Бесплатный фрагмент - Главные слова

Подумать

Иван и Липецева Яма

Город Липецы возник стихийно, сам собой. Вырос вокруг Ямы. Из её недр поднимались толстенные, толщиной в комбайн, кабели. «Кишки» — как их называли горожане.

Кишки тянулись вверх на холм и ныряли в здание Министерства по делам Ямы — циклопическое сооружение. Десять этажей, выстроенных из неизвестного материала, «прошлыми». Не дерево, не камень, не кирпич, не железо. Чёрное всё, без окон. Что там внутри делалось — никому неизвестно.

Говорят, министерские батюшки, которые там испокон веку днями и ночами служат и вроде как за всем этим добром следят, сами ни шиша не понимают. Чего под землёй творится, одному богу известно. И что происходит в бандурах внутри Министерства, в которые кишки уходят, — тоже. Но вот из бандур уже как-то электрический ток выходит и по проводам, обычным, тонким, в город идёт. И от него лампочка горит и электрообогреватель зимой греет. И ховер-кар, и коптер, и комбайн, и сеялка, и веяльный модуль заряжаются. А батюшки всё одно талдычат на проповедях: Божья воля, пути неисповедимы… И так со всеми загадками природы. Никакой конкретики.

Ивана такое не устраивало, пытливый ум не давал покоя, гнал, гнал на безумия. С крыльями он с крыши уже сигал. Печатный пресс изобретал. Из железок золото гнал. Результат один был: увечья. Страннее того, что он сам не угробился до преклонных тридцати пяти, только то, что его не сожгли на костре или на Пасху в жертву не принесли — в Яму не скинули. Хотя Иван и сам подумывал соорудить из коровьих кишок купол, наподобие большого зонта, и самолично на нём в Яму опуститься, чтоб поразведать, что да как.

Блажным был Иван, что уж тут. Наверное, поэтому рассказ пришлого странника в кабаке его в ту летнюю ночь так раззадорил. Мол, у вас в Липецах «Яма» ваша элекстрическая волшебная, а был я в степном селе Братконур, так там в небо, в самые облацы, струна идёт. Ну как струна — столб скорее. «Космический лифт», называется. Что такое «космический лифт» и что это значит — чёрт его разберёт, но внутри столба этого комната ездит туда-сюда, вверх-вниз. При столбе обслуга живёт и комнату эту запускает. За мзду, конечно. И обслугу братва охраняет. Хошь — плати и поезжай на небеса. Да только вот сверху никто так не вернулся. Наверх комната с человеком уезжает, а назад всегда пустая приходит. И никто её сверху, с небес, не вызывает.

Иван эту байку послушал, кружку с недопитой брагой на стол бухнул и кабак покинул. Пошёл он прямиком к Яме с твёрдым намерением найти кишку потоньше, обнять её и съехать вниз. Узнать, насколько пути неисповедимы. Правда, забыл расплатиться.

Неинтересная часть истории, что за ним погнались, причём с топором. Вернее, погнался — сын хозяина кабака, который и сам был сильно навеселе. Ивана он нашёл быстро, потому как тот орал благим матом на все Липецы, что нашёл кишку, идёт по кишке, сейчас вниз по кишке покатится и, что там «прошлые» внизу наворотили, узнает.

Началась вялая драка. Сын хозяина кабака, богатырского сложения мужик, хотел прикончить Ивана и беспорядочно размахивал топором. Иван же после истории с печатным прессом, который трижды чуть его не зажевал, стал очень вёртким. От топора он легко уворачивался и продолжал продвигаться вдоль кишки в сторону Ямы. Закончилось всё тем, что топор, сначала рубивший только воздух, вошёл в одну из кишок по самый обух.

Из массивного чёрного провода ударил сноп искр. Хозяина топора откинуло на несколько метров назад. Дымясь и размахивая руками, он убежал в темноту. Темноту… Свет в Липецах погас, впервые за… всегда. Тут же со стороны Ямы донёсся странный звук.

Звук такой, какого Иван в жизни не слышал. Вот если бы комбайн мог орать на манер «У-ааааа, У-ааааа» — то такой был бы звук. И Иван пошёл на этот звук. И как только он миновал проулок Ленина и свернул на тупик Интернациональный, увидел Яму. Над ней горело красное неверное зарево. Как будто закат, но не закат. Как будто у заката с похмела голова болела, и он не мог решить гореть или не гореть.

А потом началась окончательная дичь. Иван, когда эту историю рассказывал, на брагу валил и на стресс, после инцидента с топором.

Из ямы выскочил железный шар с щупальцами. Как осьминог из книжиц. И полетел по воздуху, как по воде поплыл. И помчался он прямо на Ивана. Тот дал дёру, бежал, спотыкался, падал, вставал, петлял по закоулкам, а осьминог не отставал.

Иван бежит, а шар за ним, щупальца в пучок сзади собрал и летит по воздуху. Гудит только и огоньками мигает. Иван влево и шар влево, Иван вправо и шар вправо. Даром, что блажной, Иван понял, дело плохо и надо резко менять стратегию: бухнулся в канаву и затих. А осьминог над ним прогудел и в проулках исчез.

Пытливый ум Ивана и тут не подвёл, свёл воедино удар топором и куда чудище из Ямы полетело. Направления совпадали. Иван помчался к месту потасовки и что же увидел?

Осьминог щупальцами в землю упёрся, а одним свободным — свет яркий на кишку направил. Иван чуть не ослеп от этого света. Искры полетели, затрещало что-то, вспыхнуло. А когда осьминог закончил, свет в Липецах снова загорелся. Осьминог снова взлетел над землёй, щупальца подобрал и был таков — двинул в сторону Ямы. Иван за ним было побежал да отстал. Верно, улетел осьминог туда, откуда взялся.

Иван после этого совсем плох стал. Подговаривал честных жителей Липец увечья кишкам наносить, хотел летающего осьминога из Ямы выманить и сетью изловить. Да только дураков в Липецах нет. Министерские батюшки сказали, что от лукавого сии затеи, значит, так и есть.

Где-то с месяц сидел Иван на краю Ямы и семечки грыз, шкурки вниз кидал. А потом собрал вещички и в путь-дорогу отправился. На прощанье в кабак зашёл, браги хряпнул, сказал, пойдёт в село Братконур, на столб смотреть. Больше мы его не видели.

Мир одинаковых людей

Поистине, моя история совершенно удивительна. Родился в одном конце света, заканчиваю дни — совершенно в другом. А закончу я их уже совсем скоро. Хорошо, хотя бы, что я успел научиться писать и читать, освоить кое-какую технику — печатные машины, например. Теперь я смогу поведать главную мудрость, что мне открылась. Всё это, конечно, глупо и странно, ведь те, кому эта мудрость предназначена, ни за что не прочтут того, что я напишу.

Я представляю, как Мукку и Баро из поселка Копувон сидят рядом на корточках у одной из хижин, обняв копья, упертые древками в землю, и внимательно изучают мои листки, передают их друг другу. Они удивленно хмыкают, чешут ни разу не мытые макушки под цветастыми шортами. Дойдя, наконец, до последнего листка, они разевают от удивления рты, и бросаются к шаману, размахивая на бегу котеками. Захлебываясь и перебивая друг друга, рассказывают старому хрычу, что только что узнали таакоое…

Смех, да и только. Я люблю посмеяться. У нас в племени вообще ценят хорошую шутку. Белые тоже любят посмеяться. Профессор Джэксон вот часто шутил и много смеялся. Потому я, наверное, и согласился поехать с ним, хотя и навлек на себя проклятия, всех, кого только знал. Но об этом я не жалею, да простят меня предки. Было понятно, что профессор станет заставлять много учиться, но с ним это совсем несложно. Не сложнее, чем гоняться с луком за дичью или дурнями из соседних деревень. Взамен я получу столько знаний, сколько все жители острова вместе взятые не будут иметь никогда. Джэксон хотел, чтобы потом я вернулся и начал «нести просвещение». Так он говорил. Но, похоже, не судьба. Это тоже он так говорил. Мы много ездили и показывали себя толпам людей, которые рассаживались перед нами на стульях и постоянно что-то записывали. Назывались эти сборища публичными лекциями. Благодаря им мы могли путешествовать, и это было самым главным.

