я проигнорировал. Он с неприкрытым интересом прислушался к нашему разговору. Мы все трое разом уставились на него.

— Ну, позвольте послушать, — заюлил он, изображая возмущение. — Я ведь, поди, следующим туда пойду. Не хочу чего лишнего сболтнуть.

Щеголь вдруг по-идиотски улыбнулся, передразнивая заискивающую улыбку горожанина.

— Сказали, выпустят всех, да еще и в армию солверийскую возьмут, — весело начал он. — Кто оружие держать умеет — дадут надел земли на восточном берегу Черной реки. Будем там воспевать славу солверийскому королю среди местного населения…

Горожанин понял, что над ним издеваются, злобно зыркнул на нас и отошел в сторону.

— У меня отмычки при первом обыске нашли, — почти беззвучно прошептал Щеголь, облизав пересохшие губы. — По ним тоже вопросы были. И про вас спрашивали… Но, похоже, трогать нас не станут. Во всяком случае, пока. Что делать будем?

Нут прошипел:

— Нужно сказать, что нас наняла какая-то знатная дама. Где-то в храмовом квартале.

— А Лиску бросим? Она-то нас не сдала… — возразил я.

— Н-да-а… ситуация, — промолвил Щеголь, почесав затылок.

Из нашей камеры начали выводить и других людей. Кого-то по одному, кого-то парами. Но никто из них больше не возвращался. Мы сидели молча. Оставшийся с нами горожанин пялился на нас из другого угла и тоже молчал. Время текло. Солнце скрылось за углом здания, и его лучи больше не проникали в маленькое зарешеченное окно под потолком. Нут, измотанный напряжением, лег на освободившийся тюфяк и почти сразу заснул. Я же не мог сомкнуть глаз. Все мои мысли были о Лиске. Где она сейчас? Слова лысого о «важной персоне» вселяли слабую надежду. Скорее всего, ее приняли за какую-то богачку и держат отдельно, в лучших условиях.

Снова щелкнул замок. Тот самый горожанин встал и, недовольно глянув на нас, вышел, даже не дожидаясь окрика стражника. Его уверенные шаги затихли где-то в глубине коридора.

Щеголь вдруг оживился:

— О-о, да это стукач! Его специально к нам подсадили.

— Чего это ты так решил? — спросил я, хотя и сам уже начал догадываться.

— Да он единственный, кого не связали на выходе! Сразу куда-то пошел, как будто лучше стражи дорогу знает.

Я вспомнил его странный, неуместный вопрос и то, как он единственный не вздрогнул, когда за дверью лязгнул засов. Он ждал этого. И я понял, что Щеголь, скорее всего, прав. Только этого человека интересовало, кого именно мы сопровождали.

— Значит, он слышал, как мы говорили про деньги, — прошипел Нут, его лицо стало еще бледнее. — И про отмычки Щеголя. Теперь они знают все.

— Не все, — возразил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Он не знает, кто мы. И не знает, откуда деньги. Он мог слышать обрывки, но не весь разговор.

— Но этого достаточно, чтобы нас не отпустили, — мрачно заключил Щеголь. Его обычная бравада испарилась без следа. — Теперь они будут копать глубже.

— Ты говорил про рабство. Расскажи еще, — попросил я, и мой голос прозвучал глухо.

— А что говорить? Я слышал то же, что и все, когда магистр рассказывал. Украл ты, убил — попадешь в рабство. Будешь бесплатно горбатиться на рудниках или стройках. За убийство, вроде бы, навсегда рабом делают. Если что-то несерьезное совершил, — через годик-другой, может, и отпустят. Если доживешь. А пока будешь делать, что прикажут. И горшки ночные выносить, и канавы копать. А может, и постель какому-нибудь господину греть…

Эти слова ледяным грузом опустились мне на сердце. Я не хотел становиться рабом. Не хотел предавать Лиску, которая доверилась нам. Но и как выбраться отсюда, я не представлял. Ловушка захлопнулась. Холодный, липкий страх окутал меня, и я понял, что в этой тюрьме мы можем потерять не только свободу, но и самих себя.

Глава 2 — Караван

Утро началось не с криков стражи и не со скрежета замков, а с запаха. Манящего запаха еды. Он просачивался сквозь решетку, дразня и обещая. В камере наступило почти благоговейное молчание, прерываемое лишь жадным сглатыванием слюны.

Вскоре появился тот же рассеянный охранник, что выводил нас вчера, но на этот раз он был не один. За его спиной двое других заключенных тащили большой котел, от которого валил пар.

Нам раздали помятые деревянные миски и черпаком плеснули в них мутную жидкость с редкими островками разваренных овощей. Вдогонку каждому кинули по краюхе серого, но не заплесневелого хлеба.

Я поднес свою драгоценную миску к лицу и глубоко вдохнул. Пахло вареной капустой, морковью и чем-то еще, неуловимо знакомым, возможно, луком. Я отправил первую ложку в рот. Суп был жидким, почти безвкусным, но горячим. Тепло разлилось по телу, прогоняя часть тюремного холода, что, казалось, впитался в самые кости. Хлеб был жестким, но после трех дней голодовки казался мне слаще любой сдобы.

— А я вам говорю, этому супу не хватает только одного, — вещал Щеголь, громко прихлебывая из миски. Он уже пришел в себя после вчерашнего допроса, и его обычная маска шутника снова была на месте, пусть и сидела не так прочно, как раньше. — Немного поэзии! О, суп! Ты дар богов, ты наш спаситель! В твоих глубинах я вижу… я вижу…

Он нахмурился, пытаясь подобрать рифму.

— Картошку видишь? — проворчал Нут, не отрываясь от своей порции. — Нет? Вот и я не вижу. Так что ешь молча.

Щеголь фыркнул, но спорить не стал. Он был прав в одном: эта еда была даром богов. Она вернула нам немного сил и, что важнее, крупицу надежды.

Не успели мы доскрести остатки со дна мисок, как дверь снова распахнулась.

— Все на выход! Живо!

Нас выгнали в коридор. Стражники действовали быстро и грубо, подталкивая нас к выходу. На этот раз они связали нам руки не за спиной, а спереди, перехватив запястья жесткой веревкой. Это было неудобно, но все же лучше, чем полная беспомощность. Я с удивлением понял, что ведут нас не в ту сторону, куда вчера. Не на второй этаж, в комнату для допросов, а вниз, к главному выходу. Хорошо это или плохо? Сердце забилось в тревожном ритме.

Коридор закончился тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Когда ее открыли, в глаза ударил яркий, почти болезненный солнечный свет. Я зажмурился, а когда проморгался, увидел перед собой тюремный двор.

Он был окружен высокими каменными стенами с металлическими шипами наверху. В центре двора стояло не меньше дюжины простых крестьянских телег, запряженных тощими, понурыми лошадьми. В телегах уже сидели люди — такие же, как мы, заключенные, со связанными руками и печатью отчаяния на лицах. Вокруг сновали солверийские солдаты в серых доспехах, их крики смешивались с плачем женщин и руганью мужчин.

Воздух пах пылью, конским потом и свободой. Этот запах пьянил и одновременно причинял боль.

Заправлял всем вчерашний лысый дознаватель. Он не кричал, а отдавал короткие, резкие команды, и его слушались беспрекословно. Он двигался с деловитой уверенностью хозяина положения, указывая, кого в какую телегу сажать.

За нами из тюрьмы вывели еще с десяток заключенных. Некоторые были похожи на наемников, часть была одета как городская стража. Всех их так же грубо подталкивали к повозкам.

Нам троим не нашлось места в ближайших телегах. Лысый окинул нас цепким взглядом, на мгновение задержавшись на нашей форме, и махнул рукой:

— Этих — вперед.

Нас повели в голову формирующейся колонны. Солдаты без лишних церемоний затолкали Щеголя, а за ним и меня с Нутом, в первую же повозку. Мы повалились на грязную солому, едва не покалечив одного из сидевших там людей.

Лысый что-то крикнул офицеру на коне, и тот тут же разразился командами. Всадники начали выстраиваться по бокам колонны. Огромные ворота тюремного двора медленно, со скрежетом, поползли в стороны, открывая вид на городскую улицу. Мы двинулись.

В повозке, кроме нас, сидело еще несколько человек. Двое, одетые в лохмотья, вели тихий спор.

— На рудники, говорю тебе, — шипел один, костлявый, с ввалившимися щеками. — В горах нужны рабы. Будем кайлом махать до самой смерти.

— Лучше уж смерть, чем рудники, — отвечал второй, плотный, с бритой головой. — Говорят, они сначала отвозят на юг, а там казнят всех, кто с оружием в руках попался. Для устрашения.

Их шепот, полный отчаяния, смешивался со скрипом колес и создавал гнетущую атмосферу.

Нут, который сидел ближе к борту, вдруг ткнул меня локтем в бок и кивнул на человека, сидевшего рядом с ним. Того самого, которого мы едва не сшибли.

— Смотри, — прошептал он.

Я поднял глаза и застыл. Напротив меня, прислонившись к борту телеги, сидел командор Веймар.

Он был неузнаваем. Без своих старых доспехов из черненого серебра, в простой серой рубахе, испачканной грязью и кровью. Его правая рука была неумело перевязана какой-то тряпкой, пропитавшейся бурыми пятнами. Лицо осунулось, покрылось щетиной, а в глазах, которые я помнил острыми и властными, теперь застыла серая пустота. Он смотрел прямо перед собой, не видя ни нас, ни происходящего вокруг. Видеть его таким было больно. Этот человек вел в бой тысячи, его слово было законом, его взгляд заставлял трепетать. А теперь… теперь он был лишь тенью себя прежнего. Волна бессильной ярости поднялась во мне — ярости на короля, который предал свою армию, на мэра, открывшего ворота врагу. Они сломали не просто солдата, они сломали символ. Это был сломленный человек.

Я долго не решался заговорить. Что можно сказать командиру, проигравшему войну и потерявшему армию? Но молчание было еще более невыносимым. Я неуверенно покосился на солдат, сидевших на козлах, и тихо произнес:

— Командор Веймар?

Он вздрогнул, словно его ударили, и медленно повернул голову. Его пустой взгляд сфокусировался на мне. Он смотрел несколько долгих мгновений, и я увидел, как в его глазах постепенно разгорелось узнавание. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но лишь беззвучно шевельнул пересохшими губами.

— Разведчик… — наконец хрипло произнес он. — Хотя армии больше нет. Я рад, что ты выжил, Крас.

Нут и Щеголь, услышав мое настоящее имя, одновременно переглянулись. На их лицах было написано откровенное изумление. Нут знал, как меня зовут, но Щеголю я его не рассказывал. Что ж, похоже, теперь мне снова можно забыть про мою воровскую кличку. Я лишь едва заметно качнул головой, прося их молчать.

— Я тоже рад, что вы выжили, командор.

— Командор… — он горько усмехнулся. — Какой из меня теперь командор… Называй как хочешь. Я понимаю — привычка. Как ты спасся? А эти двое с тобой… тоже солдаты? — он кивнул в сторону моих спутников.

Этот вопрос застал меня врасплох. Пришлось быстро соображать.

— Да, — кивнул я. — Нут, — я указал на него, — копейщик. Был в первых рядах, когда все началось. А Щеголь… он из городской стражи. Помог нам выбраться.

Веймар перевел взгляд на Щеголя, который съежился под его тяжелым взором. Командор на мгновение нахмурился, словно про себя повторяя странную кличку, но расспрашивать не стал. Он лишь снова посмотрел на меня.

А я стал рассказывать. Тихо, сбивчиво, я рассказал ему все: как пытался передать приказ уцелевшим офицерам, как я убил мага, что притворялся обычным солдатом. При упоминании мага лицо Веймара впервые ожило. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул прежний огонь.

— Так вот оно что… — проговорил он. — Маги маскировались под обычных солдат и ударили скопом… Проклятое озеро докончило дело.

Он замолчал, глядя на свои связанные руки.

— Я слышал, король приказал вешать всех, кто спасся с поля боя, — тихо сказал он.

— Нет, — поспешно сказал я. — Это были не солдаты. Это была уловка мэра. Он вешал бродяг и преступников, чтобы король думал, что его приказ исполнен.

Веймар поднял на меня тяжелый взгляд и невесело рассмеялся, закашлявшись.

— Я вел их на смерть, Крас. Тысячи. И ради чего? Чтобы король вешал наших солдат, а мэр открывал ворота врагу? Разве это лучше? Какая разница, кого вешать, если народ молчит? Они стояли и смотрели. Смотрели, как вешают тех, кто должен был защищать их от врага. Никто не заступился, правильно?

Нут и я потупились. Сказать было нечего.

Мы ехали по городу, и мое удивление росло с каждой минутой. Улицы жили своей обычной жизнью. Торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками в своих мастерских, хозяйки спешили на рынок с корзинами. Не было ни следов грабежей, ни пожаров, ни тел на мостовых. Словно и не было никакой войны. Словно армия Солверии не захватила город, а лишь зашла в гости.

Когда мы проезжали мимо храмового квартала, я увидел, что храмы полны людей. Из открытых дверей доносилось пение. Это было странно. По рассказам моих бывших коллег-воров, в Солверии не жаловали старых богов, почитая лишь магию. Что же это было — акт неповиновения или новым хозяевам было все равно?

Наконец наша процессия выехала на огромную площадь перед королевским дворцом. Здесь царил хаос. Вся площадь была заставлена каретами, повозками и просто горами вещей. Суетливые слуги тащили сундуки, ковры, пытаясь впихнуть все это в транспорт. В стороне от них расхаживали разодетые лорды и их дамы, которые громко ругались с солдатами и друг с другом.

— Я не поеду за этой повозкой! — визгливо кричала одна из дам, чье лицо было густо напудрено, а платье стоило, наверное, как годовое жалование целого отряда. Она брезгливо указывала на нашу телегу. — От них же воняет! Мы задохнемся в пути!

Солдат, к которому она обращалась, лишь устало пожал плечами. Ему было явно не до капризов.

Казалось, знать Алтариса в полном составе решила срочно отправиться в путешествие.

И тут я увидел ее.

Она стояла возле группы разодетых аристократов, но не была частью их круга. Лиска. На ней было платье из темно-зеленого бархата, в котором ее и задержали, с высоким воротником и серебряным шитьем. Ее волосы были уложены в сложную прическу. Вокруг нее вились несколько молодых людей в дорогих камзолах, наперебой что-то ей рассказывая, но она их, казалось, не слушала. Ее взгляд был отстраненным, направленным куда-то поверх их голов.

Мое сердце пропустило удар. Жива. Первое, что я почувствовал, было огромное, всепоглощающее облегчение. А следом накатила волна беспомощной злости. Злости на этих холеных щенков, что увивались вокруг нее, не понимая, с кем говорят. Злости на себя, потому что она была здесь в том числе из-за меня. Я всматривался в ее лицо, пытаясь понять, что она чувствует. Страх? Отчаяние? Или она играет свою роль, скрывая истинные мысли за маской безразличия? Справляется ли она? Я был бессилен ей помочь, связанный и брошенный в телегу. Все, что я мог — это смотреть.