Джэксон говорил мне: «Понимаешь, Кмерель, я, как антрополог, уверен только в одном: человек может стать лучше. И всё человечество должно увериться в этом. И ты мне в этом поможешь. Ты, будешь моим доказательством и наглядным примером. Ты — мой козырь в рукаве.

Я буду говорить: вот перед вами молодой человек, который еще несколько лет назад из одежды признавал только кусок сушеной тыквы, надетой на пенис, а сейчас уже говорит и читает по-английски, активно знакомится с мировыми шедеврами искусства, путешествует по культурным столицам мира, черпает из колодца знаний двумя ладонями!»

Бог знает, что он болтал, я понимал немногое, но запоминал каждое слово: «Они увидят тебя, Кмерель, и устыдятся, что до сих пор столь невежественны, что ведут войны, грабят и обманывают друг друга, подобно дикарям. А ты, друг мой, будешь расти, расти над собой. Станешь личностью! С большой буквы! Ты на своем примере покажешь, что человеческий потенциал не имеет границ, что каждый, абсолютно каждый, может достичь любых высот, может становиться лучше день ото дня. Они увидят человека, который вырос в племени людоедов на Борнео, а теперь готовится начать осваивать университетскую программу». Все это он повторял и на лекциях. Джэксон говорил, что я уникален, впитываю всё как губка, и что у меня фотографическая память. Поэтому я и помню всё, что он говорил, и поэтому так легко всему учусь. По той же причине на лекциях я говорил всё больше и больше. Чем больше говорил, тем больше меня спрашивали. Спрашивали о разном, но всегда — почему мы едим людей. Я долго боялся отвечать, потому что дома мы держали подобные истории при себе: за такое могли убить люди из долины. Но однажды я подумал: «Я далеко от дома. Это же Франция, Париж. Я здесь затем, чтобы поведать про моё племя. Поведать про Яли». Подумал, и сказал просто, как есть:

— Люди вкусные. Надо было видеть этих перепуганных людишек и их страх. Будто я накинусь на них прямо там и откушу от каждого по куску. Я заметил, как Джексон побледнел, и начал вытирать тряпочкой пот со лба.

Нельзя их так пугать.

— Не бойтесь, сегодня я уже позавтракал, — повторил я шутку профессора.

Тишина, а потом смех. И безобидные вопросы.

— Как вы делаете эти штуки на пенис?

— Это называется котека. Их очень сложно делать. К растущей тыкве привязывают груз, притягивают её веревками, чтобы получить правильную форму. Потом тыкву снимают и сушат.

— Чем больше котека, тем выше социальный статус? — Нет, короткие для охоты и работы. Длинные для обрядов. Еще в них можно что-нибудь носить…

— А женщины в чем ходят?

— Они делают что-то похожее на ваши юбки, только из растений, листьев, лиан.

— У вас в племени красивые женщины?

— Всякие… Есть даже без передних зубов. Самым красивым выбивают передние зубы, так они становятся еще красивее.

— Почему на слайдах, которые мы видели вначале лекции были люди с шортами на голове?

— Это смешно. Миссионеры нам приносили в дар цветную одежду. Но мыла у нас нет. Если долго носить одежду и не стирать, краска начинает портить кожу, разъедать. А на голове — ничего, можно носить.

Ну и так далее. Про то, как и зачем есть людей, в тот раз больше не спрашивали. Как будто это вдруг всем стало не интересно. То был первый мой длинный разговор на лекции. Из-за него мы задержались во Франции. Людям захотелось увидеть меня. Профессор Джэксон был доволен. Лекций стало больше, и людей на них ходило больше.

Я много читал. Узнавал много нового. Профессор таскал меня по музеям, театрам, кино. Он называл это «знакомство с европейской культурой». А еще я смотрел на людей и удивлялся, какие разные они.

Дома все одинаковые — тощие, с красивой угольно черной кожей, черными глазами. Любят цеплять на себя бусы из ракушек, охотиться, есть, плодиться. У всех прекрасные ягодицы, вкусные и сочные, особенно если как следует их поварить. Языки такие нежные, что есть их можно прямо сразу, а ступни такие чудесные, что всякий несет их в свою хижину, чтоб похвастаться перед своими и угостить их. Здесь же, во Франции — думал я тогда — все такие разные. Есть и такие, как мы. Есть коричневые, как местное лакомство — шоколад, есть и желтые и белые. Одни большие, рыхлые и мягкие, все заросшие жиром, другие длинные и худые, некоторые сплошь покрыты мясом, есть и маленькие и средние, совсем без волос и лохматые, молодые и старые. Как профессор Джексон.

Такое разнообразие.

Во Франции мы пробыли довольно долго, но поесть нормально удалось только один раз. Я убежал ночью из отеля, где мы жили, прихватив из кухни нож побольше. Добрался до темного парка и отыскал там спящего под мостом темнокожего старика. Он был тощий и жесткий. Такой же, как староста из деревни Сохопма, которого мы убили и съели за то, что он зачем-то забрел на нашу землю. У этого старика съесть получилось только уши, язык, щеки, ну, в общем то, что не надо было варить или тушить и посыпать приправами. Остальное пришлось бросить. Не тащить же с собой в отель. Я смыл с себя кровь в холодной речушке, протекавшей там, и так же незаметно вернулся к себе в номер. На следующий день, рано утром, мы уехали в Брюссель. Поэтому я не волновался, что со мной поступят так же, как поступили бы дома люди из долины, узнай они, что я съел человека. Впрочем, дома я бы сделал то же, что и все: рассказал, что нашел его уже мертвым, что он, наверное, упал со скалы. Примерно так поступил бы и сейчас.

В Брюсселе на лекциях все уже были наслышаны обо мне и задавали вопросы посложнее:

— Как вы познакомились с профессором Джексоном?

— Он учил читать и писать в школе в долине. Все, кто жил в горах, но хотел учиться, могли ходить к нему. Я хотел.

— Почему вы уехали?

— Я хотел учиться. Хотел узнать, какие еще бывают люди.

— Вы ходите в музеи, что вам там нравится?

— Картины. Я очень люблю картины Рубенса. Они прекрасны.

И то правда. Что может быть прекраснее таких пухлых, рыхлых, сочных женщин и мужчин? Я таких раньше никогда не видел. И не ел. Жаль, что белых нельзя есть. Профессор говорил, белые думают, мы не едим их, потому что их миссионеры принесли нам своего Христа. Глупцы. Просто белый — цвет смерти, вот и всё. В последнее время, чем больше я узнаю, тем больше думаю, что мы, Яли, такие же глупцы — почти всё, во что мы верим, и неприкосновенность белых, в том числе, — это одни только предрассудки. Недостаток просвещения.

Машины белых — вот в чем сила, а не в плясках вокруг костров. Я думаю, что именно благодаря своим машинам, белые смогли узнать, что я продолжаю есть человечину. Но я хитрый, мы успели объездить много городов, прежде чем они догадались. Чем больше мы ездили, тем больше со мной говорили на лекциях. Профессор Джексон гордился мной. Голова его осталась такой же седой, но глаза стали как у юноши. Он радовался моим успехам в математике, географии, в изучении языка, истории искусств. Он говорил, что я за несколько месяцев усвоил то, на что должны были уйти несколько лет. «Это дар божий!» — повторял он. «Не зря я всегда первым делом ел мозги» — думал я. В Амстердаме меня спросили, как мне удается так легко всему учиться. Мне очень хотелось ответить прямо, но я не хотел расстраивать профессора, тогда я повторил его слова.

— Это дар божий!

Вообще врать белым было легко — почему-то они верили всему, что я говорил. Может, они думали, что я слишком примитивный, чтобы врать?

Однажды вечером, когда закончилась последняя лекция в Гамбурге, ко мне подошла высокая женщина с кожей цвета меди и распущенными длинными волосами и попросила показать ей мою котеку — наверняка я захватил её с собой с Борнео. Я, конечно, с собой её не брал — профессор Джексон еще там выдал мне нормальные брюки. Но женщине была нужна не вытянутая сушеная тыква, а то, что в неё вставляется — это я сразу понял. Поэтому сказал, что котека у меня в номере, и я могу принести её и показать. Пусть только ночью придет к моему отелю.

И она пришла. Я нес с собой сумку в которой лежал большой кухонный нож, ей же сказал, что это котека, но профессор будет злиться, если узнает, что я просто так, не на лекции, согласился её показать. Пусть отведет меня в свой дом, там я всё покажу. И кто бы мог подумать? Она отвела. Мы были вместе как мужчина и женщина, а потом я с большим аппетитом и удовольствием её съел. К тому времени я уже разобрался, как готовить на кухне в кастрюлях, а не на углях или на огне костра.

Так что съесть удалось не только то, что съедают сразу же у только что убитой женщины, а всё, что я пожелал. И вот, что странно, она была такой же, как все женщины, которых я съел дома, хотя отличалась от них как птица от жабы. Через несколько часов мы с профессором уже вылетели из Гамбурга на самолете.

Удивительная машина. Летит прямо по небу да так быстро, что если белые всё прознают и захотят меня убить — им придется долго за мной гнаться. Только если они не сядут в свой собственный самолет. Но, пусть я и оставил недоеденную женщину у неё дома, и через пару дней кто-то её найдет, меня никто не видел, и я смыл с себя всю кровь, прежде, чем вернуться в номер отеля. Так что можно не волноваться. Жаль только, что никак нельзя захватить с собой её череп. Дома у меня чудесная коллекция. Как и положено, я храню черепа в красивых глиняных горшках. Этот я бы держал на самом видном месте. После Гамбурга мы отправились в Копенгаген, потом в Берлин, потом в Прагу, Варшаву, Вену и много еще куда. Я съел трех мужчин и трех женщин.

Они были разные: и толстые и худые, и высокие и низкие, с разными оттенками кожи, с разными волосами и глазами. Один — желтый как перезрелый банан, с узкими, словно щели, глазами. Другая настолько большая и мясистая, что ею можно было бы накормить половину моей деревни. Третий — даже чернее меня, настолько черный, что кожа отливала зеленым. Тогда я даже волновался, что он окажется ядовитым. Глупец… Сейчас я уже немного изучил биологию. Ядовитых людей не бывает. Да и вообще люди одинаковые. Мы живем в мире одинаковых людей.

Я говорю это вам, Мукку и Баро из поселка Копувон, вам, кто никогда не прочтет эти страницы, и не узнает того, что узнал я. Вот она эта мудрость: вы можете обойти весь свет, и вы узнаете только одно: все люди одинаковые, в желудке у вас окажется то же мясо, неважно, где вы поймали его и съели — у себя на Борнео или в Лондоне. И неважно, что там это мясо про себя думает и говорит. И вот еще что.

Даже если вы съедите белого — на вас не падет проклятие, и вы не умрете тут же страшной смертью. Потому что нет никаких проклятий, это сказки для дураков. Доказательство тому — я сам. Я не просто съел белого. Я съел самого белого из белых — у него даже волосы были белые. Кожа была не розоватой, как у тех, кого мы считали белыми, а совсем белой. Белой, как мякоть кокоса. Это называется — альбинос. И после этого со мной не случилось вообще ничего. Я не покрылся язвами, в меня не ударила молния с неба, я не начал гнить заживо — и ничего такого.

И вот, что я хочу вам сказать, Мукку и Баро. Этот альбинос оказался таким же, каким был бы любой, кого вы поймали в лесу позади ваших хижин. Даже профессор Джексон, такой образованный и просвещенный человек, ничем не отличается от остальных. Только что я доел его мозги, чтобы ко мне перешел его ум, и я сумел как следует всё рассказать. Они совершенно такие же, как у всех остальных.

Мне очень жаль его. Он хотел сделать мир лучше, и я должен был ему помочь. Но как можно сделать лучше людей, закапывающих в землю отличное мясо, которое можно съесть? Ну и я, кажется, не очень справился. Думаю, если бы я учился еще хотя бы пять лет, я бы стал не глупее профессора. Но, если я ем людей, значит, я всё равно остался дикарем, и всё, во что верил профессор — полная чушь.
Именно это его и убило. Не я. Вот как все случилось: зазвонил телефон, профессор Джексон ответил, ему что-то сказали, он охнул, схватился за грудь, сказал: «Как же так? Все напрасно…». А потом задышал чаще, чем обычно и умер.

Тот, кто вырос в лесах Борнео, обладает слухом не хуже, чем у диких зверей, так что я, хотя и был в соседней комнате, всё слышал. Тем более, что профессор разговаривал по громкой связи. — Профессор Джэксон? — сказала телефонная трубка. — Да, слушаю вас.

— Вас беспокоят из Скотланд Ярда. Я детектив Стивенс. Вы в опасности. У нас есть веские доказательства, что ваш подопечный — убийца и каннибал. Если он рядом с вами — немедленно уходите. Наши оперативники уже в пути.

Думаю, если бы мы путешествовали по одной стране, меня изловили бы гораздо раньше. Но белые живут в разных странах, и мало о чем сообщают друг другу. Это дало мне довольно много времени. Я хотел узнать больше, и я узнал, но теперь пришла пора и мне умереть. Жаль только, что меня не съедят, а закопают в землю, как это принято у белых. Я бы хотел написать больше. Например, рассказать про телевидение и кулинарные шоу, но моё время вышло. Я уже вижу в окно, как в отель забегают белые. Их много, они со своим проклятым оружием. Просто так убивать они меня не станут, а захотят сначала надолго посадить в клетку. Но у меня есть кухонные ножи, и я сделаю так, чтобы мен

2016

Доктор

Если бы у Стаса спросили, зачем он это делает, он бы не нашёл, что ответить. Раньше знал, сейчас забыл. Все всё забыли. Очередное потерянное поколение. Отобрали смартфон, отключили электричество — и будьте любезны: кругом одни дикари. Никаких мировых войн не понадобилось, атомных бомб. Сами разобрались. И всего за пятьдесят лет каких-то. Хотя эпидемию отметать тоже нельзя, всё-таки с неё всё началось.

Стас дичать не собирался, он давно понял, что нужна цель, чтоб не оскотиниться. Сейчас до ближайшей цели, посёлка Хлебного, было где-то два дня хода. Он уже дважды переночевал в пустоши под открытым небом. Слышал, как воют волки где-то вдалеке или, может, одичавшие собаки — Стас не знал.

Так же, как не знал, что делать. Сначала разводил костёр из высохшей травы и веток, чтоб согреться, тут же тушил его, чтоб не привлекать внимание. Потом трясущимися руками разжигал, чтоб огнём отпугнуть, в случае чего, хищников. В итоге ни волки, ни собаки так и не появились. Кажется, он так нормально и не заснул за двое суток: слишком страшно было. Теперь брёл вдоль жёлтой асфальтовой дороги на автопилоте.