В этот момент она повернула голову, словно почувствовав мой взгляд. Наши глаза встретились. На долю секунды на ее лице отразилось удивление, а затем — облегчение. И я увидел, как в глубине ее глаз вспыхнул огонек, и уголки ее губ тронула легкая, едва заметная улыбка. Улыбка, предназначенная только для меня.

Наше прибытие, похоже, стало сигналом. Солдаты, до этого безучастно наблюдавшие за спорами знати, начали действовать. Они стали грубо подталкивать лордов и леди к каретам. Те возмущались и противились этому.

И тут Лиска сделала шаг. Она решительно вышла из круга своих воздыхателей, подошла к первой, самой большой карете, стоявшей ближе всего к нашей повозке, и, не дожидаясь помощи, сама открыла дверцу и села внутрь. Ее поступок произвел эффект разорвавшейся бомбы. Молодые люди, что вились вокруг нее, тут же ринулись вперед, желая показаться не трусливее девушки. Остальные, видя, что лучшие места занимают, ругаясь и толкаясь, начали забираться в оставшиеся экипажи.

Суматоха продолжалась еще некоторое время. Когда все наконец расселись, из главных ворот дворца выехало несколько богато украшенных, позолоченных карет. Они, не торопясь, вклинились в середину образовавшейся колонны.

— Ничего себе… — присвистнул кто-то в нашей повозке. — Похоже, мы поедем в одной компании с самим королем…

И мы наконец двинулись.

Колонна медленно выползла с площади и потянулась по королевскому тракту к главным воротам. Когда мы проезжали мимо одной из таверн, из дверей вывалился какой-то горожанин. Он нетвердой походкой вышел на дорогу и, размахивая рукой нашей колонне, где-то в середине которой ехали золоченые королевские кареты, заорал во все горло:

— Здравия и долгих лет нашему королю!

Я ожидал, что его тут же схватят, но этого не произошло. Солдаты из конвоя даже не повернули головы в его сторону. Никто из прохожих не обратил на него внимания. Люди занимались своими делами, торговцы продолжали зазывать покупателей, а горожанин, постояв еще немного, побрел своей дорогой.

Люди на улицах провожали нас любопытными взглядами, но без особого интереса. Для них мы были лишь частью какого-то очередного представления, устроенного новой властью. Горожане жили своей жизнью, будто не было предательства, будто десятки тысяч не погибли под стенами этого города, защищая их.

Ворота остались позади.

Мы ехали по вытоптанному полю, по земле, которая еще несколько недель назад была покрыта пожухлой травой, а теперь превратилась в иссохшее месиво из грязи и следов сотен тысяч ног. Это здесь стояла наша армия. Это здесь мы бились с врагом.

Я оглянулся на озеро. Его берега, казалось, изменились навсегда. Красивые парусники, которые еще недавно участвовали в гонках, так и лежали опрокинутыми на мелководье, их мачты смотрели в небо, как кости мертвых животных. Сейчас водная гладь была полна простых рыбацких лодок.

Берег был пуст. Ни тел людей, ни трупов лошадей и боевых слонов. Захватчики хорошо поработали, убирая следы боя. Но земля помнила все. Она была темной, голой, и я знал, что весной трава здесь будет расти гуще и зеленее обычного от пролитой тут крови.

Я посмотрел на холм, где когда-то был наш лагерь. Он был пуст. Смог ли кто-то отступить? Спасся ли кто-то еще, кроме нас? Даже у Веймара не было ответа.

Мы ехали по выжженной земле. Леса по сторонам дороги стояли черными и обугленными. Поля не были засеяны. Я подумал, что этому городу предстоит голодная зима, если, конечно, новые хозяева не начнут действовать быстро.

Длинной змеей наш караван двигался на юг, в сторону горной гряды, которая возвышалась на горизонте. Впереди ехали мы, заключенные. За нами — вереница карет со знатью. Замыкали колонну бесчисленные повозки с провиантом и прочим скарбом. Вокруг сновали сотни всадников, охранявших этот странный исход.

Солнце припекало, и в шерстяной форме стражника было жарко. Горы становились все ближе. Я с интересом разглядывал белые шапки снега на их вершинах. Они смотрелись чуждо и угрожающе — здесь, на равнине, весна давно вступила в свои права.

Справа показался знакомый силуэт. Я узнал этот холм. Мы с Мориком забирались на него, когда высматривали авангард солверийской армии. Казалось, это было в другой жизни.

Мои спутники молчали. Веймар снова погрузился в свои мрачные думы. Нут сидел, сжавшись в комок, и смотрел в пол. Даже Щеголь утратил свою веселость и теперь с тревогой озирался по сторонам.

Я не выдержал и оглянулся. Карета Лиски ехала недалеко от нас. На очередном повороте дороги в окне я увидел ее лицо. Она смотрела прямо на нашу повозку. Я не знал, что делать. Я просто поднял связанные руки и помахал ей.

Она на мгновение замерла, а потом неуверенно, почти робко, взмахнула своей рукой в ответ.

И этого простого жеста хватило, чтобы во мне снова проснулась надежда. Она сильная. Сильнее, чем я думал. Пережила допросы, сохранила достоинство среди врагов и не сломалась. Но что они с ней сделают, когда мы прибудем на место? Всю дорогу меня мучил этот вопрос. Смогу ли я ее защитить? Я должен. Но как? Без оружия, без денег, со связанными руками. Я чувствовал себя ответственным за нее, за всех них — за Нута, Щеголя. Первым делом нужно понять, куда нас везут. И найти способ избавиться от веревок. А потом… потом я что-нибудь придумаю. Я всегда придумывал.

Глава 3 — Случай в горах

Дорога становилась все круче, упрямо карабкаясь вверх. Мы ехали по узкому карнизу, вырубленному в самой скале. С одной стороны над нами нависали угрюмые, покрытые снегом камни, с другой — зияла бездонная пропасть, на дне которой угадывались верхушки темных елей. Здесь, в горах, стало ощутимо холоднее. Ледяной ветер пронизывал до костей, находя щели в любой одежде.

Я плотнее закутался в свою форму из грубой серой шерсти. Еще утром, на площади, я завидовал знатным лордам в их шелках и бархате. Теперь же я с мрачным удовлетворением думал о том, как они, должно быть, ежатся от холода в своих позолоченных, но продуваемых всеми ветрами каретах. Вряд ли их тонкие, изящные одежды согревали их так же хорошо, как моя простая, но плотная форма стражника.

Воздух стал разреженным, дышать было тяжело. Лошади выбивались из сил, их бока тяжело вздымались, а из ноздрей вырывались густые клубы пара. Провожатые гнали коней безжалостно, постоянно подхлестывая их и выкрикивая ругательства, надеясь как можно скорее миновать опасный перевал.

Навстречу нам давно уже никто не попадался. Этот тракт, казалось, был заброшен и забыт всеми. Тишина здесь была не умиротворяющей, а давящей, звенящей от напряжения. Иногда сверху срывались мелкие камешки, с сухим стуком проносясь мимо и исчезая в пропасти — горы словно предупреждали о своей нестабильности.

— Не нравится мне это, — прошептал Нут, сидевший рядом. Его лицо посинело от холода. — Слишком тихо.

— Боишься, горные духи выйдут поздороваться? — хмыкнул Щеголь, пытаясь сохранить остатки своей обычной бравады, но даже его голос звучал неуверенно. Он то и дело с тревогой поглядывал вверх, на гигантские снежные шапки, нависавшие над дорогой.

Веймар молчал. Он сидел все в той же позе, что и в самом начале пути, — сломленный, отрешенный от всего. Казалось, ему было все равно, где он находится: в тюремной камере или на волосок от гибели в ледяных горах.

Один из конвоиров, на чьем сером плаще тускло блеснул вышитый знак восходящего солнца, громко рассмеялся, переговариваясь с товарищем. Их веселье прозвучало в этой мертвой тишине дико и неуместно.

И тут раздался звук.

Сначала это был тихий, низкий гул, похожий на отдаленный гром. Он шел не с неба, а откуда-то сверху, из самых недр горы. Я поднял голову. Солдаты-конвоиры тоже замерли, их смех оборвался.

Гул нарастал, переходя в оглушительный рев, от которого, казалось, вибрировал сам воздух. Земля под колесами нашей телеги затряслась. И в этот момент я увидел, как высоко над нами огромный пласт снега, размером с целое поле, отделился от скалы. На мгновение он замер, а затем ринулся вниз, увлекая за собой лед и камни. Это была не просто снежная масса — это была ревущая стена разрушения, которая с треском ломала вековые ели на склоне, как спички.

— Лавина! — истошно закричал кто-то.

Мир взорвался хаосом. Наш возница, невысокий жилистый мужик, отреагировал первым. Он с какой-то нечеловеческой яростью вскочил на козлах и, неистово матерясь, обрушил на спины лошадей град ударов. Лошади, обезумев от боли и страха, рванули вперед, и наша повозка с ужасным скрипом набрала скорость, едва не рассыпавшись на части.

Я крепко вцепился в борт и обернулся. Картина, которую я увидел, была страшной. Позади нас царил ад. Люди кричали, лошади дико ржали, пытаясь вырваться из упряжи. Некоторые возницы пытались повторить наш маневр, но их тяжелые, груженые кареты не могли так быстро набрать ход.

— Двигайтесь, вы, кости на верёвках! — ревел наш возница, обращаясь не то к лошадям, не то к всадникам, которые ехали впереди и мешали нам.

Я видел, как первые языки снежного потока накрыли несколько красивых карет. Они исчезли в белом месиве, словно их никогда и не было. Затем я услышал оглушительный треск дерева и пронзительный, оборвавшийся крик.

И тут за нашими спинами раздался грохот, от которого содрогнулись сами горы. Я обернулся снова и в ужасе застыл. Гигантская волна снега, камней и льда накрыла дорогу, скрыв от меня большую часть нашего каравана. Там, где только что были позолоченные кареты знати и королевский экипаж, теперь была лишь ревущая белая смерть.

Наш возница резко натянул вожжи, и лошади, дрожа всем телом, остановились. Рев стихии оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила почти абсолютная тишина. Воздух был плотным от ледяной пыли, которая медленно оседала, покрывая все вокруг тонким слоем инея. Пейзаж изменился до неузнаваемости. На месте дороги возвышался гигантский, грязный сугроб. В этой мертвой тишине начали прорезаться первые звуки: испуганные крики и отчаянные возгласы. Люди ощупывали себя, своих соседей, с ужасом глядя на гигантскую стену из плотного, слежавшегося снега, которая отрезала нас от остального мира.

Сейчас я видел лишь пару десятков повозок, стоявших в голове колонны. Наша, еще дюжина с такими же, как мы, заключенными, и несколько карет. Среди них я с замиранием сердца увидел карету Лиски. Она стояла чуть впереди, невредимая. Остальные… остальные исчезли.

Большинство солдат застыли в шоке, не в силах произнести ни слова. Наконец, офицер, командовавший авангардом, — высокий мужчина с суровым, обветренным лицом и эмблемой восходящего солнца на стальном нагруднике — пришел в себя. Его лицо было бледным, но он быстро овладел собой.

— Шевелись! — заорал он на своих солдат, которые так и сидели на лошадях с открытыми ртами. — Откапывать! Быстро!

Всадники спешились и, выхватив из седельных сумок несколько лопат, бросились к завалу. Но что могли сделать несколько человек против такой мощи? У них оказалось всего четыре лопаты на всех. Работа почти не двигалась.

В этот момент из нашей повозки раздался голос. Хриплый, но властный, полный металла. Голос, который я привык слышать на поле боя.

— Развяжите нас! — это был Веймар. Он с трудом поднялся на ноги, и я увидел, как в него возвращается жизнь. Спина его выпрямилась, плечи расправились, а взгляд, еще недавно пустой, теперь горел яростным огнем. Это снова был тот командир, которого я знал. — Каждая минута на счету! Они же там задохнутся под снегом!

Солверийский офицер резко обернулся. Он смерил Веймара презрительным взглядом, но в голосе и осанке моего командира было столько неоспоримой власти, что даже враг невольно заколебался. Это был приказ, а не просьба.

— Дайте им шанс! — продолжал Веймар, его голос гремел, отражаясь от скал. — Или вы хотите, чтобы они умерли здесь, как крысы в ловушке?

Офицер скрипнул зубами. Он оглядел своих малочисленных солдат, потом нас, несколько десятков заключенных, полных отчаянной решимости.

— Развязать их! — наконец бросил он. — Всех! Пусть помогают! Но если кто-то попытается сбежать — стрелять на поражение!

Охранники недовольно, но подчинились приказу. Через мгновение жесткие веревки упали с моих запястий. Свобода ощущалась странно и непривычно. Не раздумывая ни секунды, я бросился к завалу. Рядом валялась какая-то доска, очевидно, обломок одной из разбитых повозок. Я схватил ее и, используя как лопату, принялся копать, сбрасывая тяжелый, мокрый снег в обрыв справа от нас.

Работа закипела. К нам присоединились другие развязанные заключенные, солдаты, возницы. Люди боролись не только с тоннами снега, но и с лютым холодом, который пробирал до костей. Разреженный горный воздух обжигал легкие, от недостатка кислорода кружилась голова. Пальцы быстро немели, отказываясь сжимать ледяные доски и черенки лопат, на бородах и усах мужчин намерзала ледяная корка.

Большинство уцелевших аристократов в раскопках не участвовали. Они стояли поодаль, кутаясь в свои дорогие наряды, и с брезгливым любопытством наблюдали за работой. Один из них, особенно спесивый, даже попытался отдавать приказы солдатам, но те его просто проигнорировали, подчиняясь лишь своему офицеру.

Щеголь, работая рядом с одним из конвоиров, не удержался от комментария:

— Ну что, солдат, копаем вместе? Кто бы мог подумать!

Тот лишь мрачно кивнул в ответ, не отрываясь от работы.

В какой-то момент я услышал голос Нута. Он обращался к офицеру, указывая на особенно плотный участок завала:

— Там лед, лопатами не возьмешь. Рубите топорами, у вас в обозе должны быть.

Офицер смерил его недоверчивым взглядом, но, поколебавшись, все же отдал приказ, и вскоре работа пошла быстрее.

Через час такой работы я выбился из сил. Мышцы горели, легкие разрывались от недостатка воздуха. Офицер, видя мое состояние, кивнул:

— Отдыхай. Потом сменишь.

Тяжело дыша, я отошел от завала и направился к карете Лиски. Мне нужно было убедиться, что с ней все в порядке. Возле кареты, топчась на месте от холода, стояли двое молодых аристократов, тех самых, что вились вокруг нее на площади. В их громком разговоре угадывались нотки паники.

— Король! Там был король! — почти плакал один, белокурый, с тонкими чертами лица.

— Он не мог погибнуть! Не так! — вторил ему второй, судорожно теребя воротник своей рубашки. — Мы должны были все вместе прибыть в Энварден! Это катастрофа!

Энварден… Я впервые слышал это название. Но слова о короле оглушили меня. Значит, монарх Равангара остался там, в ревущем потоке снега.

Я заглянул в карету. Лиска сидела внутри, плотно закутавшись в какую-то дорогую меховую накидку. Она выглядела бледной, но спокойной. Ее глаза встретились с моими, и в них не было страха, лишь холодная, сосредоточенная оценка ситуации. Я хотел подойти, сказать хоть слово, но один из охранников, стоявших у кареты, тут же шагнул мне навстречу.