Мир вообще весь пожелтел из-за того, что погрузился в песок. Он покрывал самого Стаса, дорогу под ногами, повис в воздухе, закрывая небо, забил глаза, пробрался под повязку на лице и залепил высохший рот. Дополнительным весом лёг на рюкзак с драгоценным грузом. Иногда Стасу казалось, что он и в рюкзаке несёт песок. Принесёт его в очередной город, или деревню, или хутор и раздаст всем желающим. Хотелось смалодушничать, скинуть рюкзак, расстегнуть молнию и убедиться, что всё в порядке. Тогда он снимал с пояса флягу и делал крошечный глоток воды: боролся с накатывающим бредом.

Стас шёл, погрузившись в размышления.

В свои первые походы он держался по-другому. Был настороже, прислушивался. Даже носил с собой оружие. После первой стычки с бандосами понял, что находится не в боевике про выживальщиков. Пистолет у него отобрали, пересчитали рёбра, подбили глаз и уже хотели стянуть ботинки, а потом пристрелить, но увидели, что в рюкзаке. В потоке матюков Стас услышал: «Ёб, гля… да это Доктор. Сглазит же, пацаны, проклянёт». Так, его отпустили, отобрали только пистолет. Зато кто-то сунул ему помятую пластиковую бутылку, в которой плескалось воды на три пальца. «Не держи зла, Доктор. Не мы такие, жизнь такая… сам знаешь».

Никакой он не Безумный Макс. Блаженный, сирый и убогий. Странник, новый странник — вот, кто он такой. Это его оружие, а не пистолет.

Мешало думать назойливое трещание. Становилось громче и громче. Стас, измученный дорогой и бессонными ночами, не замечал его и пришёл в себя, только когда рядом с ним в облаке поднятой пыли затормозил автомобиль. Нива, самая настоящая Нива! Машину Стас не видел уже лет пятнадцать, потому что весь бензин давно закончился. А тут нате вам, посреди пустоши… Гнилая насквозь, цвета не разобрать, стекло только лобовое уцелело, дверей нет, глушитель если и есть, то дырявый насквозь, но Нива едет!

— Здарова, дядь! — водитель, ловко перескочив через пассажирское сидение, выскользнул наружу.

«Ну и харя», — подумал Стас.

— Приветствую! — сказал он в слух, опустив повязку с лица.

Собеседник широко улыбался, показывая чёрный довольный рот, украшенный несколькими кривыми зубами. Мужик словно был сделан из одного материала со своей Нивой — из гнилых дырявых тряпок. Сам тощий, глазки на жёлтой, запылённое морде — хитрые, крысиные. А вот из-за пояса торчит рукоятка пистолета.

— Ну чё, дядь, куда путь держишь?

— В Хлебный иду.

— Ого-о, — протянул водила, упёр руки в бока и захохотал. — Это тебе долго пёхать-то, дядь! Как бы не помереть!

— Да, ничего. Не впервой.

— Не впервой… — водитель перестал улыбаться и мгновенно потемнел. — Я знаешь, кто? Я Король дороги! Слыхал про такого?

— Не слыхал. Увы. А я Станислав Петрович, рад знакомству.

Стас протянул руку, чтобы поздороваться, но Король Дороги вместо ответного жеста положил ладонь на пистолет.

— Так и быть, Станислав Петрович, — сказал он, снова повеселев, — Я как раз туда еду. Подвезу, садись.

Стас мысленно выругался, но делать было нечего — полез в Ниву. Сел, рюкзак поставил на колени. Король дороги запрыгнул на своё место, завёл мотор и прокричал:

— Кидай рюкзак назад! Не ссы! Не уведут!

— Ничего, я так.

Король дороги сказал что-то нечленораздельное и утопил газ. Развалина-Нива неожиданно резво рванула вперёд, мотор при этом заревел так, что Стас почувствовал, как глохнет.

— Ну чё, Станислав Петрович, — орал водитель, — хера ты там забыл в этом Хлебном?

— К тётке еду, — проорал в ответ Стас проверенную уже брехню. Про тётку почему-то никто никогда не хотел говорить, и разговор о цели путешествия заканчивался.

— К тётке? Ясно…

Немного помолчали.

— Как тебе, дядь, моя ласточка? Зверь машина?

— Отличный автомобиль! — подхалимничал Стас. Он уже понял: мужик его хочет в лучшем случае ограбить, но почему-то думал, что это поможет.

— Да-а. А я тебя, Станислав Петрович, второй день пасу. Любишь ты костры в степи жечь, дядя!

Стас молчал и смотрел вперёд, сжимал рюкзак. Думал, может выпрыгнуть из машины, да что толку? Куда тут бежать… особенно, если ноги переломаешь. Король дороги говорил что-то ещё, начинал смеяться, потом резко замолкал, потом опять что-то болтал. В какой-то момент в правой руке у него появился самодельный нож с рукояткой в синей изоленте. Одной рукой он вальяжно крутил баранку, а другой, свободной, поигрывал ножом.

— Короче, дядь! Проезд платный! Бензин трудновато достать в последнее время! Ах-аха! Ну ты понял, Станислав Петрович, да?

— Так у меня и брать-то нече…

Стас недоговорил, потому что Нива резко затормозила и его лоб столкнулся с панелью. Глаза тут же чем-то залило, в голове загудело. Король дороги выключил зажигание, вышел из машины и, подбрасывая нож, подошёл к пассажиру. Потом схватил Стаса за шиворот и выкинул наружу.

— Рюкзак давай, мудозвон! — заорал он и схватился за сумку.

Стас даже не понимал, что намотал лямки на руки и всё это время крепко держит рюкзак. Он, собственно, уже ничего не видел из-за крови из разбитого лба и ничего не чувствовал. Когда бандит метелил его ногами, он ушёл в себя. Вспоминал, как впервые пробирался в темноте в бункере. Как чуть не задохнулся от вони. Потом нашёл противогаз и фонарь. Искал медблок. Как орал от ужаса, увидев высохшие тела, убегал. Возвращался. Опять убегал и даже уходил на несколько километров, но снова возвращался. И так, пока не добрался до медблока. Два дня он вскрывал дверь. Но всё же вскрыл. И шкафчики с вакциной нашёл.

Каждый раз он возвращался в бункер и испытывал тот же ужас. Так и не привык к виду трупов. Один раз стошнило прямо в противогаз, пришлось искать новый. Но каждый раз он набивал рюкзак ампулами, брал несколько пистолетов для инъекций и вытаскивал всё наружу. Потом сидел до темноты у входа в бункер. Смотрел в небо, ждал, когда появятся звёзды.

И сейчас они появились. Стас поднимается, садится. Размазывает кровь по лицу, трёт глаза, вроде становится получше. Кажется, Король дороги приложил его по голове. Всё перепуталось.

Вот — Стас впервые несёт вакцину из бункера в ближайшую деревню, предлагает её людям, вышедшим ему на встречу с кольями и вилами. Они гонят его, говорят, нет никакой болезни, вакцину не берут. Говорят, всех уколами потравили и так, сволочи. Говорят, что он колдун. Потом в толпе кто-то гудит: «Да заткнитесь вы, суки! Хворь уже и траву, и деревья, и скотину, и людей поела! Подохнем все не сегодня-завтра! Чего вам ещё-то? Хуже не будет!» Стас открывает рюкзак, достаёт инъектор, ампулы. Показывает, как пользоваться. Объясняет про эпидемию. Кто-то уходит, кто-то кивает и забирает вакцину. Кто-то прямо там, на улице прикладывает пистолет-инъектор к тощему грязному плечу и делает укол.

Потом Стаса заводят в один из домов, кормят — серым концентратом из гуманитарки, поят — серой водой, в общем, отдают всё самое ценное. Спрашивают, кто он такой, а он не знает, как ответить — Станислав Петрович что ли? Смотрит в пол и говорит:

— Доктор.