— А ну пошел отсюда! — рявкнул он.

Мне ничего не оставалось, как отойти.

Мы копали еще несколько часов. Солнце уже успело проделать заметную часть своего пути по небу, но до вечера было еще далеко. Становилось холоднее. И вот, когда силы многих были уже на исходе, моя доска наткнулась на что-то твердое. Это была лопата с другой стороны.

Последний снежный бугор с отчаянным усилием был сброшен в пропасть. Путь был свободен.

Внезапно Веймар, работавший неподалеку от меня, наткнулся на что-то мягкое. Он отбросил свою доску и принялся разгребать снег руками. Через мгновение он вытащил на свет человека. Тот был жив, но выглядел ужасно: одежда разорвана, лицо в крови и грязи, а глаза — пустые, остекленевшие. Он не реагировал на вопросы, лишь мелко дрожал всем телом.

— Этот, вроде, жив, — прохрипел Веймар, оттаскивая его от завала. А потом вдруг случилось нечто странное. Он посмотрел на спасенного, на горы, на нас и громко, надрывно рассмеялся. Это был не смех радости, а смех безумия и горькой иронии. Мы все вздрогнули от этого звука.

Я присмотрелся к спасенному. И ледяной холод сковал мое сердце. Это был лорд Ралстоун. Тот самый, что чуть не повесил меня. Тот, кто, нарушая приказы, отправлял отряды на верную смерть. Тот, кто стоял за заговором, приведшим к падению Алтариса. Неужели из всех вельмож, из всей королевской свиты выжить было суждено именно ему?

Рядом со мной тихо выругался Щеголь.

— Ну конечно, — прошипел он так, чтобы слышали только я и Нут. — Мразь всегда спасется.

Нут ничего не сказал, но я видел, как помрачнело его лицо. Он тоже все понял.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри все закипело от ярости. Вот он, предатель, погубивший сотни солдат в бессмысленных атаках, лишь бы уколоть командора. Один из тех, кто сдал город врагу. Беспомощный и жалкий, в двух шагах от меня. Я все еще сжимал в руке тяжелую дубовую доску. Перед глазами пронеслись образы: лица молодых солдат, которых он послал на убой, тугая веревка, перетянувшая шею Борка. Один удар. Один точный удар по виску, и справедливость, от которой он так долго бегал, наконец свершится. Руки сами напряглись, готовясь к действию. Но я заставил себя остановиться. Скрипнув зубами, я разжал пальцы. Убить его сейчас — значит стать тем, кем он меня выставлял. Убийцей. И я с отвращением опустил свое орудие.

Пока я боролся с этим желанием, офицер заметил спасенного и подбежал к нему.

— Лорд! Вы живы!

Он подхватил лорда под руки и повел к уцелевшим каретам. В этот момент из своей выскочила Лиска. Она без колебаний бросилась к Ралстоуну, что-то быстро и сочувственно приговаривая, и помогла офицеру затащить его внутрь.

Знала ли она, кому помогает? Думаю, нет. Для нее это был просто еще один пострадавший, измученный человек, а не самодовольный интриган, погубивший тысячи жизней.

Наконец, за завалом мы увидели испуганные, измученные лица солдат и возниц из задней части каравана — тех, кто вез провиант и прочий скарб. Они тоже копали все это время навстречу нам.

Старший офицер нашей группы подошел к их командиру. Они недолго поговорили, и вскоре страшная правда стала ясна всем. Середина каравана — около двадцати карет, в которых находился король, его свита и большая часть высшей знати Алтариса, — была сметена лавиной и сброшена в пропасть.

Король Равангара погиб.

Эта новость ударила меня, как удар под дых. Король мертв. Я не чувствовал скорби. Только холодное, злое удовлетворение и растущую тревогу. Он был слабым, глупым и самовлюбленным правителем, неспособным удержать власть. Его смерть была закономерна. Но что это значит для нас? Конец войне? Сомневаюсь. Скорее, это начало новой, еще более жестокой грызни за власть между оставшимися в живых лордами. А что будет с нами? Мы — пленники армии, которая только что лишилась своего главного трофея. Нас могут просто убить, как ненужных свидетелей, или бросить здесь, в горах, на верную смерть. Неопределенность была хуже всего.

Воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь воем ледяного ветра. Две группы выживших — авангард и арьергард некогда большого каравана — смотрели друг на друга через расчищенный проход. Солдаты и офицеры растерянно переговаривались вполголоса. Кто-то из уцелевших аристократов, закутавшись в меха, тихо плакал.

И в этой мертвой тишине снова раздался голос Веймара.

— Нут! Щеголь! Крас!

Он бросил на землю доску, которую все это время держал в руках.

— Пошли. Грузимся в повозку, нечего тут стоять.

И мы пошли за ним, единственным человеком здесь, который, казалось, точно знал, какие решения принимать.

Мы стояли на узком горном карнизе, затерянные в ледяной пустыне, и никто не знал, что делать дальше.

Глава 4 — Эмбервуд

Мы наконец покинули горы. После ледяного плена перевалов, спуск в долину ощущался как возвращение в мир живых. Но радости это не приносило. Земля вокруг носила на себе уродливые шрамы недавних боев. Вместо зеленеющих полей нас встречала черная, вытоптанная тысячами ног и копыт грязь. Остатки сгоревших ферм чернели на горизонте, словно гнилые зубы.

Впереди, на высоком холме, показался Эмбервуд. Даже издалека замок выглядел странно, неправильно. Его башни и стены словно оплыли, будто их лепили из серого воска и оставили подтаивать на солнце. Часть окон в крепости зияла пустыми, темными провалами. Небо над головой было под стать земле — затянутое сплошной серой пеленой, сквозь которую едва пробивался тусклый, неживой свет.

Дорога вывела нас на холм, и перед нами открылся вид на реку и огромный мост, перекинутый через нее. Когда-то это, должно быть, было величественное сооружение. Теперь же широкий каменный мост был полуразрушен. Я искоса посмотрел на Веймара. Его лицо было непроницаемо, но я увидел, как на мгновение дернулся желвак на его щеке. Он смотрел на руины моста, и в его глазах плескалась такая боль, будто он видел не камни, а лица погибших здесь солдат.

Две исполинские черные башни, охранявшие въезд, были снесены почти под основание, над уровнем моста возвышались лишь первые два этажа, похожие на обломанные клыки. Внизу, под мостом, несла свои бурные, грязные воды река. Ее берега, где когда-то, видимо, шумел густой лес, теперь представляли собой жуткое зрелище: бурелом, обломки деревьев, щепки и вырванные с корнем пни. Казалось, какой-то гигант прошелся здесь, выжигая, ломая и растаптывая все на своем пути. Я понял, что это была та самая крепость, которую солдаты Равангара обороняли несколько месяцев.

Наш поредевший, потрепанный караван медленно втянулся в Эмбервуд. В воздухе стоял тяжелый смрад — смесь сырой гари, гнили и тошнотворно-сладкого запаха застарелой крови и болезни. Город был наполнен звуками разрухи: скрипом телег, увозивших мертвых, резкими выкриками солверийских патрулей и тихим, полным отчаяния шепотом выживших. Массивные ворота были распахнуты настежь. Тут и там виднелись следы пожаров, на многих домах были пробоины. Я представил, каким, должно быть, был этот город до войны: оживленным, с торговцами на улицах и смеющимися детьми. Теперь же на грязной брусчатке валялась брошенная кем-то деревянная игрушка, а у разрушенной стены — разорванная книга, чьи страницы трепал ветер. Горожане, которых мы видели, пытались наводить какой-то порядок, но делали это молча, с опущенными глазами.

Над городом возвышался большой храм. По архитектуре и символам — перекрещенным мечам и весам, вырезанным на стенах — я понял, что это храм Савра, бога справедливости и суда. Ирония была в том, что справедливостью здесь давно и не пахло. Когда мы подъезжали к нему, массивные двери храма распахнулись, и на площадь вышли сотни людей. Они не кричали и не плакали. Они просто стояли и молча смотрели. В глазах одних я видел неприкрытую ненависть, а на лице молодой женщины с ребенком на руках — беспросветное отчаяние. А кто-то смотрел на кареты со знатью даже с надеждой, словно принимая этих холеных аристократов за спасителей. Их молчание давило сильнее любых проклятий.

Мы проехали мимо храма, и дорога привела к главному зданию города, похожему на ратушу. Командир конвоя заметно занервничал, когда увидел у дверей группу офицеров, явно нас ожидавших. Он спешился и почти бегом направился к ним. Четверо офицеров в ослепительно белых мундирах спустились по ступенькам и замерли, глядя на него с нескрываемым презрением. Наш конвоир неуверенно отдал им честь.

Наша повозка остановилась в десяти метрах. Я не слышал, о чем они говорили. Я видел лишь, как мрачнело лицо старшего из встречавших — высокого, широкоплечего блондина с жесткими чертами лица и холодными серыми глазами. Он медленно осмотрел наши повозки, задержал взгляд на карете, где ехал Ралстоун, и что-то коротко бросил нашему офицеру. А потом, без всякого предупреждения, со всей силы ударил его кулаком в лицо. Главный конвоир мешком осел на грязную брусчатку.

Офицер в белом, которого я мысленно прозвал Капитаном, начал выкрикивать распоряжения. Солдаты бросились к повозкам и принялись грубо стаскивать нас на землю. Когда Капитан увидел, что мы не связаны, его лицо исказилось от ярости. Он подошел к офицеру, который все еще сидел на земле, и с силой пнул его сапогом в бок. Тот охнул и согнулся пополам.

Нас на этот раз связывать не стали, просто потащили под руки вниз, в подвалы ратуши.

Камер здесь было много. Большинство — с открытыми настежь дверями. Меня грубо втолкнули в одну из них. Вскоре ко мне присоединились и остальные из нашей повозки: Веймар, Нут, Щеголь и еще двое в обносках. Камера была маленькой, каменной, с низким потолком. В углу — куча грязной соломы, у стены — ведро. Единственный источник света — крохотное окошко под самым потолком, забранное толстой решеткой.

— Гостеприимно, — хмыкнул Щеголь, отряхиваясь. — В Алтарисе камера была поуютнее. И вид из окна получше.

— Ну, то столица, а тут деревня деревней, — проворчал Нут, растирая ушибленное плечо. — Нам еще повезло, что этот белый демон нас на месте не прирезал.

Веймар, как и раньше, молчал. Он просто сел на пол, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Казалось, ему было все равно.

Ночь прошла в тяжелом, тревожном сне. Утром нас разбудил лязг засова. Принесли еду — снова хлеб и миску мутной похлебки. А через час пришли за Щеголем. Его увели, и мы остались ждать в гнетущей тишине. Время тянулось мучительно долго. Я прислушивался к каждому шороху в коридоре, надеясь услышать знакомую шаркающую походку, но коридор молчал.

Не успели мы толком забеспокоиться, как дверь снова открылась, и на пороге возник тот же солдат.

— Нут, Крас, на выход, — бросил он. — Оба.

Мы с Нутом переглянулись. Щеголь еще не вернулся. Сердце тревожно екнуло.

Солдат грубо подтолкнул нас в спины, выгоняя в коридор.

Меня завели в комнату, где уже было трое. За массивным столом сидел тот самый Капитан в белом мундире. За его спиной, на стульях у стены, расположились еще один офицер, помоложе, и какой-то человек в темно-синей мантии, расшитой серебряными звездами. Маг. Я удивился такой компании. Чего им всем от меня нужно? Неужели Лиска привлекла к нам столько внимания своим молчанием? Или та проклятая сумка с двадцатью золотыми?

— Присаживайся, — Капитан указал на стул напротив себя. Голос у него был спокойный, даже равнодушный, но от этого становилось только хуже. — Меня зовут капитан Карвен. Это, — он кивнул на офицера за спиной, — лейтенант Родрик. А это, — он указал на мага, — господин Селестор. Он представляет интересы Магистериума.

Карвен начал с простых вопросов: имя, возраст.

— Крас. Тринадцать лет, — ответил я. Мой голос прозвучал неожиданно твердо.

Карвен хмыкнул, изучая меня.

— А эти двое, Нут и Щеголь? Кто они тебе? — спросил он, не мигая глядя на меня.

— Попутчики, — ответил я. — Мы познакомились в Алтарисе.

Лейтенант Родрик тем временем достал из ящика стола мой арбалет и аккуратно выложил его на полированную поверхность. Он с явным интересом провел пальцем по прикладу.

— Хорошая работа, — сказал Карвен, проследив за его жестом. — Равангарцы всегда были сильны в механике. Эти ваши баллисты на стенах… прекрасные машины, не правда ли? Видел их?

— Видел, — кивнул я. — Самое мощное оружие, которое я встречал.

Маг за спиной капитана, Селестор, недовольно хмыкнул, словно само упоминание подобных механизмов оскорбляло его.

— Нам повезло, что верные Солверии люди помогли нам решить эту проблему, — продолжил Карвен, не обращая на мага внимания. — Иначе нашим солдатам пришлось бы биться с десятком таких монстров на поле боя.

Слова про шпионов, заставивших короля отозвать баллисты, ударили по мне. Я вспомнил, как Веймар в ярости спорил с офицером королевской стражи, который приехал забирать орудия из нашего лагеря. Значит, это было предательство…

Карвен выдвинул ящик и бросил на стол амулет мэра.

— А это что такое?

Мое сердце ухнуло вниз. Ох, надеюсь, они не знают, чья это вещь и что она украдена. Что же придумать?

— Это символ веры, — начал я, лихорадочно соображая. — Знак Са… — я чуть не сказал «Савра», бога, чей храм стоял в паре сотен метров отсюда. Они бы легко это проверили. — …Сагота. Это знак бога Сагота.

Мои слова неожиданно вызвали у всех троих улыбки.

— Я искренне не понимаю такую веру в богов, которые вам даже не помогают, — пренебрежительно сказал Карвен. — Сотни болванов каждый день идут в храм и просят о всякой ерунде. Вот тебе лично, твои боги что-то дали?

Этот вопрос заставил меня вздрогнуть. Перед глазами на мгновение промелькнул разрушенный храм Релвины, восставшие мертвецы, сама богиня и ее странные дары…

Карвен, кажется, не заметил моей реакции.

— Что ж, у нас не принято насаждать свое мнение о религии. Хочешь — верь в кого угодно. — Он подался вперед, и в его голосе прозвучал холодный, почти религиозный фанатизм. — Но скоро вы все увидите, что магия — единственная истинная сила в этом мире. Чистая, совершенная, способная очистить эту землю от грязи ложных богов и слабых королей. Единственная сила, достойная поклонения.

Он подтолкнул амулет ко мне, и я быстро спрятал его.

Затем он достал мой мешочек с семенами.

— И это твое?

Я молча кивнул.

— Интересная вещица. Откуда она у тебя?

Этот вопрос я уже слышал. Давно, в цитадели ордена Железного Кулака. Тогда я сказал правду. Решил, что и сейчас она не повредит.

— От матери.

— Интересно. И как ее зовут?

Веймар в свое время так далеко не заходил. Но я не видел причин скрывать ответ на этот вопрос.

— Мари. Маму звали Мари.

Перед глазами на мгновение вспыхнула болезненная картина: мама лежит на земляном полу нашей хижины, ее рыжие волосы разметались вокруг головы, как кровавый ореол. Мертвая.

Карвен обернулся на сидящих за его спиной и снова посмотрел на меня. В его глазах мелькнул странный огонек.

— «Звали»? С ней что-то случилось?

— Она умерла, — заставил себя сказать я.

Мои слова, кажется, сильно не понравились всем троим. Они переглянулись.

— Жаль, — без всякого сожаления произнес Карвен. — А отец?

— Он тоже, скорее всего, умер.

Я напрягся. Зачем им все это? К чему эти личные вопросы?

— Хм. А звали его?..

Я вспомнил отца. Высокий, молчаливый, сильный, как вековой дуб. Его руки могли с одинаковой легкостью и вырезать из дерева живую птицу, и расправиться с гортом.

Что-то в их лицах показалось мне странным. Все трое подались вперед, их взгляды впились в меня. Они чего-то ждали.

— Его звали Габ.

При этом имени Карвен вдруг протяжно выдохнул, как человек, который боялся дышать. Напряжение с его лица спало. Он откинулся на спинку стула и широко, торжествующе улыбнулся.

— Какая удача, не правда ли, Селестор? — обратился он к магу. — Ну а вы-то чего так напряжены? Улыбнитесь. Вы сможете вернуться в столицу и заняться своими изысканиями, вместо того чтобы сидеть в этой богом забытой развалине.

Маг, которого Капитан назвал Селестором, даже не улыбнулся.

— Вы верите, что он согласится с нашими доводами, капитан? Я боюсь, как бы все мы не оказались на Мертвом Утесе, даже не добравшись до столицы.

— Эта история длится уже второй десяток лет, — ответил Карвен. — Я думаю, все будут рады поставить в ней точку.

Селестор лишь снисходительно хмыкнул, словно давая понять, что его, ученого человека, мало волнуют эти дрязги, но он вынужден в них участвовать.

Я сидел и ничего не понимал. О ком они говорят? Что за Мертвый Утес?

Внезапно вся тройка снова посмотрела на меня, заметив мое недоумение. Капитан неожиданно сменил тон на обходительный, почти ласковый.

— О, прошу прощения, Крас. Надеюсь, это имя настоящее. Лучше, чтобы так и было, а то бюрократы в столице не дадут мне спокойно спать. Вижу, вы, молодой человек, не совсем понимаете, что происходит. Скажем так, мы знаем ваших родителей…

И тут меня как обухом по голове ударило. Я вспомнил тот рисунок, который мне показывала травница в Речной деревне. Плакат о розыске, где были изображены моя мама и папа. Они поняли. Они как-то связали мои ответы с той старой историей. Но как? Неужели имен «Мари» и «Габ» было достаточно? На плакате ведь были другие имена: Мариэль и Габриэль. Сходство есть, но это же ерунда! Мало ли в мире простых деревенских с похожими именами?

— Они простые люди! Из леса! Мы жили в лесу! — перебил я его, сам не ожидая от себя такой вспышки.

Кажется, мой порыв только позабавил Карвена. Он замолчал и полез в свой мундир. Через мгновение он извлек на свет другой мешочек — точную копию моего — и аккуратно положил его на стол.

— Дорогой Крас, некоторые вещи в Солверии с годами не меняются. Например, эти мешочки. Они красивы, правда? Знаете ли вы, что их делают не просто похожими, а абсолютно одинаковыми? Эта ткань уникальна: не промокает, не пропускает свет, не позволяет даже воздействовать на содержимое с помощью магии. Мы в Солверии очень уважаем алхимию, но магию мы уважаем больше. Понимаете, никто из алхимиков королевства не может позволить себе изготовить такую ткань сверх разрешенной нормы или раскрасить ее иначе. А то всякие проходимцы начнут шить себе из нее одежду и плевать в лицо нашим доблестным магам…

Селестор за спиной капитана откровенно скривился.

— И как же нам отличить похожие мешочки? — продолжал Карвен, наслаждаясь моментом. — Вдруг мы с вами встретимся где-нибудь и случайно перепутаем их? Все довольно просто…

Он взял мой мешочек, открыл его и высыпал содержимое на стол. Маленькие свертки с рунами покатились по дереву. Карвен проигнорировал их, вывернул мешочек наизнанку и бросил его мне.

На ткани, с внутренней стороны, аккуратными стежками было вышито имя: «Мариэль Лейн».

Во мне все оборвалось. Я видел, как травница прятала тот плакат на внутренней стороне мешка, но мне и в голову не пришло, что мама могла сделать то же самое. Я носил с собой неопровержимую улику, прямо под носом. Я поднял глаза на троих, сидевших напротив. Все они улыбались. Даже маг.

Я попался.

— Мариэль — это твоя мать, — это был не вопрос, а утверждение.

Я молча кивнул.

Карвен на мгновение посерьезнел.

— Нам нужно знать, кто такая эта девушка, Лиска, и почему она так опекает лорда Ралстоуна. Они родня?

Но я молчал. Мне было уже все равно. В голове стучали слова с плаката: «Доставить живым или мертвым». Что они со мной сделают? Убьют здесь? Или повезут в столицу, как диковинного зверя, на потеху своему королю?

Капитан увидел мое состояние. Он махнул рукой.

— Бесполезно. Уведите его.

Солдат, стоявший у двери, грубо схватил меня за плечо и потащил обратно в подвал.

Когда дверь камеры за мной захлопнулась, я, пошатываясь, дошел до стены и сполз по ней на пол. В голове вместо тумана бушевала буря. Жгучий стыд за то, как глупо я попался. Я, считавший себя осторожным, попался на вышитом имени! Ледяной страх сжимал сердце. Что они теперь со мной сделают? Слова с плаката о розыске — «доставить живым или мертвым» — звенели в ушах. Мой мир, который я так старательно выстраивал, не просто рухнул — он разлетелся на тысячи осколков, похоронив меня под своими обломками.

Нут и Щеголь тут же подскочили ко мне.

— Что там было? Что им было нужно? — голос Нута звучал встревоженно.

Щеголь, в свою очередь, молчал, но его глаза, обычно полные насмешки, сейчас были серьезными и внимательными. Он, со своей воровской смекалкой, видимо, уже прикидывал, насколько все плохо, и ждал фактов.

— Послушайте, — сказал я, с трудом ворочая языком. — Меня, похоже, задержат надолго. Может, даже казнят. Если вас будут спрашивать, скажите, что я нанял вас в Алтарисе. Сопроводить меня и одну знатную даму. Имени ее вы не знаете, только то, что она дочь кого-то важного. Поняли?

Нут растерянно захлопал глазами, а Щеголь нахмурился еще сильнее.

— Казнят? За что? — начал было Нут.

— Оставьте его, — раздался тихий, но властный голос Веймара. В нем прозвучал металл, которого я не слышал со времен битвы за столицу Равангара. Нут и Щеголь тут же замолчали и отступили. Веймар сидел все в той же позе, но глаза его были открыты, и он смотрел прямо на меня. В его взгляде не было жалости, но было суровое понимание. — Пусть отдохнет.

Я благодарно кивнул ему, повалился на грязную солому и провалился в тяжелый сон без сновидений.

Глава 5 — Ясность

Жар, тяжелый и липкий, окутывал меня, не давая дышать. Я метался в тревожном, рваном сне, где тени прошлого смешивались с ужасом настоящего. Внутри все горело, будто кто-то раздувал в груди угли. Сбросив с себя тонкое, вонючее одеяло, я сел на соломенном тюфяке и огляделся.

В камере стояла предрассветная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и редким бормотанием спящих. Воздуха отчаянно не хватало. Даже здесь, в подвале, чувствовалась душная тяжесть наступающего дня. Нут спал, свернувшись калачиком, Щеголь, наоборот, раскинулся, заняв все свободное место. Веймар сидел в углу, неподвижный, как изваяние. Казалось, он не спал вовсе.

Внезапно в коридоре звякнули ключи, и тяжелый засов с оглушительным скрежетом отодвинулся. Дверь отворилась, и на пороге возник силуэт стражника.

— Господин, прошу вас выйти.

Голос был на удивление вежливым, почти подобострастным. Это было настолько странно, настолько не вязалось с грубостью, к которой мы привыкли, что я замер. Мои товарищи начали просыпаться. Нут сел, протирая глаза, Щеголь что-то недовольно проворчал.

Стражник, видя мое замешательство, шагнул внутрь и поднял к глазам лист бумаги, вчитываясь в него при тусклом свете коридорного факела.

— Крас? — он произнес мое имя неуверенно, будто боясь ошибиться. — Крас, прошу на выход.

Я медленно поднялся. Ноги были ватными, голова кружилась. Шатаясь, я направился к двери. Никто меня не толкал, не хватал за плечо. Второй охранник в коридоре просто молча указал мне направление. Их обходительность пугала больше, чем открытая враждебность.

Мы поднялись по той же винтовой лестнице на второй этаж. Меня подвели к одной из узких темных дверей. Где-то здесь, рядом, меня вчера допрашивали. Наверное, сегодня все повторится… Я приготовился к худшему.

Охранник открыл замок и, отступив в сторону, пригласил меня войти.

— Прошу.

Я шагнул через порог, и дыхание перехватило. Жар, настоящий, сухой жар от печи, ударил в лицо. У огня стоял капитан Карвен. А рядом с ним, спиной ко мне, был еще один человек. Он медленно обернулся, и мир для меня перестал существовать. Отец.

Этого не могло быть. Мой мозг отказывался верить. Это была галлюцинация, вызванная лихорадкой. Я смотрел на него, и видел, как его лицо меняется. Сначала — узнавание, потом — шок, неверие, и наконец — волна такой сокрушительной, болезненной радости, что, казалось, она сейчас разорвет его на части. Он сделал шаг ко мне, протягивая руку, его губы беззвучно произнесли мое имя.

— Стоять, — холодно бросил Карвен, положив руку ему на грудь.

Но этого было достаточно. Он был настоящий. Живой. И это осознание, наложившись на жар и шок, стало последней каплей. Комната поплыла перед глазами, пол ушел из-под ног, и я начал падать, проваливаясь в спасительную темноту. Последнее, что я почувствовал, — это как меня подхватили сильные, до боли знакомые руки.

— Лекаря! — раздался тот самый голос, который я не надеялся услышать уже никогда. — Позовите лекаря, живо!

И я погрузился во тьму.

Очнулся я в той же комнате. Голова гудела, но жар спал. Я лежал на кровати, укрытый настоящим шерстяным одеялом. Комната оказалась вовсе не камерой, а переоборудованной казармой — вдоль стен все еще стояло несколько двухъярусных кроватей, бывших, скорее всего, спальным местом для тюремной охраны.

Я посмотрел правее и увидел нескольких человек, тихо переговаривающихся у грубо сложенной печки. Капитан Карвен задавал вопросы какому-то седому старику с потертым саквояжем. А рядом, спиной ко мне, стоял он. Мой отец.

Значит, мне не показалось. Это не галлюцинация. Он жив. Он здесь, в Эмбервуде.

— С ним все будет хорошо, господин капитан, просто нервное истощение, — лебезил старик-лекарь. — Усталость и потрясение. Я дал ему успокоительное. Побольше питья, и он придет в себя.

— Ладно, спасибо, — Карвен протянул старику монету и кивком указал на дверь. — Можешь идти.

Они оба вышли, и я остался в комнате один на один с отцом. Тот подошел к узкому окну-бойнице и присел на подоконник, щурясь от яркого солнечного света, пробивавшегося внутрь.

Я шевельнулся. Кровать предательски скрипнула. Отец обернулся. Его лицо осунулось, в волосах и бороде пробилась седина, но глаза… глаза остались прежними. Он улыбнулся мне той самой улыбкой, которую я помнил с детства.

— Привет, Крас.

Я не смог произнести ни слова. Я просто встал и, шатаясь, бросился к нему. Я обхватил его крепкое тело, уткнулся лицом в грубую ткань его рубахи и заплакал. От него пахло потом и дымом, щеку колола жесткая борода, и этот реальный, живой запах был самым лучшим, что я чувствовал за последние месяцы. Слезы, которые я так долго держал в себе, хлынули наружу.

— Я думал, ты умер… — прошептал я.

— Я знаю, сынок. Я знаю.

Его сильные руки гладили меня по голове, и на мгновение я будто вернулся назад, в нашу хижину. В те моменты, когда мы еще были семьей. Воспоминание о маме больно резануло по сердцу, и я отпрянул. Мы на мгновение замолчали, глядя друг на друга. Я видел перед собой не того сильного и уверенного мужчину, которого помнил. В его волосах и бороде пробилась густая седина, глубокие морщины изрезали лоб, а на руках виднелись свежие и старые шрамы. Но страшнее всего был его взгляд — в нем застыла бездонная, мертвая усталость. В свою очередь, он, кажется, тоже видел не просто своего сына. Его взгляд скользнул по моей коротко стриженой голове, по форме стражника, по тому, как напряженно я стою. В его глазах промелькнула боль — он видел не того мальчика, которого оставил в храме.

— Но как ты… выжил? — спросил я.

Он тяжело вздохнул и посмотрел в окно.

— Это долгая история.

И он начал свой рассказ. А я слушал, и казалось, будто я снова перенесся туда, в коридоры храма, и проживал все это вместе с ним. Я будто бы видел его глазами…

Топор с глухим стуком вяз в проклятом дереве, щепки летели в лицо. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. За спиной нарастал скрежет костей и нечеловеческое рычание мертвецов. Я оглянулся и увидел, как Молот отступает. На его доспехе виднелись темные потеки крови — короткие кинжалы все же достали его. Мертвые уже прошли мимо двери, за которой ты скрылся вместе с лучником. Клык проследил за моим взглядом.

— Я ему помогу, руби! — крикнул он и бросился за спину к наступающей толпе мертвецов.

Я с новой силой обрушил топор на брус. Он не поддавался. Лишь треть оставалась целой, но он все еще был крепок.

Сзади вдруг раздался громкий, булькающий крик. Я обернулся. Клык корчился на полу у двери. Молот же полностью обессилел. Рука одного из скелетов схватила его за навершие молота, но он был так измотан, что не мог вырвать оружие.

Брус прочно отделял меня от свободы. Нужно было что-то решать. Еще секунда — и скелеты будут у меня за спиной. Оставалось лишь одно. Я развернулся и бросился назад, за спину скорчившемуся на полу Клыку, в дверь. В метре от меня несколько скелетов отчаянно скребли костлявыми руками по броне Молота, который начал заваливаться прямо на них.

Больше ждать было некогда. Я захлопнул дверь, как пару минут назад это сделал Глаз. В тот момент, несмотря на животный ужас, меня обожгли горечь и стыд. Ледяной холод отчаяния сковал сердце. Я бросил их. Оставил умирать. Этот стыд будет жечь меня до конца моих дней.

В мозгу билась одна лишь мысль — выжить. Почти животный ужас заставлял пальцы долго искать задвижку, которая все-таки нашлась. Я был в безопасности. Пока.

Я оглядел комнату. Это оказалась большая библиотека или архив — множество книг и свитков занимали десятки деревянных полок, которые стояли как вдоль стен, так и рядами в центре комнаты. Тусклый свет проникал сквозь узкие щели, закрытые каким-то полупрозрачным материалом.