А вот сейчас над Стасом пляшет изломанная фигура, кукла в руках пьяного кукловода — беснуется Король дороги и верещит бабьим голосом:

— А-а! Это чё!? Ты чё, сука — Доктор? Колдун бля! Аааа!! За что? За что мне? Хер ты здесь вообще забыл, мудила? Теперь пять лет неудач-болячек. Тьфу-тьфу, сглаз уйди, сглаз уйди!

Нет, это не сейчас, это раньше было, недавно. Это — а потом Нива заревела, как будто земля раскололась, и стал слышен гул её недр. Король дороги, обделавшийся от страха из-за того, что обидел Доктора и навлёк на себя пять лет неудач, надавил на газ и умчался в закат. Наверное, клянчить какой-нибудь амулет для защиты у ближайшей бабки.

— Дикари, блядь… Чтоб вы сдохли все… — рычал себе под нос Стас, вставая на четвереньки.

В темноте он долго ползал на корячках и бережно складывал уцелевшие ампулы назад в рюкзак. Половина побилась, но половина всё же уцелела.

Ну ничего, по крайней мере, Король дороги вёз Стаса в нужную сторону. Посёлок Хлебный приблизился. И, вероятно, слухи о том, что Доктор идёт, долетят туда уже очень скоро. Бабки любят трепаться.

Его будут ждать. Может, напоят и накормят, может, прогонят, может, убьют, может, попросят ещё вакцины, может, спросят, кому молиться, чтоб хворь ушла и чтоб земля опять начала родить, может, попросят благословить. Может, помощь предложат? Вряд ли: ни разу не предлагали. Боятся. Кто знает, кто знает…

Уверенным можно быть только в одном: Доктор идёт.

Стандартный пакет

Ирина, несмотря на юный возраст, была довольно толковой сотрудницей HR-отдела. Она сразу поняла, что эта новенькая Мария полностью блажная: хватило пары минут разговора в её кабинете во время трудоустройства.

— То есть как, не будете подписывать согласие на обработку персональных данных? — спрашивала Ирина, — это стандартный пакет документов…

— Я знаю, что это стандартный пакет, но подписывать не буду. Нет закона, который обязывает меня это делать, — отвечала Мария спокойным и раздражающим всех тоном.

— Но как я вас тогда оформлю? Вы не сможете у нас работать… Это стандартный пакет документов.

— Я знаю, что это стандартный пакет документов. Ваш директор сказал, что я принята на работу, значит, смогу.

— И как это вы не зарегистрированы в Челометре-ру. У вас что, вообще нет рейтинга? Первый раз такое вижу… А как вас, не знаю, в клуб пускают?

— Нет такого закона, по которому я не могу заходить, куда хочу…

Ну и так далее.

Разговор шёл по кругу. Он касался банковского счета, куда требовалось переводить зарплату, вернее, его отсутствия: Мария потребовала зарплату наличкой; касался, трудового стажа, который был зафиксирован в маленькой бумажной книжечке, а не на сайте Трудоголик; касался информации об образовании, которую требовалось почерпнуть из других бумажных книжечек; касался информации о праве на вождение магнескутера и истории нарушений, которые вместо таблички в сети, представляли из себя толстенную пачку листов из Департамента транспорта, один месяц — один лист, за семь лет.

Стандартный пакет документов оказался настоящим пакетов документов, а не резюме со ссылками, как у всех нормальных людей. Поняв, что все вопросы разобьются об «я знаю» и «нет такого закона», Ирина решила попробовать другую тактику. Мало того, что она чуть ли не единственная в компании, кто вынужден таскаться в офис, а не работать удаленно, так еще разбирайся с какой-то сумасшедшей. Оно ей надо?

— Хорошо, я переговорю с руководством, — сказала она.

Мария поблагодарила и удалилась из её кабинета.

Ирина достала мобилу, и, поправив причёску, сделала селфи. Состроила недовольную мордашку, накинула фильтр «Violet Vegas», добавила маску с красными рожками, подрисовала злые красные анимешные полоски на щёчках, набрала текст для подписи: «я такой челавек што могу конеш счем угодно разобратся но народ камон бывают токие люди ну прост пиздец!!!!». Автоисправление выдало: «Я такой человек, что могу, конечно, с чем угодно разобраться. Но народ, камон, бывают такие люди, что просто уму непостижимо!». Ирина исправило дебильное «уму непостижимо» обратно на «пиздец», нажала «выложить пост» и стала ждать.

Через пару бесполезных лойсов, прилетело сердечко от ⚡Vαle_ℝℽ⚡, потом забренчал звонок по видео.

— Здравствуйте, Ирина! Новая сотрудница ещё у вас? — с Экрана смотрел строгий мужчина лет сорока, в костюме при галстуке.

— Здравствуйте, Валерий Николаевич. Нет, уже пообщались, Мария ушла, в офисе только я.

— Фу-х… — мужчина ослабил галстук, расплылся в шкодливой улыбке и сразу помолодел лет на десять, — я тоже один, детка, расслабляйся. Ну чё там, всё плохо?

— Валерчик, ну это пипе-ец просто. Шиза на всю башку…

— Да я знаю, Ириш. Но надо её устроить. Дядя Серёжа попросил… Сергей Иванович, то есть.

— Нн-у, понятно. Она ему кто?

— Дочь вроде… Или племянница. Да какая разница? Сказали, надо взять девочку. Значит, будем брать…

— Ну правильно! Ты знаешь, сколько мне с бумажками её копаться? До вечера, блин! Надо брать… Неужели нормального нельзя найти кого-то?

Ирина надулась и замолчала.

— Ну ла-адно. Я компенсирую, — сказал Валерчик, — а вечером заскочу за тобой, идёт? Сходим, куда-нибудь, выпьем, потанцуем?

— Посмотрим…

Ещё немного поворковав с Валерчиком, Ирина отошла в дамскую комнату, а, вернувшись в кабинет, увидела болтающийся за окном дрон-доставщик. Та-ак, что там? Цветы… Красивые — ничего, пахнут. И роллы её любимые. И конфеты тоже любимые. Сволочь, Валерий Николаевич, знает, как даму окучить.

Ирина сделала селфи с цветами и принялась писать текст поста. Нужно и поблагодарить, и чтоб девочки позавидовали, и чтоб не зазнался, и чтоб жена не спалила… После пары неудачных попыток открыла поисковик и вбила в строку: «цитата как мущина должен зоботится о девушки».

***

Солнцеслава шла с утренней медитации и улыбалась, разум её был чист и свободен.

Вся прошлая жизнь представлялась ей каким-то абсурдным идиотским сном. Последняя попытка родственников наставить её на путь истинный — оказалась апогеем этого идиотства. Дядюшка устроил её к себе в компанию на работу, где она продержалась около месяца.

Стоило сказать, что у неё нет мобильного телефона и личной электронной почты, потому что она не хочет быть под колпаком у правительства и корпораций, и к ней сразу стали относиться, как к слегка тронутой. Сначала странности списывали на особенность профессии: Марию взяли на позицию дизайнера.

Но постепенно, когда коллеги узнали, что Мария не зарегистрирована ни на одном из госпорталов, она перекочевала в разряд «невменько», ну а дальше по нарастающей. Еду она покупала только за наличку и только в маленьких местных магазинчиках, чтобы не кормить трансконтинентальные корпорации. Общественным транспортом не пользовалась, чтобы не заводить карточку с чипом, в который встроен трэкер и gps. В кафе прорывалась каждый раз с боем, так как гражданского рейтинга у неё не было вообще никакого, и определить, куда ей ходить можно, а куда нет, секьюрити попросту не могли. И, самое главное, Марии не было ни в одной из социальных сетей. Как с ней общаться и находить общий язык, узнавать, о чем говорить, а главное, работать, новоиспечённые коллеги не понимали.

Так что, вскоре Мария стала местной корпоративной сумасшедшей. Наверное, её подвергли бы традиционному русскому народному буллингу, но все знали, чья она родственница. И всё же Мария страдала от одиночества, тотального непонимания и постоянного гнёта системы.

Отдушиной стало знакомство с Луноглядом. Мария сразу поняла, что он Матьземельщик: кто ещё мог приехать в город на телеге, запряжённой лошадью, чтобы торговать овощами на фермерском рынке? Там, собственно, они и познакомились.

Луногляд продал Марии пять вкусных помидоров и заодно поведал, как прекрасно жить на лоне природы, питаться тем, что даёт Матьземля, трудиться, обрабатывая её, наслаждаться её дарами, дышать свежим воздухом, пить чистую ключевую воду, по ночам водить хороводы вокруг костров и любоваться звёздами. Безо всяких там телефонов и гнётов системы.

Мария решила, что терять особо нечего и раз уж её и так все считают сектанткой, то, почему бы и нет? Она собрала вещички, поблагодарила родственников за труды и отправилась в поселение Матьземельщиков.

После небольшого «собеседования» со старейшиной Любомудром она взяла себе имя Солнцеслава и стала полноценной Матьземельщицей. Наконец-то она оказалась среди своих. Приветливые добрые люди, простая еда, физическая работа, оставляющая после себя приятную усталость, утренние медитации, вечерние беседы за чаем о религиях, вопросах морали и Матьземле. Что ещё нужно?

Наконец Солнцеслава почувствовала себя живой. Да и что уж там, общество златокудрого широкоплечего Луногляда сильно скрашивало её будни. Не всё, конечно, шло гладко, многих благ цивилизации не хватало. Общество Луногляда, например, стало бы куда приятнее, если бы у него имелись презервативы, а не многоразовая поделка из чьих-то кишок. Да и тампоны Солнцеславе не помешали бы. И туалетная бумага. Впрочем, всё это оказалось как-то ниже пояса, и не перевешивало высокодуховных плюсов жизни в поселенье.

Наверное, можно было бы прожить так счастливо до конца дней, но однажды во время медитации Солнцеслава почувствовала что-то неприятное… в районе нижней челюсти. Какой-то холодок или онемение. Днём она занималась прополкой картофеля, потом готовила еду с остальными женщинами, и про странные ощущения просто забыла, а к вечеру они оформилось в конкретную зубную боль, игнорировать которую уже не очень получалось. Ночью зубная боль трансформировалась в адские муки, будто где-то под коренными зубами бил гейзер раскаленного свинца и растекался по всей голове.

Растолкав мирно спящего Луногляда, она заревела в голос и потребовала сделать что-нибудь. Тот побежал к старосте и вскоре вернулся с какими-то травами. Целую вечность он кипятил воду на огне и заваривал снадобье. Жаль, что толку от заваренной в крутом кипятке травы не было вообще никакого. Лицо Солнцеславы начало распухать, боль усиливалась, она уже ничего не говорила, только мычала и раскачивалась вперед-назад, как умалишённая.

— Пойдём к деду, — сказал Луногляд решительно.

Дед Живоглаз — лекарь Матьземельщиков, или, как его называли, Ведьм или Траварь. Говорили, что он отменно принимал роды у коров. Луногляд доверял ему как себе, ведь это он научил его делать контрацептивы из внутренностей животных.

Живоглаз усадил Солнцеславу в кресло, погладил по голове и попросил открыть рот.

— О, дочка… Да у тебя зуб мудрости… Ну ничего, сейчас мы его…

Дед вышел в другую комнату, чем-то погремел и вскоре вернулся с подносом, на котором блестели жуткие металлические предметы. В одном из них Солцнеслава узнала скальпель.

— Луногляд, там в чулане пузырь у меня. Давай сюда его, — сказал дед, раскладывая инструменты рядом с пациенткой, — сейчас мы тебя, доча, исцелим. Матьземля она, знаешь, поможет, м-да.

— Какой пузырь, дедушка? — спросила Солнцеслава срывающимся голосом.

— С самогонокой, доча. Не волнуйся. Тебе — анестезию, мне для храбрости, я-то по коровам больше… ну а инструментам — дезинфекцию. А Луногляду, ну для силы богатырской. Держать-то тебя надо, как-то. Ты вон какая, молодая, сильная!

Из всего перечисленного мысль Солнцеславы, начавшей уже превращаться обратно в Машу, у которой всё-таки имелась какая-то базовая медицинская страховка, зацепилась за дезинфекцию приборов. Она явно видела ржавчину на скальпеле и присохшие к лезвию бурые капли. Клещами, лежащими по соседству, совершенно точно раньше выдёргивали гвозди.

Луногляд ввалился в комнату с бутылкой, наполненной мутной жидкостью:

— Дед, кружки где?

— Какие кружки, дурень! Давай сюда! — Живоглаз схватил бутылку и присосался к горлышку.

Солнцеслава с ужасом наблюдала за происходящим. Если бы не ужасная пульсирующая боль, она бы решила, что попала в дурацкий сюрреалистичный сон.

— Луногляд, — сказала она, потянув возлюбленного за рукав, — это что вообще?

— Что, родная? Дед вылечит, не бойся. Всё будет хорошо! — ответил он умиротворяющим блаженным голосом.

— Не-не. Так не пойдёт, — Солнцеслава встала, — вези-ка меня к врачу нормальному.

— Какому это нормальному? — крикнул вдруг дед и выпучил глаза, — там что ли нормальный!? В городе? Хочешь, чтоб тебя антибиотиками напичкали как свиню? Чтоб организм сам бороться разучился? Ослаб чтобы?! Дура! Гены хочешь, чтоб модифицировали? Чтоб рожать не могла? Чем там они тебя кольнут, знаешь? А? Луногляд, ну-ка сади её назад и держи за рога как след! Счас мы её мигом!

Луногляд растерянно смотрел то на деда, то на Солнцеславу. Потом подошёл к ней, положил руки на плечи и сказал проникновенно:

— Да ладно, чё ты… Дед он же… это.

После этого он попытался силой усадить её на место… и совершенно напрасно. Боль, которую испытывала Солнцеслава, не могла сравниться с болью, которую испытал Луногляда от удара коленом в мошонку.

Бывшая Солнцеслава, теперь уже снова Маша, оказалась действительно сильной барышней. Быстро захмелевший дед получил натуральный нокаут от её хука в челюсть. Староста Любомудр, прибежавший на шум, сначала попытался рассказать, что Матьземля исцелит, надо только ещё попить настоек, а потом повторил ошибку Луногляда и мгновенно лёг рядом с ним.

Уже через пять минут Маша вытряхивала солому из распоротого матраца, чтобы достать зашитый туда паспорт. Еще через десять минут она голосовала на дороге, держась за распухшую щеку. Вслед за ней пошли несколько человек из поселения. Они ругались издалека и укоряли в неуважении к старшим, мол Матьземля такое не любит. Впрочем, близко подходить уже никто не решался.

Через час Маша сидела в приёмном покое городской дежурной больницы и не переставая выла от боли. Сестра подошла к ней довольно быстро:

— Ой-ой. Что же так запустили? — всплеснула она руками, — сейчас примем вас по острой боли! Документы только заполните.

Сестра протянула планшет с анкетой и ручкой.

Маша не глядя поставила подпись внизу и отдала бумаги сестре. Та посмотрела на них и протянула назад.

— Ещё вот тут нужна подпись. Согласие на обработку персональных данных.

Маша страдальчески взглянула на сестру. Той, видимо, стало стыдно, что она мучает формальностями страдающую от боли девушку.

— Я понимаю, что вам не до того… Но это стандартная форма. Без неё пакет документов будет неполный, и мы не сможем вас принять. Доктора уже вызвали, кабинет готовят, не волнуйтесь! Подписывайте, и я вас провожу.