Я обошел комнату, но не нашел ничего, что могло бы мне пригодиться. Ни еды, ни воды, ни скрытых проходов.

Я бросил у ног красивый серебряный топор и уселся на пол. Нужно было дождаться утра. Без солнечного света я не смогу бороться, просто погибну под ударами кинжалов или костлявых рук.

Я был уверен, что ты в безопасности. Глаз хоть и запаниковал, но дверь запереть додумался, а значит, мне нужно было придумать план, как тебя спасти.

С этими мыслями я заснул.

— А ночью ты не видел ничего странного? — спросил я, вспомнив свои собственные видения.

Папа странно посмотрел на меня, а потом медленно кивнул. Его взгляд стал далеким.

— Я видел сон, — тихо сказал он. — Где Релвина предлагала мне силу, чтобы спасти нас обоих. Она сказала, что может сделать меня неуязвимым, дать мне мощь, чтобы сокрушить всех врагов. Но за это требовала жертву. Не мою жизнь. Она хотела, чтобы я отдал ей самое дорогое, что у меня было — свои воспоминания о вас с твоей мамой. Стереть вас из моей души навсегда. Я отказал ей…

Он не стал продолжать, и я не стал расспрашивать.

Ночью я то и дело просыпался от шума в коридоре, от ударов по дереву, но криков не было, и я заставлял себя засыпать вновь.

Утро было тяжелым. Хотелось пить, но воды не было.

Еще раз осмотрев комнату, я понял, что ничего не упустил. На одном из столов удалось обнаружить большой железный поднос. В крайнем случае, можно было попытаться использовать его как щит, но я откинул эту бредовую идею. Я начал проверять свои карманы в поисках чего-то полезного и обнаружил кресало.

Я горько усмехнулся. Похоже, я мог с легкостью покончить со всем, подожги я этот архив. Поджог… Я вдруг задумался, осматривая ряды полок с книгами.

Я бросился убирать книги с одних полок, плотнее заполняя ими ближайшие к выходу. Я освободил стеллаж и посмотрел, что у меня получилось — ближайший к выходу ряд выглядел как сплошная стена, скрывая то, что за ней. Я довольно хмыкнул.

После я занялся тем, что начал перетаскивать пустые стеллажи в проходы между рядами, создавая одну-единственную длинную дорожку, окруженную со всех сторон деревом и бумагой. Лабиринт для мертвецов.

Самым сложным было перетащить к выходу и поставить боком большой дубовый стол. Ножки скрипели, углы бились о полки. Что-то — или кто-то — ударилось о дверь, но она устояла.

— Сейчас открою, не спешите… — прошептал я.

Удары повторились.

В результате я осмотрел то, что у меня получилось: лабиринт из дерева и книг, который заканчивался стоящим на боку столом прямо у дверей. Я рассчитывал потом толкнуть его вперед, что откроет проход прямо к выходу.

Что ж, часть дела была сделана. Очень хотелось пить, но я заставил себя не думать об этом.

Сейчас или никогда. Я проверил, просвечивается ли место за столом из-за ближайшей полки, и для уверенности добавил пару томов. Все нужно было сделать правильно, иначе я сам сгорю здесь или буду разорван заживо.

Я ударил кресалом, и первые же искры попали на сухой мох. Спустя мгновение я поднес несколько страниц, и они занялись огнем. Видели бы меня библиотекари, собиравшие эти шедевры. Хотя, возможно, они стояли по другую сторону двери.

Я быстро направился по единственному пути к двери и прислушался. Пока было тихо. Я осторожно отодвинул защелку и быстро метнулся к дальнему углу ряда. Ничего не произошло. Листы бумаги в моей руке горели.

Тогда я с силой ударил по железному подносу, который тут же поставил у стены. Он издал звук, похожий на разбитый колокол. Дверь открылась почти сразу. Костяная рука на мгновение показалась в проеме. Я не стал ждать и поднес догорающие листы к уложенным рядом книгам. Впереди из дверей показалось костлявое тело. Оно несколько секунд в упор смотрело на стоящий перед ним стол, а потом повернулось ко мне. Огоньки в его глазницах вспыхнули, и скелет начал движение.

Книги сами по себе гореть не хотели. Я выхватил одну и в отчаянии начал вырывать из нее страницы. Скелет уже был не один. В комнату зашло еще двое и устремились по проходу прямо на меня.

Наконец вырванные страницы занялись, и я смог поджечь одну из раскрытых книг, бросив ее под ближайший шкаф. «Только бы занялись», — билась мысль у меня в голове. Я схватил еще несколько горящих листов и завернул за угол, одновременно хватая случайную книгу с полки. Теперь я знал, что делать. Первый скелет добрался до угла и, кажется, потерял меня из виду.

— Эй! Я тут! — закричал я.

Скелет повернулся ко мне и пошел. Внезапно кто-то ударил по полке за моей спиной, и пара книг упала к моим ногам. Я продолжил окликать мертвецов, уже обращаясь к тебе, сынок:

— Крас, ты слышишь меня? Я тут! Я приду за тобой!

Я уже несколько раз завернул за угол и вдруг уперся в стену с окнами-бойницами — стеллажи закончились. Нужно было приводить в исполнение последнюю часть плана.

Я воткнул последнюю пылающую книгу под стеллаж и пробежал вдоль каменных стен, чтобы вернуться к столу. Комната уже была полна едкого дыма, он резал глаза. Я поднял серебряный топор и приготовился. Где-то уже отчетливо слышался треск горящего дерева. Внезапно между мной и окном шагнула костлявая фигура. Больше ждать было опасно.

Я толкнул стол. Он с грохотом упал вперед, открывая настежь распахнутые двери комнаты. Я выбежал в коридор и огляделся. В нескольких метрах от меня стоял Клык. Вернее, то, что когда-то им было. Одна рука была обглодана до кости, голова странно выгнута. Я перехватил топор, но Клык не двигался. Рядом с ним на полу лежала груда доспехов, в которой я узнал Молота.

Внезапно послышался удар — я обернулся и увидел, что скелет уже проделал большую часть пути и споткнулся о стол, распростершись на полу. За его спиной появились новые силуэты. Я с силой потянул дверь на себя, но она не закрылась. Я опустил голову и увидел костлявую руку в проеме. Я пнул ее сапогом, но она осталась на месте. Тогда я схватил топор и начал наносить удары прямо по костям. Удара с пятого рука отвалилась, и я вновь потянул дверь. Из комнаты уже ощутимо тянуло жаром. Комната быстро наполнялась едким, удушливым дымом. Он резал глаза, заставляя их слезиться, проникал в легкие, вызывая мучительный кашель.

Я повернулся к Клыку и отшатнулся — его труп стоял в считанных сантиметрах от меня. Это был уже не человек, а просто оболочка, движимая неведомой силой. Но глядя на его пустое, дергающееся лицо, я почувствовал не только угрозу, но и острую жалость. Челюсти медленно двигались вверх-вниз, целая рука безвольно дергалась.

— Ты бы рад меня сожрать, да не можешь, правильно? — произнес я.

Клык издал какой-то хрустящий звук. Я не стал заигрывать с судьбой — поднял топор и снес ему голову одним ударом. Тело упало к моим ногам, и свет в мертвых глазах потух. Я увидел дымок из-под двери архива. Пока никто не пытался выбраться, и это меня устраивало.

Я подбежал к следующей двери, где Глаз закрылся вместе с тобой, и постучал:

— Открой, сын. Это я, папа.

Ответом была тишина. Я начал бить сильнее, но никто не отвечал. Тогда я начал прорубать себе путь внутрь. Дверь легко поддалась, открыв вид на святилище с мертвым Глазом у бассейна. Тебя я там не нашел. Лишь твою одежду у открытой решетки стока для воды.

— Я понял, что ты выбрался там, — закончил отец. — Я осмотрел соседние комнаты и главный зал, но тебя нигде не было.

Он замолчал.

— Он красивый? Зал? — зачем-то спросил я.

— Как если бы смерть могла быть красивой, — поморщился он. — Не хочу об этом вспоминать. Я понял, что тебя там нет, и вернулся к брусу. Дверь в архив уже занялась огнем. Я просто прорубился наружу. Я не знал, где ты, но догадался сходить к реке — плота я там не обнаружил. Путь домой занял у меня несколько дней. Топор я утопил при переправе, так что питался лишь тем, что удалось собрать в лесу. А потом…

Он замолчал, его голос дрогнул.

— …потом я нашел твою маму.

Он замолчал и уставился на стену. Произнесенная отцом правда о маме, которую я и так знал, теперь стала окончательной. Смерть мамы перестала быть чем-то, что случилось давно и далеко. Перед глазами на мгновение всплыло ее лицо, ее теплая улыбка, и я с трудом заставил себя дышать, чтобы продолжать слушать. Я почувствовал, как слезы снова подкатывают к горлу.

— Пойми, я не знал, где ты, — продолжил он тихо. — Я видел следы и подумал, что вы отправились вместе с лучником в болото. Почему-то пешком. Я не мог оставить Мари там. Я похоронил ее. Под старым дубом. Все, что у меня осталось, — это нож. Уже после, когда шел по вашим старым следам, я понял, что вы были не вместе. След лучника оборвался… Волки почти добрались до меня, я чудом спасся и решил вернуться к хижине. Собрал маленький плот. Река вынесла меня к деревне. Там меня и встретили люди лорда. Назвали шпионом и арестовали. Деревенские сказали мне, что ты сбежал оттуда буквально за пару ночей до моего приезда. Сказали, что ты связался с магией Солверии и убил толпу солдат лорда. Что из этого правда? — с тенью улыбки спросил он.

— Только про магию и убийства, — попытался пошутить я.

— Понятно. Меня сразу отправили в столицу. Какой-то Гедрик распорядился, чтобы меня прямиком доставили в королевский дворец. Похоже, они как-то прознали про розыск. Весть о том, что Солверия нападает на наши деревни, застала нас в дороге. В столице меня бросили в тюрьму, до дворца я так и не доехал. Я провел там много месяцев, прежде чем ко мне пришел человек, назвавший себя Магистратом. Он спрашивал, согласится ли король Солверии обменять меня на других пленников. Мне он показался странным, и я сказал ему, что нет. Король просто попросит убить меня… Больше он не приходил. Похоже, он понял, кто я.

Я понял. Мэр Алтариса хотел обменять отца на свою семью.

— О том, что столицу захватили, я узнал от охранника, — сказал отец. — Пару дней назад меня перевезли сюда. Думаю, они везут меня в Энварден, столицу Солверии.

Я коротко описал ему все, что произошло со мной. Про храм, про плот, про побег от Косаря. Про то, как заманил его в ловушку. Я не сказал только про Релвину и ее дар. Пока было не до этого.

Я задавал вопросы, рассказывал ему про свою жизнь в Велграде, про гильдию. Когда я упомянул, что присоединился к гильдии воров, отец нахмурился, в его взгляде промелькнуло явное неодобрение, но он промолчал, давая мне договорить. После я рассказал про орден, как попал на войну, как участвовал в сражении, которое мы проиграли, про столицу… Когда я рассказал про орден, про то, как сражался и убивал, я увидел в его глазах не осуждение, а мрачное, тяжелое понимание. Он, как никто другой, знал, что такое война и что она делает с людьми. Когда я дошел до предательства знати, я увидел, как отец сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Отец слушал меня, затаив дыхание.

Я понял, что зеваю. Папа сказал мне, чтобы я попытался поспать. Долго упрашивать меня не пришлось. Я закрыл глаза и тут же уснул, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.

Глава 6 — Урок

Утром нас разбудил не лязг замков, а запах, от которого свело желудок, — аромат жареного мяса и чего-то еще, незнакомого, но невероятно аппетитного. Впервые за долгое время нам подали не безвкусную кашу или черствый хлеб, а настоящую еду: на деревянных тарелках дымилась яичница с тонкими, до хруста зажаренными ломтиками мяса. Я пробовал нечто подобное однажды в Велграде, после особенно удачного ограбления дома мэра, но с тех пор, казалось, прошла целая вечность.

Отец, видя мое замешательство, как бы извиняясь, начал объяснять:

— Это яичница, Крас. Из куриных яиц.

Я остановил его жестом, жадно вдыхая аромат. В детстве мы жили уединенно, и кур у нас не было. Один раз я видел, как дети старосты Речной деревни пили сырые яйца через дырочку в скорлупе. Из любопытства я украл одно и, прячась в свинарнике, повторил их опыт. Вкус мне тогда совсем не понравился. Но это… это было нечто совершенно иное. Я отломил кусок свежего хлеба и с наслаждением обмакнул его в горячий жир на дне тарелки. Это было поистине вкусно.

Вскоре к нам зашел лекарь в сопровождении капитана Карвена. Старик осмотрел меня, убедился, что я полностью оправился, и удовлетворенно кивнул. Увиденное очень обрадовало капитана.

— Прекрасно, — произнес он с улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Важные гости должны быть здоровы. Собирайтесь, скоро выступаем.

Уже через час нас вывели во двор. Я увидел все тот же караван, что и привел нас сюда, но порядок в нем изменился. Теперь золоченые кареты аристократов стояли впереди, а повозки со связанными пленниками — сразу за ними. Видимо, оставшаяся в живых знать все же смогла донести до командования, что им неприятен запах «отребья». За телегами с пленниками, как и прежде, теснились повозки с провиантом и прочим добром.

Я увидел, что мои друзья уже сидят на телегах. Заметил Веймара, рядом с ним — Нута и Щеголя. Я шагнул было к ним, но меня остановил солдат с нашитым восходящим солнцем Солверии на груди, хмуро кивнув на крытую повозку, стоящую первой, сразу за всадниками и перед каретами. Мне очень хотелось рассказать моим товарищам про отца, познакомить его с теми, с кем я проливал кровь и выживал бок о бок.

Внезапно я заметил, что на шеях ближайших ко мне Нута и Щеголя виднеется что-то темное. Это были грубые, широкие обручи из почерневшего железа, без единого узора или символа. Края были грубо обработаны и, казалось, могли натирать кожу. На металле виднелись свежие царапины и вмятины. Они выглядели массивно и зловеще и уж точно не походили на украшения. Усевшись в повозку и дождавшись отца, я рассказал ему про увиденное.

— Ты знаешь, что это такое?

Отец нахмурился, его взгляд стал тяжелым.

— Знаю, — тихо ответил он. — На них рабские ошейники.

От удивления у меня пропали все слова. Это была земля Равангара. Здесь никогда не было рабства. Сама мысль об этом казалась дикой и невозможной. И вот, на моих глазах, свободных людей, солдат и горожан, превращали в рабов.

Я повернулся к отцу.

— Это поэтому вы с мамой бежали из столицы? Новый король начал лишать людей свободы?

Отец странно посмотрел на меня, и я понял, что проговорился. Он не рассказывал мне, как они с мамой бежали. Все это я видел в своем видении, о котором тоже умолчал.

В итоге отец опустил глаза, его плечи поникли. Он долго молчал, глядя на свои руки, словно ища в них ответы. На его лице проступила глубокая усталость, смешанная с болью и стыдом. Он избегал моего взгляда, когда наконец заговорил, его голос был тихим и глухим:

— Нет, не поэтому. Рабы были частью нашей жизни всегда. В Солверии это нормально — иметь раба. Даже некоторые бедные люди владеют рабами. Например, если кто-то должен тебе деньги и не может отдать в срок, он попадает к тебе в рабство, и ты вправе потребовать от него отработать долг. Во дворце же рабов еще больше, чем свободных людей. Для нас это казалось нормой — пользоваться их трудом.