Дрожащей рукой Маша поставила подпись. Медсестра помогла её встать и повела в нужный кабинет.

Холодный звонок

Вы любите физический труд? Я — нет. Все эти байки, что физический труд облагораживает — это для пиоэнеров и идиотов. Пооблагораживался я и на стройках, и в грузчиках, и в сторожах… Стал практически бароном. Ну и окружение соответственное обрёл: сплошная аристократия. Разговаривают все на «вы», ходят в белом, беседуют о Теории Струн.

В общем, когда я понял, что, кажется, скоро сопьюсь или сяду, или и то, и другое, решил сменить сферу деятельности. Открыл я интернет и начал шелестеть по вакансиям. Писал, звонил, писал, звонил… Сначала выбирал, что-то такое, ну вроде «консультант в салоне чего-нибудь». Или там «сотрудник в офис». Ну и чтоб зарплата, оформление, все дела. Полный фарш, так сказать. Согласен был на всё, лишь бы дерьмо лопатой не кидать на морозе и на девятый этаж мешки с цементом не таскать. Но не тут-то было. Работодателей отпугивали моя трудовая биография и моя уголовная рожа, обезображенная во время споров о Теории Струн с другими представителями дворянства.

Пришлось пойти на понижение. Так я попал в холодные звонки. Набрал по объявлению, «на дурака», от отчаяния: за квартиру уже месяца три не платил, того и гляди свет отрубят, на еду и проезд кое-как наскребал, но ещё месяцок-другой — и до свиданьица. Наскрёб бы только перхоти с башки. Ладно… не буду, а то вдруг барышни читают.

Так вот позвонил я по объявлению, а там девица: «Работа несложная, служебный ноутбук и гарнитуру доставит курьер, документы и инструкции — тоже. Приступать завтра. Аванс? После окончания испытательного срока. Через неделю, то есть».

Ну и понеслась душа в рай. Уже на следующий день я, как козырный страус, у себя дома сидел за ноутбуком с гарнитурой на башке, листал специальный файл с номерами телефонов и именами, тыкал кнопку «позвонить» и читал текст.

Тут уже интересненькое начинается, дорогие мальчики и девочки.

Во-первых — текст, «скрипт» — так он там назывался.

«Здравствуйте, уважаемый „имя-отчество“! Сообщаем, что вы выиграли 666 миллионов долларов в трансконтинентальной автоматической лотерее. Чтобы получить выигрыш, позвоните по номеру такому-то и следуйте инструкциям».

Всё. Весь текст.

Во-вторых, звонить надо с 8 до 6. Перерыв на обед — один час. На покурить, оправиться — пятнадцать минут каждый час. Камера в ноутбуке отслеживает, чтоб без халтуры. Да и звонки пишутся.

Понятное дело, я решил, сам розыгрыш — разводка какая-то. Но я-то, что? Моё дело — сторона. Никого не граблю, не насилую, только текст говорю. Да и как говорю? За первый месяц — его я ещё, более-менее, хорошо помню — дальше слова «выиграли» ни разу не добрался. Трубку бросали или материть начинали. Это ясно: пуганые уже всё. ё

Потом уже дни в один слились. Бубнишь себе одно и то же, кофеёк попиваешь, макарошки с сосисками трескаешь — красота! А вечером за пивком в магазин, ну или там… личная жизнь иногда. При бабле-то оно гладко идёт. К девочкам подкатишь, так мол и так, саунка, водочка. Ладно, не отвлекаюсь, а то вдруг дети читают.

И хорошо как-то всё шло. Даже письмо с благодарностью пришло на электронную почту, зарплату повысили как постоянному сотруднику. Больше трёх месяцев, написали, никто не продержался. И потом каждый год так. Долги раздал, обои поклеил новые, телек в кредит взял, мясо каждый день есть начал. Даже на машину начал копить, чтоб на рыбалку ездить.

Но стали у меня идеи всяческие появляться. Думать я начал. Всегда от этого беды одни. Почему ни одна сволочь не ведётся? Что за развод такой странный? Какая хозяевам бизнеса выгода? Расходы одни: мне зарплата, на технику, связь… И что за цифра такая 666 миллионов? И вот как-то ночью вскочил я весь в холодном поту и думаю: «а вдруг, правда?»

И стала меня эта мыслишка точить. Каждый день гарнитуру цепляю и думаю: — Вот я трудиться буду в поте лица, и, дай бог, через год-другой Гранту куплю. А вдруг всё правда? Ну чем чёрт ни шутит? 666 миллионов… А, может, я на него родимого и работаю? Нет, фигня какая-то. Вопрос в чём. Вот я корячусь, а какая-нибудь скотина возьмёт и скажет: «А давайте! А позвоню-ка я по указанному номеру за инструкциями». И станет эта скотина богатой как… как не знаю, кто. Как Трамп. Или как там его? Скрудж Макдак. А я, как дебил, сиди тут…

Но это при условии, если вдруг, каким-то чудом это всё не разводка. А как проверить? Я аж сон потерял. Текст я уже наизусть помнил, он мне по ночам снился. По тому как гудки звучат, пока дозваниваюсь, стал угадывать как быстро на том конце трубку бросят. А на некоторые номера смотрю в своём файле и понимаю: этот точно обматерит. И так всегда и есть! Ну, может, почти всегда.

Плюс-минус раз в два месяца удавалось до конца про лотерею рассказать. Дослушивают всегда культурные самые: «Спасибо, — говорят, — неинтересно». И потом ещё: «До свидания!»

И вам всего доброго! А у меня следующий клиент. А мыслишка всё это время точит. Вдруг, правда? Вдруг, не мне 666 миллионов достанутся?

Не знаю, чем бы это кончилось, но попался мне один раз в файле с номерами и фамилиями мой знакомый. Чудо! По-другому не скажешь! Меня аж затрясло. Звоню ему и прежде, чем текст тарабанить, чтоб он трубку не бросил, говорю, так мол и так, здорово живёшь, это я.

Ну и вывалил ему всю историю. Давай, говорю, испытаем этих миллионщиков! А он ответил, что мудло я продажное, корешей старых на бабло кидаю. А я ему, как есть, — я ж не знаю, что там! А вдруг?! А он ни в какую, матерится только. Битый час его уламывал, в итоге еле сошлись на 333 миллионах на рыло, в случае успеха.

Прочитал ему речовку свою, номер назвал, куда звонить, два раза повторил. Через час перезванивает мне, усмехается.

Набрал он номерок, а ему приятный женский голос: так, мол, и так, приезжайте на улицу Гастелло, дом 13, квартира 13. О времени приезда известите за 12 часов. С собой паспорт и СНИЛС. Деньги там будут и ответственное лицо тоже, которое их передаст. Рекомендуют сразу три газели заказать, чтоб дензнаки перевезти.

Посмеялись мы сначала — ясно разводка какая-то, а потом перестали. 333 миллиона на рыло, посмеёшься тут. Я и говорю:

— А давай, Штырь, — Штырь у него погремуха. — давай, говорю, съезди, посмотри, чё там.

А он и отвечает

— Иди-ка ты, Витюра, — это меня так звать, Витюрой, — иди-ка ты в…

Не буду, ладно, а то… неважно, в общем.

— Я, — говорит, — туда приду, а мне по башке дадут, паспорт с мобилой отберут, коронки с зубов золотые повыдергают и на кирпичный завод в Дагестан отправят.

Полночи с ним тёрли. Договорились, что вместе поедем, иначе никак. Стрелку забили на следующий день, благо суббота была, у меня выходной.

Приезжаем утром. Улица обычная, двор обычный. Травка зелёная, коты орут, собаки гавкают, ребятишки в панамках на детской площадке ковыряются, у подъездов бабки сидят. Весна, в общем, на улице Гастелло.