Слова отца ударили меня, как пощечина. Нормой? Я вспомнил рассказы Щеголя, его страх и ненависть. Вспомнил испуганные глаза людей, которых против воли вывозили из Велграда. Мои родители, которых я представлял себе борцами за справедливость, оказались частью этого… этого ужаса. В груди поднялась волна стыда и разочарования. Картина мира, которую я так бережно выстраивал в своей голове, трещала по швам.

— Рабы для уборки, готовки, для… всего. Мы бежали из-за того, что твой дядя, Кейреон, убил весь Верховный совет. Орден Черного Креста помог ему в этом. Нам пришлось бежать.

— Зачем? — спросил я, уже догадываясь о чем пойдет речь.

— Старый король когда-то разделил власть между собой и советом. Это казалось ему правильным. Важные решения должны были приниматься и королем, и советом. Король мог заблокировать любое решение совета, как и совет мог заблокировать решение короля.

— И новый король захотел решать все сам, правильно?

Отец задумался на мгновение.

— Не совсем так. Совет не хотел поддержать одну его идею. Вот он всех их и убил. А потом заменил на тех, кто был согласен с ним в этом вопросе. Полной власти в королевстве он так и не получил. Люди бы могли взбунтоваться, а так… формально совет остался.

— И что за идею он продвигал?

Отец оглянулся, убедившись, что нас никто не подслушивает.

— Не знаю, что ты знаешь о магии. Солверия всегда опиралась на нее. У них нет сложных механических машин, как у Равангара. Даже арбалетов нет. Все сложные задачи выполняла толпа магов: строительство, управление погодой, война… Все это прекрасно, но пару десятков лет назад даже простые люди стали замечать — магия стала слабеть. Раньше один маг мог с легкостью собрать облака и вызвать дождь над полем. Теперь для этого требовались усилия нескольких человек. Люди посмеивались, утверждая, что наши маги просто рождаются слабее тех, кто жил ранее. Так вот, молодой король, твой дядя, решил, что ответы нужно искать не здесь. А там, где магии всегда было много, — на восточном берегу.

Он помолчал, потом продолжил.

— Совет отказал ему. Не было ни одного человека, который бы его поддержал. Даже маги, входившие в совет, понимали опасность того, что ожидало за рекой. Магия там была настолько сильна, что уничтожила всех… И Кейреон убил их. Каждого. Твоя мама думала, что он убьет и ее, так как она могла претендовать на трон. Твой дядя был не из тех, кто оставил бы недовольным возможность заменить его на твою маму. Вот мы и сбежали…

Он замолк.

— Что было дальше?

— Я не знаю, Крас. Мы были заняты выживанием и уже не пытались выяснять, что стало с нашим старым домом. Наши вопросы могли нас выдать. Ты уже знаешь, что мы остановились на берегу Черной реки…

Вдруг двери ратуши открылись, и оттуда показался лорд Ралстоун. Под руку его вела Лиска. Она сменила свое старое платье на красивое серое дорожное, с искусно вышитыми темными цветами. Их вид вызвал у меня приступ глухой злости, направленной на лорда. Но тут я понял, что тот совершенно растерян. Его глаза были пустыми, он двигался, как марионетка с рынка Велграда в руках кукольника. Лиска буквально говорила ему, что он должен поставить правую ногу на ступень, а теперь левую… Они медленно двигались к каретам, и она с трудом усадила его внутрь.

За ними последовали прочие из оставшихся в живых аристократов. Большая их часть выглядела испуганно. Казалось, состояние Ралстоуна заражало их своей неуверенностью. Их глаза бегали по двору, мечась между связанными пленниками на телегах и солверийскими солдатами. Все они поспешили скрыться в каретах, захлопнув за собой двери.

Наконец, из ратуши вышли трое: капитан Карвен, маг Селестор и лейтенант Родрик. Сегодня они были одеты по-походному. Солдаты быстро подвели к ним коней, и капитан, уже сидя в седле, осмотрел караван. Он принял рапорт у дежурившего офицера, бросил взгляд на нас с отцом в первой повозке и дал команду выдвигаться. Двое конных солдат вырвались метров на пять вперед, за ними последовали капитан и маг, следом — мы. Огромное змеиное тело каравана пришло в движение, медленно выползая из города.

Мы проезжали мимо городских ворот, где солдаты отдавали честь капитану. Впереди был мост — некогда гордость Эмбервуда, а теперь — его шрам. Опоры, хоть и устояли, были покрыты сетью глубоких трещин, а камень в некоторых местах оплавился, превратившись в стекловидную черную корку, которая неестественно блестела в утреннем свете. Я видел следы такой магии раньше — она пожирала камень и металл, оставляя после себя лишь смерть. Под нами с ревом неслась река, бурная и мутная от весеннего таяния снегов. Вода билась о камни с такой силой, что казалось, будто мост дрожит. Глядя на эти разрушения, я впервые по-настоящему понял, почему солверийская армия застряла здесь на несколько месяцев. Этот город дался им дорогой ценой. У основания одной из уцелевших башен я увидел то, что принял издалека за странный нарост на камне — вплавленное в стену человеческое тело, застывшее в немом крике.

За мостом картина не становилась лучше. Война оставила свои шрамы и здесь. Лес по обе стороны дороги был выжжен на сотни метров. Почерневшие, голые стволы деревьев тянулись к серому небу, как руки мертвецов. Земля была покрыта слоем пепла, и нигде не было видно ни единого ростка молодой травы. Воздух пах гарью и смертью. Казалось, сама земля была мертва. В середине дня капитан приказал остановиться на привал. Вдоль цепочки повозок забегали слуги. Солдаты довольствовались лепешками и солониной. Знати преподносили завернутые в холстину пироги. Нам с отцом тоже достался один, с рубленым мясом. Он был очень вкусным, и мы сразу съели половину. Мы, как и солдаты рядом с нами, запили еду водой из бурдюков, и вскоре капитан снова отдал команду выдвигаться.

Пока мы ехали, отец рассказывал про Орден Черного Креста. Изначально они были призваны защищать короля и совет от магического влияния, выполняли роль самых доверенных стражей, тренировались бороться с различными магическими проявлениями. Но со временем орден превратился просто в личную гвардию короля, верную ему одному.

Я описал отцу болотную тварь, на которую мы охотились, и спросил, видел ли он что-то подобное. Он сказал, что нет. И что, судя по летописям, которые он читал, магических тварей из года в год становилось все меньше. Возможно, это было как-то связано с тем, что магия теряла свою силу.

Я же усомнился в этом и рассказал ему, как солверийские маги во время боя заставили обвалиться целый участок земли, что привело к затоплению и изменению формы озера. Отец задумался и сказал, что, пока жил в столице, никогда не видел проявлений столь сильной магии.

Солнце клонилось к закату. Капитан поторапливал возниц, чтобы успеть пройти вставший на пути лес до темноты. Дорога уже вилась между высоких деревьев, еще не успевших обзавестись листьями. Остатки солнечного света терялись где-то в верхушках, оставляя нас в сумерках, наедине с шуршащей под колесами прошлогодней листвой. Лес становился все гуще и темнее, и вскоре единственным светом стали факелы, которые зажгли всадники.

Вдруг впереди, среди деревьев, показался какой-то свет. Это было точно не солнце, а нечто иное. Мы проехали еще с десяток метров и увидели яркий, ровный круг света, висящий в нескольких метрах над землей прямо у перекрестка дорог. Он выглядел неопасно, но капитан и маг со странным выражением на лицах переглянулись.

Капитан поднял руку, и караван остановился.

Шар все так же висел в воздухе, не обращая на нас никакого внимания. Откуда-то из хвоста каравана прискакал лейтенант и подвел свою лошадь вплотную к магу и капитану. Они склонились друг к другу и начали о чем-то совещаться. Лошади беспокойно всхрапывали, косясь на свет.

Капитан повернулся к нам и обратился к отцу:

— Габриэль, я слышал, вы неплохо стреляете из лука. Не поможете нам с этим… затруднением?

Из окон карет позади нас доносился беспокойный ропот аристократов. Похоже, этот свет напугал их.

— Так что скажете? — продолжил капитан. — Нужно понять, опасна ли эта… штука. Думаю, простой стрелы будет достаточно.

Отец с сомнением смотрел на капитана, но потом повернулся ко мне, и его взгляд изменился. Он принял решение, кивнув, а капитан приказал одному из солдат дать отцу свой лук и стрелу.

Отец спрыгнул на землю и начал неторопливо, шаг за шагом, приближаться к заливающему лес свету. Люди в караване затихли в ожидании. Я с силой сжал борт повозки, не отрывая взгляда от диска. Наконец, отец остановился. Круг света был от него примерно в сотне метров. Довольно далеко, но сам шар был не менее двух метров в высоту.

Отец натянул тетиву. На мгновение все замерло, и в следующую секунду он отпустил тетиву. Стрела устремилась к цели и, не встретив сопротивления, скрылась ровно в середине шара, чтобы тут же упасть по другую сторону в прошлогоднюю листву.

Внезапно рядом со мной раздался громкий, издевательский смех. Возница нашей повозки просто покатывался со смеху. Его подхватили солдаты и лейтенант. Я оглянулся и увидел смущенные улыбки на лицах знати, явно не понимающих, что происходит.

Отец подошел к нам, и капитан с улыбкой принял из его рук лук.

— Не примите эту сцену за издевательство, — сказал он, обращаясь ко всем. — Просто нужно было познакомить равангарцев с цивилизацией. То, что вы видите, — довольно обычный у нас осветительный шар. Их уже много лет устанавливают на перекрестках дорог Солверии, чтобы путникам было проще. Видно, и до вашей глуши один добрался.

Отец, казалось, не обиделся. Он забрался обратно в повозку и произнес:

— В мое время такого не было.

— О, за эти годы магия достигла небывалых высот, — усмехнулся капитан. — Это вы еще в столице не были.

Он взмахом руки отдал команду, и мы двинулись в путь. Проезжая мимо шара, я смотрел на него. Его свет не обжигал, казался даже холодным.

Мы углубились в лес. И тут я заметил странное. Лес затих. Полностью. Не было слышно ни ночных птиц, ни шелеста мелких зверьков в подлеске. Даже ветер, казалось, замер в голых ветвях. Воздух стал тяжелым, давящим, и по спине пробежал холодок необъяснимой тревоги.

Вдруг что-то огромное пронеслось над моей головой, заставив пламя факелов дико заплясать. Я инстинктивно пригнулся, успев разглядеть огромное кожистое тело с двумя парами мощных лап, заканчивающихся темными когтями.

— Что это? — вскрикнул я.

Лейтенант, ехавший недалеко от меня, неуверенно произнес:

— Может, сова…

— Да эта тварь размером с дом! — почти прокричал я.

Отец с интересом посмотрел наверх.

— Это еще какая-то проверка? Новый урок?

Но на лицах офицеров и солдат было написано лишь недоумение.

Внезапно новый порыв ветра обрушился на нас. Лейтенанта швырнуло с седла в сторону и вверх. Его ноги запутались в стременах, и лошадь с диким ржанием приподнялась над землей вместе с человеком. Лейтенант страшно закричал, скорее всего, от боли. Я услышал тошнотворный хруст ломающихся костей, и лошадь рухнула на землю. Огромные крылья сделали несколько тяжелых взмахов, и теперь всем стало понятно, насколько велик этот летающий монстр. Кто-то с криком бросился в лес, наш возница просто орал, вцепившись в вожжи. Мы же с отцом сидели, ухватившись друг за друга.

Слева маг наконец начал что-то громко декламировать, и в воздух взметнулось несколько языков пламени, осветив пытавшегося набрать высоту зверя. В свете огня я увидел его во всех деталях. Это было существо из ночных кошмаров. Его голова, вытянутая и клиновидная, была увенчана гребнем из костяных шипов. Огромная пасть, приоткрывшись, показала ряды зубов, похожих на кривые кинжалы. Глаза горели тусклым, злобным огнем. Его тело, покрытое чешуей цвета запекшейся крови, было мощным и мускулистым. Под брюхом виднелись две пары лап — передние, короткие, сжимали что-то, что раньше было лейтенантом, а задние, куда более массивные, скребли по воздуху, раздирая его длинными, серповидными когтями. Но самым ужасным были крылья. Огромные, кожистые, как у летучей мыши, они с оглушительным хлопком рассекали воздух, поднимая ветер, который едва не сбросил меня с повозки. Существо рванулось вверх, вырываясь, как зверь из капкана. В одной из его лап болталось безвольное тело лейтенанта. Он был мертв — это было видно по неестественно вывернутой шее, по тому, как хрустнули ремни, по плащу, что хлопал в воздухе, как порванное знамя. Теперь — просто груз, тряпичная кукла в когтях неведомой твари.

— Дракон! — крикнул кто-то позади меня.

Маг продолжал читать заклинание, буравя монстра взглядом. В шкуру ящера ударила одинокая стрела и отскочила, не причинив вреда. Тварь взмыла в воздух — тяжело, с грохотом, унося в темноту человека. Она не издала ни звука. Только ветер, рванувший следом, напоминал, что это было наяву.

На несколько мгновений воцарилась оглушительная тишина, а потом лес взорвался криками. Женский плач смешивался с испуганными возгласами аристократов и резкими, нервными командами офицеров, пытавшихся восстановить порядок. В воздухе остро пахло озоном — след от магии Селестора. Земля под ногами на мгновение стала ледяной, а на почерневших ветках ближайших деревьев вспыхивали и тут же гасли синеватые искры, словно заблудившиеся светлячки. Солдаты сбились в кучу, кто-то пытался успокоить обезумевших лошадей, кто-то просто смотрел в темное небо, ожидая возвращения монстра. Какая-то знатная дама повисла на стременах капитана, беззвучно рыдая. Шли минуты, но тварь не возвращалась. Где-то высоко, на фоне луны, промелькнул ее темный силуэт и исчез.

Капитан негромко произнес в сторону мага:

— Ну что ж, может, это и к лучшему. Королю проще награждать двоих, чем троих.

Он отдал приказ, и все быстро вернулись на свои места. Никого не нужно было подгонять. Кроме лейтенанта, пропал еще один из молодых аристократов. Свидетели говорили, что он в ужасе убежал в лес.

Уже глубокой ночью мы прибыли в большую деревню. Из окон и дверей на нас с опаской и любопытством смотрели местные жители. Знать сразу заняла обе гостиницы. Нас с отцом и остальными пленными отправили в большой сарай. Единственным источником света был свет факелов, пробивавшийся сквозь многочисленные щели. В сарае было полно сена, и многие из пленников сразу принялись укладываться спать.

Я оставил отца, шепнув ему, что скоро вернусь, и направился в сторону Щеголя, Нута и Веймара, которые держались вместе. Я подошел к ним и сел на землю. Нут прятал глаза, а Щеголь делал вид, что занят обустройством своего лежбища. Наконец он не выдержал и, постукивая по железной полосе у себя на шее, язвительно сказал:

— Вижу, такого ожерелья тебе не досталось. Видать, решил ехать сразу за капитаном и есть пироги, чтобы в столице первым такое же получить?

Я внутренне сжался. Они явно подумали, что я их предал, выторговал себе свободу. Мне стало тошно.

— Да нет же, вы не так все поняли.

— А как надо было? — спросил Щеголь. Я увидел глаза Нута и командора, обращенные ко мне. Все они ждали объяснений.

— Они узнали, кто мой отец. Нас, скорее всего, казнят на потеху королю.

Лица моих товарищей были полны сомнения. Нут произнес:

— Ты же говорил, что сирота…

— Да, я был уверен, что мои родители мертвы, но отец выжил. Там, в крепости, нам позволили встретиться.

Щеголь, все еще недоверчиво, спросил:

— И кто твой отец? Может, он нам поможет?

Я опустил глаза:

— Его обвиняют в мятеже. Думаю, у вас шансов выжить побольше наших.

Я видел, как смягчились их взгляды. И заметил что-то в глазах командора. Неужели ему было стыдно? Стыдно за то, что он поверил в мое предательство?

Я вскочил, подбежал к отцу, схватил его за руку и потащил в сторону моих друзей. Он, кажется, не понимал, что происходит, но я усадил его рядом и представил:

— Это Габ, мой папа.

Я посмотрел в сторону Нута:

— Я был уверен, что он мертв. Я не врал вам.

Потом я представил всех отцу. Командору отец явно понравился. Возможно, он почувствовал в нем бывшего воина.

Мы сидели и тихо делились новостями. Щеголь рассказывал, как им надели железные ошейники. Что маг прикасался к каждому из них, а потом заявил, что просто так от них не избавиться.

Вдруг Нут показал мне вглубь сарая, где на сене лежала неподвижная фигура в черном.

— Знаешь, кто присоединился к нам в Эмбервуде?

Я отрицательно покачал головой.

— Тот самый дознаватель, Саар.

У меня глаза на лоб полезли.

— Да. Один из новых соседей по телеге сказал, что его раскрыли свои же. Оказывается, он прорывался из города вместе с нами, переодевшись охранником. Но это его не спасло…

Двери сарая вдруг открылись, и в помещение зашли трое мужчин, выглядевших как местные жители. Двое несли на деревянных носилках большой чан, от которого шел пар и пахло похлебкой. Третий нес два мешка, где угадывались контуры деревянной посуды. Они устроились в середине и начали разливать суп всем желающим. К ним сразу выстроилась очередь. Мы тоже встали. Я еще раз посмотрел на Саара. Он лежал, отвернувшись к стене, и, казалось, даже не дышал. Но когда один из пленников случайно уронил свою миску с громким стуком, я заметил, как бывший дознаватель дернулся всем телом, будто от удара. Что у него в голове? Как сильно его потрясло предательство? Возможно, в нем не осталось желания жить…

Из распахнутых дверей, мимо солдат с факелами, протиснулся человек, похожий на слугу, и выкрикнул:

— Кто тут Габриэль и Крас?

Мы с отцом неуверенно подняли руки. Человек подскочил к нам, сунул по свертку и, опасливо обходя прочих пленников, выбежал прочь. Мой сверток был теплым. Внутри оказался еще один пирог.

Очередь двигалась неспешно. Я услышал диалог между одним из пленников, солдатом Равангара, и мужчиной средних лет, выдававшим тарелки.

— Вы же местные?

— Да, всю жизнь тут живем.

— Помогите нам, — солдат опасливо покосился на стражу за дверями. — Это же наши враги.

— Чего это? — удивился деревенский.

Он потянулся к капюшону и стянул его — в свете факела огнем вспыхнули рыжие волосы. Кто-то в очереди сплюнул.

— Я тридцать лет скрывал цвет своих волос, — усмехнулся мужчина. — Соседи, которые знали, сторонились меня, как больного. Моя же семья считала меня символом несчастья. Просто потому что я такой. Почему солверийцы мне враги? Потому что среди них тоже есть рыжие? Или потому, что они относятся ко мне как к человеку? Впервые за свою жизнь я не брился несколько месяцев. Чем солверийцы плохи? Они даже сделали меня старостой…

Я понимал его боль, но стоявший рядом Щеголь тихо прошипел, так, чтобы слышали только мы:

— Всегда найдется тот, кто продаст веревку, на которой его повесят.

Я же вспоминал, как бандиты смотрели на мою мать, будто ее рыжие волосы делали ее опасной.

Отец стоя передо мной взял свою миску. Внезапно я решился. Я сунул ему под мышку свой пирог и сказал, что сейчас подойду. Он удивленно взглянул на меня, но пошел в наш угол. Я подошел к старосте и попросил две тарелки. Тот зло ответил, что не положено. Я кивнул в сторону лежащего на соломе Саара:

— Мой друг болен, он сам не сможет о себе позаботиться.

Лицо старосты смягчилось. Он протянул мне две плошки, бросив в каждую по деревянной ложке. Другой деревенский налил в них похлебки.

Я поставил еду на пол и направился к неподвижному дознавателю. Присев рядом, я тронул его за ногу. Он подскочил, сжимая кулаки, явно ожидая нападения. Я отшатнулся, но мой вид, кажется, его успокоил.

— А, это ты. Пришел посмеяться надо мной?

— Нет. Лишь хотел предложить присоединиться к нам. — Я показал рукой на нашу компанию, которая с интересом наблюдала за нами.

Он посмотрел, куда я показываю, и выдавил из себя:

— Зачем?

— Потому что нам нужно держаться вместе. Или они победят. Убьют нас по одному, замучают. Боги знают что еще.

Саар выглядел неуверенно.

— У нас есть суп… и пирог, — добавил я.

Дознаватель вдруг усмехнулся и с усилием заставил себя подняться.

— Если пирог невкусный, я уйду.

Мы подошли к нашему кругу, и я пригласил Саара сесть рядом с отцом. Тот протянул дознавателю миску и кусок пирога, который сегодня был с курицей.

Саар поблагодарил и осмотрел собравшихся.

— Кто-то из вас меня знает. Меня зовут Саар, я…

Я перебил его:

— Неважно, кем мы были. Отец, этот человек помог нам с Нутом. Король приказал вешать спасшихся с поля боя солдат, но он нас отпустил.

Отец протянул руку, и Саар нерешительно ее пожал. Я буквально почувствовал, как напряжение между нами разрядилось.

Пироги мы поделили на всех. Теперь мы сидели и тихо переговаривались о том, что может нас ждать в будущем. Я впервые в общих чертах рассказал о Лиске, представив ее как девушку, которая нам помогала, но оказалась в той же ловушке, что и мы, хоть ее ловушка и была позолоченной. Было видно, что Щеголь и Нут одобряли мою осторожность.

Мы проговорили еще пару часов, но потом другие пленники стали шикать на нас, требуя, чтобы мы угомонились. Наконец все улеглись. Я думал, мог ли я предвидеть, что мы окажемся здесь вместе? Командор, дознаватель, Нут со Щеголем и, наконец, мой отец. Люди вокруг меня умирали, попадали в беду, предавали. Я надеялся, что на этот раз мы справимся…

Глава 7 — Зеркальная река

Скрипнула тяжелая дверь, и в сарай зашел солдат в кольчуге, покрытой накидкой с символом восходящего солнца. Он на мгновение замер на пороге, привыкая к полумраку, а затем его взгляд начал скользить по спящим узникам. В руках он теребил веревку с узелками — по одному на каждого из нас. Он медленно пересчитывал, и когда его пальцы дошли до конца веревки, он нахмурился. Пересчитал снова. Теперь я отчетливо видел, что он не торопился, а тщательно перебирал каждый узелок, будто не веря своим же пальцам.

Он резко развернулся и выбежал из сарая, что-то громко и тревожно прорычав караульному.

Через пару минут в сарай зашло несколько солдат вместе с капитаном и магом. Их тяжелые шаги разбудили тех, кто еще спал. Первым делом они отыскали глазами нас с отцом, и, убедившись, что мы на месте, капитан повернулся к солдатам, которые выглядели растерянно.

— Кто пропал? — спросил капитан у караульного.

— Двое. Они из наемников, которые не сдались во время захвата Алтариса.

— Выяснили как они выбрались?

— Не успели, мы…

— Выясняйте, — отрезал капитан, даже не повысив голоса.

Солдаты бросились осматривать сарай, бесцеремонно пиная спящих, снуя между нами. Нут спросонья пялился на них, явно не понимая, что происходит.

Наконец один из солдат вскрикнул из темного угла:

— Тут доска оторвана, — сказал он, показывая куда-то вглубь.

Караульный, заикаясь, обратился к капитану:

— Прикажите организовать поиск.

Капитан криво улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего веселого.

— Поиск беглых рабов — не наша задача. Мне на секунду стало интересно, как они хотят скрываться с ошейниками на шеях. А потом вдруг понял, что мне все равно. Ладно, скоро выступаем.

Они вышли. Я задумался. Что с ними будет? Правда ли, без магии эти ошейники нельзя снять, или это просто слова, чтобы сломить волю тех, кто стал рабом? Наверное, им придется прятаться где-то на краю мира, как моей маме с папой. У них была возможность спрятаться на окраине Равангара, а что будет с этими людьми? В стране, где каждый встречный может оказаться врагом.

Нас вновь покормили. Той же похлебкой, что и вчера. Но нам с отцом отдельно принесли несколько вареных куриных яиц и лепешки. Мы без слов разделили их между нашей небольшой компанией. Саар выглядел получше, и теперь к нему вернулся его блеск в глазах. Он ел молча, но оценивающе наблюдал за другими пленниками и охраной.

Я начал задавать вопросы о драконе, который вчера так сильно нас напугал. Я даже удивился, что вчера мы не нашли времени на обсуждение этого события. Никто ничего не знал, лишь слухи. Один Веймар вдруг заявил, что орден Железного Кулака ведет записи всех случаев упоминания подобных тварей на протяжении сотен лет.

— Пусть сперва кажется, что это кабацкие глупости, — сказал он, понизив голос, — но иногда удавалось найти реальных тварей, которые селятся рядом с людьми. К чему это я? За последние десять лет подобных слухов стало в несколько раз больше. Про драконов тоже часто упоминали, но реальных свидетельств пока не было. Выходит, это уже не просто детские сказки… Что-то заставляет этих тварей плодиться…

Нас выгнали за ворота и рассадили по повозкам. Я мельком заметил Лиску. Она была полностью поглощена заботой о лорде Ралстоуне, который лучше выглядеть не стал. Бледный, с запавшими глазами, он безучастно смотрел в одну точку. Видя, как Лиска поправляет его плащ, я почувствовал укол беспокойства и острой беспомощности. Все мои друзья теперь были пленниками, зависящими от милости наших врагов, и я ничего не мог сделать, чтобы это изменить. Я задумался, сможет ли Ралстоун когда-то прийти в себя, или его разум навечно остался там, под снегами лавины?

К сидящему на лошади капитану вышел рыжеволосый староста и поклонился. Капитан улыбнулся и мило начал с ним общаться о том, насколько же он доволен местным гостеприимством. При этом он открыл кошель и бросил старосте золотую монету. Тот, похоже, удивился, но поблагодарил капитана от лица всей деревни.

Они оба улыбались друг другу и казались искренними. Я подумал, что это непривычно. В Равангаре обычный деревенский староста должен был пресмыкаться перед настолько высоким чином. Тут же они общались открыто, даже шутили. В конце капитан предупредил старосту, что он лично видел тварь, похожую на дракона, в часе езды отсюда, и чтобы деревенские держались настороже. Потом они распрощались, и мы наконец тронулись.

Староста провожал нас взглядом, и в нем не было ненависти. Он не считал нас врагами, возможно, вообще был безразличен к нам и нашей судьбе.

Впереди раскинулись поля, на которых начали всходить маленькие колоски, выстроившиеся в ровные ряды. Я не знал, что это такое. Может, рожь? Дорога, по которой мы ехали, была разбита тысячами колес и копыт, грязь на ней подсохла и превратилась в пыль, которая поднималась от каждого шага. В воздухе висел запах свежевспаханной земли и дыма из труб далеких деревень. На других полях с десяток коней тянули плуги, а крестьяне, занятые починкой заборов и посевом, на мгновение выпрямляли спины, чтобы проводить нашу длинную колонну взглядами — кто с любопытством, кто со страхом. Я смотрел на этих людей, на их простые, понятные заботы о земле и будущем урожае, и чувствовал, какая пропасть лежит между их миром и моим. Их жизнь зависела от погоды и времен года. Моя — от прихоти капитана и бдительности вражеских солдат. Я вспомнил тысячи смертей на поле боя, ярость берсерков, реки крови, и меня передернуло. Зачем были нужны эти жертвы, этот ужас? Чтобы сменился тот, кому эти люди отдадут подати?

Я спросил отца:

— Ну как они тебе?

Тот замотал головой, не понимая, о ком я спрашиваю. Я же уточнил:

— Как тебе мои друзья?

Тот какое-то время помолчал, а затем ответил:

— Знаешь, мы с твоей мамой поселились так отдаленно не только из-за того, что нас разыскивали. Мне казалось, что тебя нужно оградить от ужасов нашего мира. От зависти, вранья, войны, голода… И что бы мы ни делали — жизнь все равно захлестнула нас, нашла нас в нашей хижине на краю мира. Возможно, мне следовало иначе учить тебя. Тренировать стойки, силу, выносливость, учить биться на мечах и пользоваться щитом, стрелять из лука, возможно, поведению в бою и тактике. Но какой родитель желает такого своим детям?.. Прости, Крас.

Я сжал его локоть и сказал:

— Не переживай, мы живы. Нужно бороться дальше.

Отец невесело улыбнулся и произнес:

— У тебя замечательные друзья. Эта банда способна на многое, жаль, что все стали рабами.

— Нужно помочь им.

— Кто бы нам помог, сын…

Солнце проделало уже больше половины пути по небу, и мы наконец вышли к реке. Возница споро хлестал лошадь, то и дело поглядывая на синее небо.

Река была широкая и достаточно спокойной. Я сразу понял, что она и есть Зеркальная — ее воды текли спокойно, медленно, неспешно. Я видел отражение противоположного берега в ней, как в зеркале.

Наш караван свернул налево, и мы продолжили путь вдоль реки.

То и дело на ней встречались рыбацкие лодчонки, стаи птиц срывались из кустов при нашем приближении. Навстречу нам попался конный разъезд, который, поравнявшись с нами, отдал честь капитану и проследовал дальше. На дороге начали появляться другие люди. Крестьянские телеги, стадо коров, следующее к реке вместе с престарелым пастухом, простые люди, с интересом рассматривающие наши кареты…

Так мы ехали довольно долго. Постепенно запах полей сменился другим — более резким, влажным. В нем смешались аромат речной воды, тины, дегтя и копченой рыбы. Стали слышны новые звуки: пронзительные крики речных птиц, далекий свист, скрип дерева. Проехав очередной лесок, я обомлел — за ним открылась не просто деревня, а небольшой портовый город. Весь берег был устлан деревянными и каменными подмостками, заставленными ящиками, бочками и перевернутыми лодками. Чуть дальше сгрудились десятки темных и высоких складов. Дома же в основном были каменные, приземистые, с узкими окнами. На берегу сновали сотни людей: суровые, обветренные речники в кожаных фартуках, юркие торговцы, громко зазывавшие покупателей, дети, игравшие среди сетей. Когда наш караван въехал в город, разговоры притихли. Люди с интересом, без особого страха, рассматривали солдат, золоченые кареты и нас, пленников. Для них это было лишь еще одно зрелище в череде портовых будней.

Но меня впечатлило не это — на реке, недалеко от берега, были пришвартованы три огромных корабля. Я никогда не видел ничего подобного. Они были похожи на плавучие крепости. Их мощные, темные корпуса высоко возвышались над водой, а переплетение бесчисленных канатов и веревок на мачтах напоминало гигантскую паутину, сплетенную для ловли ветра. Тут, на реке, они выглядели слишком большими и неповоротливыми. Почти как храмы, только плавающие. Их тёмные борта казались влажными даже на расстоянии — под серым небом, натянутым над рекой, как промасленная ткань. Света почти не было, только блеклое отражение серых туч дрожало в воде, разбиваясь на полосы от медленных волн.

У самого большого было три мачты — высокие, как вековые деревья, голые: паруса свёрнуты, снасти висят неподвижно. Остальные два были меньше, но всё равно выше любой лодки, что я когда-либо видел. У них было по две мачты, и их силуэты казались проще, строже — словно охранники у старшего. На всех трёх палубах кто-то двигался, медленно, неторопливо.

Флажки на верёвках дрожали от ветра, и сами корабли чуть покачивались — словно дышали. Я не знал, для чего они. Торговля? Перевозка солдат? Они явно использовались для выхода в море. Мама рассказывала мне про такие. Слишком спокойные, чтобы не быть опасными.

Рядом отец восторженно прошептал:

— Галеоны. Спустя годы они все так же прекрасны… В юности я ходил на таком же. «Морской змей» звался. Эх, были времена…

Я был полностью поглощен этими судами и не сразу понял, что наш караван свернул прямо к ним. На судах раздались свистки, и несколько лодок сорвалось в сторону берега нам навстречу.

Капитан спрыгнул с лошади и начал давать указания подбежавшему к нему офицеру. Маг, стоящий рядом с ними, сказал, что постарается ускорить погрузку.

Я уже мысленно представлял, как маг в воздухе начнет переносить над водой кричащих девиц прямо на палубы, но все оказалось иначе. Лодки прибыли, и матросы высыпали на берег. Маг приказал спустить понтоны, и тут же на воду начали сталкивать конструкции из бочек и дерева, напоминающих большие плоты. На каждом таком понтоне сидело по несколько матросов с веревками. Когда же несколько понтонов оказались на реке, маг начал читать какой-то текст из небольшой книги, направляя руку на воду. Я удивленно заметил, что беспорядочно плавающие деревянные опоры начали двигаться против движения волн и выстраиваться в цепь. Матросы бросились связывать их друг с другом, и через какое-то время образовался импровизированный плавучий мост, заканчивающийся у борта самого большого корабля.

По правде, я не был восхищен. Я ожидал настоящую магию. Что маг закует воду в лед, и мы взойдем по нему на корабли — что-то такое…

— Приречье, — сказал отец, глядя на дома. — Последний населенный пункт, который принадлежал Равангару. На том берегу уже земли Солверии.

По понтонам начали погрузку ящиков и прочего груза. Равангарская знать сгрудилась около карет и во все глаза наблюдала за процессом. Я заметил среди них Лиску, с интересом рассматривающую огромный корабль, не способный подойти к берегу. Цепочка солверийских солдат отделяла аристократов от нас, и я понимал, что с Лиской опять не получится поговорить.

Кроме понтонов, провиант и какие-то ящики начали грузить на лодки, которые заспешили на два других корабля. Командир распорядился, и связанных рабов начали отправлять на лодках на корабли поменьше.

Мы с отцом переглянулись и встали около Саара и Нута, все еще ожидающих своей очереди.

Говорить было не о чем. Нас ожидали дни пути. Я уже хотел распросить отца, далеко ли нам плыть, как заметил капитана Карвена, направляющегося к нам. Он подошел и пригласил нас с собой, махнув в сторону понтонов.

Я переглянулся с Нутом и кивнул ему, подбадривая.

Мы двинулись за капитаном, который повел нас прямо по плавучему мосту. Солдаты сзади начали подталкивать аристократов следом за нами. Я с удивлением понял, что больше никто из них не спорит и не жалуется. Кажется, большинство тяжело перенесло смерть короля и прочих. А может, они подумали, что знать умерла не случайно? Что стоит магу вызвать лавину? Не сложнее, чем выстроить понтоны в ряд… Или дракон так повлиял на них? Не знаю, но сегодня они были тише травы.

Мы добрались до массивного корпуса корабля и взобрались по веревочной лестнице. Палуба галеона встретила нас суетой и скрипом. Десятки матросов — босых, в широких штанах и свободных рубахах, с обветренными, татуированными лицами — сновали туда-сюда. Их движения были слаженными и быстрыми, каждый знал свое место. Они были частью этого корабля, его живой кровью. Некоторые из них с ловкостью карабкались по вантам на головокружительную высоту, готовя снасти к отплытию. Пахло смолой, водорослями и чем-то еще, незнакомым и терпким. Груз с понтонов лебедками поднимали наверх и тут же опускали в широко раскрытый люк посреди палубы, ведущий в трюм. Над всем этим возвышались шканцы, как объяснил мне потом отец, — приподнятая палуба на корме, где стояло огромное рулевое колесо.

Карвен попросил нас спуститься в нашу каюту, чтобы «не создавать толчею и не мешать матросам», хотя лично я подумал, что он просто боится, что мы спрыгнем в воду и будем таковы. История с двумя сбежавшими рабами явно беспокоила его.

Капитан отдал приказ двум солдатам, и они махнули нам в сторону шканцев, где в палубу врезалась крышка трапа — деревянная, с железными углами и ручкой, сейчас открытая.

Спускаясь по узкой лестнице, я чувствовал, как воздух меняется: от свежего — к тяжёлому, впитанному деревом и потом. Я оглянулся на свет, оставшийся наверху. Этот корабль уносил меня все дальше от дома, от лесов, где я вырос, от всего, что я знал. Впереди была только неизвестность и воля чужого короля. Страх смешивался с мрачной решимостью: я выживу. Ради отца, ради друзей, ради мести. Доски под ногами скрипели, а головы нужно было беречь — потолок был низкий, особенно для тех, кто не родился в брюхе этого гиганта.

На нижней палубе царила полутьма. Лишь редкие масляные фонари озаряли пространство. Между рядами канатов, мешков и бочек вел узкий проход, где можно было разойтись только боком. Иногда приходилось перешагивать через свёрнутые сети, снасти или чью-то ногу — какой-то моряк дремал на пустых ящиках.

Каюта для двоих — в кормовой части нижней палубы, в ряду других таких же выглядела тоскливо. Дверь — низкая, с задвижкой и крупными щелями. Внутри — две койки, сундук под нижней, гвоздь на стене для плаща да один фонарь, качающийся на цепочке.

Пахло теснотой, телом, тряпками и немного — смолой. Все указывало, что люди здесь не отдыхали, а выжидали, пока не представится возможность снова выйти наверх.

Солдат, следующий за нами, бросил:

— Вам разрешат подняться, когда мы отчалим, — и закрыл за нами дверь.

Делать было нечего. Отец молча рухнул на нижнюю койку, и его дыхание через какое-то время стало более глубоким. Похоже, он уснул. Я же не мог найти себе места. Я слышал приглушенные голоса за дверью. Часть из них была женскими. Я лежал и думал, что, возможно, Лиска сейчас в такой же крохотной каюте. Где-то прямо тут, за переборкой…

Глава 8 — Тихая вода

Я проснулся от ощущения легкой, ритмичной качки и скрипа дерева. Каюта была тесной, как шкаф, но сквозь щели в двери пробивался тусклый свет. На откидном столике, который я вчера впотьмах и не заметил, стояла еда. Рыбу принесли на простой деревянной дощечке. Запах шел теплый, пряный: тушеная в соли и травах, она была выложена целиком, только без головы. Рядом в деревянной миске, треснувшей сбоку, лежали разваренные корнеплоды, что-то среднее между морковью и репой. Вилок не было — только ложки и ножи. Хлеб, порезанный заранее, лежал в тряпичном свертке, чуть влажный от соли. В глиняных кружках — теплая вода с чабрецом.

Отец уже сидел на нижней койке и сверлил взглядом еду. Увидев, что я проснулся, он улыбнулся:

— Ну наконец-то.

Я спустился, и мы принялись за еду. Рыбу ели руками, разбирая мягкое, белое мясо по кускам и выкладывая мелкие кости обратно на дощечку. Было вкусно, по-простому, сытно.

Когда с едой было покончено, я спросил, долго ли я спал. Отец хмыкнул, ответив, что уже утро. Сказал, что солдат давно заглядывал и передал, что нам можно выйти на палубу.

Мы собрали остатки еды и вышли в коридор. Он был абсолютно пуст, ни солдат, ни других пассажиров видно не было. Отец показал на деревянное корыто, стоящее в проходе между каютами, где уже лежала грязная посуда. Избавившись от наших дощечек, мы поспешили наверх. Выбравшись на палубу, я на мгновение ослеп от ярчайшего солнечного света.

Когда глаза привыкли, я увидел, что все паруса наполнены ветром, и корабль уверенно идет по реке. Это было не просто судно, а целый плавучий мир. Огромные мачты, высокие, как башни, тихо скрипели под напором ветра, а туго натянутые паруса походили на крылья гигантской птицы, парящей над водой. Палуба была влажной, и в свежем речном воздухе смешивались запахи просмоленного дерева, водорослей и далеких полей. Ветер приятно холодил лицо. Жизнь на корабле кипела: матросы с ловкостью карабкались по вантам, без суеты делали свою работу, громкие команды и скрип снастей были почти музыкой по сравнению с городским шумом. Отец оглядывался по-хозяйски, его взгляд скользил по снастям и парусам — он явно чувствовал себя в своей стихии. По палубе неторопливо прохаживались несколько солверийских солдат в серых одеждах, при мечах и с длинными луками за спиной. Зачем им луки на корабле? Я подумал, что это, должно быть, напоминание для всех, кто попытается спрыгнуть в воду.

Вода блестела, отражая солнечный свет. Редкие тучи время от времени набрасывали тень на пейзажи по обе стороны реки. Берег был песчаный, дальше, за береговой линией, виднелись засеянные поля.

Перед нами, метрах в двухстах, плыл один из двух галеонов, что я видел вчера. Его паруса на солнце казались почти белыми, а корпус переливался от бликов на воде, из-за чего его очертания постоянно менялись, будто он был живым. Наверное, второй галеон плыл сзади, но из-за высоких шканцев я его не видел. На мостике стоял солдат и смотрел прямо на меня, словно предупреждая даже не думать туда забираться.

Корабль плавно покачивало, и это движение было даже приятным — убаюкивающим.

На палубе, кроме солдат и снующих матросов, стояло еще с десяток аристократов. Все они жались к бортам, чувствуя себя на корабле неуверенно. Я поискал глазами знакомые лица, но не увидел никого из своих. Где Веймар, Нут, Саар и Щеголь? Я знал, что нас должны были распределить по разным галеонам, но вместе ли они сейчас? Выпускают ли их на палубу, как нас, или держат в сыром трюме? Четверо молодых людей что-то увлеченно обсуждали, показывая пальцем на левый борт. Отец, похоже, расслышал часть их разговора, улыбнулся и шепнул мне:

— Они думают, что по левому борту Велорн.

— Велорн? — не понял я.

— Мертвое королевство. Нет, мы еще на Зеркальной реке. Видишь, — он показал пальцем влево, где за полосой песка показалась пашня, — никто бы не додумался сеять на восточном берегу Черной реки.

Я вгляделся и убедился, что отец прав. Кроме этого, я заметил там еще и людей. Это явно были крестьяне.

Я огляделся и заметил на носу корабля знакомое платье. Лиска стояла одна, облокотившись о перила. Впервые с момента нашей попытки побега из города у меня появился шанс с ней поговорить.

Отец проследил за моим взглядом и тихо спросил:

— Это она? Та, которая вам помогала?

— Да, — сказал я и, оставив отца, направился к носу.

Я подошел и присел рядом на большой ящик. Лиска смотрела на плывущий впереди корабль и дернулась от неожиданности. Увидев меня, она быстро оглянулась, убедившись, что рядом никого нет.

— Ну привет, Тень.

— Привет, Лиска. Я больше не использую это имя. Теперь я Крас.

— Сколько можно, парень. Прекращай придумывать…

— Это мое настоящее имя. Больше никаких других имен. Да и не я один такой. Думаешь, Щеголя мама так назвала?

Лиска прыснула в кулачок:

— Ну, зная его, не исключаю.

Она, кажется, немного расслабилась.

— Твое старое имя нравилось мне больше. Это какое-то простонародное. Знатной даме не пристало общаться с деревенскими. Еще подумают чего.

Она достала небольшой изящный веер и начала им обмахиваться. Я пытался понять, шутит она или говорит серьезно. Вдруг Лиска взглянула прямо мне в глаза, и ее взгляд стал холодным:

— Только ты не крестьянин. Говорят, ты родственник короля.

Ее слова звучали как обвинение. Я вспомнил, как уже оправдывался перед ней за вымышленное имя. Теперь история повторилась, но стала еще более запутанной.

— Кто тебе сказал? — промямлил я.

— Похоже, об этом знают все — капитан, другие аристократы. Почему-то только я ничего о тебе не знаю.

Я почувствовал, как горит лицо, и начал шепотом объяснять:

— Да я пару дней только как сам об этом узнал. И хорошего в моем родстве немного. Папа говорит, что король считает его личным врагом…

— Папа? Ты же говорил…

— Да, я тебе сейчас все расскажу…

И я принялся рассказывать ей все, что было с нами с момента расставания: про тюрьму, допросы, встречу с отцом. Потом, будто опомнившись, выпалил:

— Ты-то как? Мы про тебя ни слова им не сказали.

Лиска вдруг рассмеялась. Ее смех заставил какую-то пожилую женщину, стоявшую рядом с седеющим аристократом, обернуться в нашу сторону. Лиска прижала кулак к губам и заставила себя успокоиться.

— Я не отвечала на их вопросы, игнорировала угрозы и обещания вернуть меня домой. Они были уверены, что я дочь какого-то вельможи. Домой… Представляешь, если бы я сказала им, где мой дом? Они спрашивали, откуда у меня столько денег. Сама ли я наняла вас всех. Я не отвечала. Но в Эмбервуде я сдалась. Я сказала тому, кого зовут Капитан, что я просто воровка, которая переоделась в дорогое платье, чтобы сбежать из столицы.

— И что он? — заволновался я.

— Он хохотал. Долго. Он мне не поверил. Сказал, что это очень хорошая попытка, но он меня не отпустит. И если я буду строить из себя деревенщину, то попаду прямиком в число рабов. Знаешь, он выплюнул последнюю фразу со злостью. Я уверена, что ему выгоднее привезти королю Солверии кого-то важного, а не сироту с улиц Велграда…