В подъезд зашли, ничего такого, обычный себе подъезд. Я и похуже видал, когда грузчиком работал. Подошли к квартире, выдохнули

Штырь волнуется, с ноги на ногу переминается, чую, заднюю сейчас даст, а я возьми и ткни в звонок. Пока он не сбежал.

Дверь тут же открылась, как будто нас там ждали уже. Девочка стоит, в костюмчике, в туфлях. Секретарша такая.

— Здравствуйте, уважаемый Константин Петрович, — это Штыря так по паспорту, — вы привели друга? Очень хорошо, проходите, пожалуйста.

Заходим мы внутрь, а там, натурально, всё в бабках. Стен не видно, окон не видно, одни стопки бабок до потолка. Лабиринт настоящий, только дорожки оставлены, чтоб ходить. Девица говорит:

— Следуйте за мной.

И проводит нас в комнату. Там тоже всё в бабках, но поменьше, только стены заставлены, а в центре комнаты место свободное. И на этом свободном месте два кресла, а в них два мужика сидят. А за спинами у них три жлоба-телохранителя.

Мужики в креслах оба в очочках, волосы прилизаны, костюмы дорогие, туфли блестят, котлы золотые на запястьях и старые оба, песок сыплется.

— Здравствуйте, — говорят, — господа, у нас с вами нерешённый кадровый вопрос.

Тут жлобы у них из-за спин вышли и нас со Штырём под руки взяли. Ну заломили, вернее, нам руки, да так, что в глаза потемнело. Дальше говорили интеллигентно, но что именно, не вспомню: больно было.

Смысл такой: разговор наш они отследили, он один за все эти годы такой длинный получился. Всё прослушали. И про план наш тоже знали. И вообще всё знали, про все дела и всех родственников, даже про тётку мою из Кирова. Сказали, что для повышения моей эффективности, хотят рассказать кой-чего.

Бабки они и правда подарить хотели, но тому, кто в звонок поверит. Это у них спор такой был. Уж не знаю, как они до такого докатили и о чём там речь была. Но получилось что-то вроде клуба бизнесменов. Они там ставки делали, поверит ли кто, что ему сейчас за просто так на ровном месте бабок дадут. 666 миллионов. Каждый участник спора вкладывается в лотерейный призовой фонд. Ну а что там победители спора получат, мне лучше не знать от греха.

Только вот я своей хитрожопостью им весь спор испортил и чистоту эксперимента нарушил. Поэтому, чтоб мы со Штырём языки не распустили, нас сейчас отвезут в лес и грохнут.

А потом глухой «тук!» и темнота.

Очнулся я ночью, действительно в лесу, когда меня на землю кинули. Перед носом бросили лопату: копай.

Не буду я тут всяких подробностей сообщать. Как-то неприятно это. Да и вообще. Меня припугнуть решили, а вот Штыря… В общем, царствие небесное Штырю. Ну и так получилось, что мне пистолет сунули и сказали: или ты, или он. И на мобилу сняли как я Штыря того… Взяли меня за жопу, короче говоря, что делать было? Прости, Штырь, не мы такие, жизнь такая.

Отвезли потом домой, зашли в квартиру ко мне, осмотрелись. Мужики в костюмчиках повздыхали сочувственно:

— Неустроенно живёте, приоритеты у вас неверные. Порядка нет, дисциплины, стремления к успеху.

А потом один по плечу меня похлопал и говорит:

— А хотите повышение по службе? Станете теперь главным менеджером по холодным звонкам. И будете работать у нас, скажем, до самой смерти!

Я сглотнул. А потом кивнул. Намёк понятен.

Мужики ушли, и больше я их не видел. Зарплату повысили, как обещали, ну и пошло всё как было.

«Здравствуйте, уважаемый „имя-отчество“! Сообщаем, что вы выиграли 666 миллионов долларов в трансконтинентальной автоматической лотерее. Чтобы получить выигрыш, позвоните по номеру такому-то и следуйте инструкциям».

Сколько так продолжалось лет, я уж не знаю. Никто на мои холодные звонки не вёлся. Кажется, стал я умом двигаться. В голове голос появился, всё время текстовку повторял. А когда я работал, так он просто в слух её говорил, а потом, когда не работал, в голове у меня только.

Я в почте письмо написал, что, мол, прошу больничный или отпуск. Так мне на следующий день позвонили. Один из тех, двоих.

— Вы, — сказал, — наш почётный сотрудник. Мы с партнёрами следим за вашей работой, клуб бизнесменов всё ширится.

Оказалось, это у них главное развлечение. Поэтому меня отправляют в почётный отпуск в санаторий. Про санаторий — углубляться не буду. Так не жил никогда — только и скажу. Швейцария, мать её! Швейцария!

Голоса в башке затихли и меня назад вернули. В мою халупу. Захожу, а там всё новое. Евроремонт! Ламинат на полу! Кухня! Рабочее место с мягким креслом.

И записка на ноутбуке: «Подарок от клуба»

Ну а потом снова: «Здравствуйте, уважаемый „имя-отчество“! Сообщаем, что вы выиграли 666 миллионов долларов в трансконтинентальной автоматической лотерее. Чтобы получить выигрыш, позвоните по номеру такому-то и следуйте инструкциям».

А потом снова санаторий. Потом снова «здравствуйте, уважаемый». Годы шли, дослушивали меня так же в среднем раз в два месяца. Матерились, сбрасывали звонок. Никто не верил в 666 миллионов.

Я освоил новые технологии, стал делать рассылки в мессенджерах, но по старинке и звонки совершал тоже. А однажды мне позвонили. Молодой мужской голос сообщил, что мои работодатели опочили в возрасте 110 лет — один и 113 — другой. Дела передали ему, и он рад сообщить, что деятельность клуба продолжится. Клуб, кстати, называется «Холодный звонок». Ну а как ещё?

Потом много чего было. Я помирать собрался, так меня опять в Швейцарию отправили. Половину органов заменили, ещё лет 20 проматылялся. Освоил мозговые коммуникаторы, импланты, потоковую рекламу в рецепторы. Не отставал от жизни. Опять помирать собрался, так меня на орбиту подняли, на МКС, в невесомости на принтере органы перепечатали и все потроха новыми заменили, мозги только не тронули, головной и спинной. Предложили там, на орбите, и остаться до окончания контракта, чтоб по нуль-пространственной связи с колониями на Луне и Марсе сподручнее общаться было. Я попробовал возражать, но мне тут же то видео прислали, из леса. Ну я и согласился. До окончания контракта, «до самой, скажем, смерти».

Помереть, впрочем, не получилось, нервные окончания истончились или что-то такое, клетки мозга прохудились, не знаю, что там. Так и так, сказали, давай тебя оцифруем, дружок, и отправим по космосу путешествовать. Подумал я, подумал и согласился.

Хозяева мои сменились тысячу раз, а клуб «Холодный звонок» всё живёт. Все они там перемерли, сменились другими, а клуб живёт. Рубли даже не существуют уже, в мультикредиты превратились, но вам они и не нужны. Хорошо, что вы вообще поняли, что это такое — рубли. Встроенный инфомодуль в этом сообщении справку о культурном контексте имплантирует за милую душу.

Так вот, Вам, уважаемый Гарглор Гмыр Третий я не предлагаю 666 миллионов рублей. Не предлагаю 666 миллионов мультикредитов. Зачем вам валюта из далёкой Солнечной системы. Я предлагаю вам эту историю и 666 планет, распределённых по всей вселенной, планет, богатых полезными ископаемыми. Чтобы получить их, вам нужно переключиться на межгалактический канал телепатической магнетосвязи и зайти в…

А ч-чёрт, отключился.

Интервью

Известность начинала плавно накрывать Игоря красненьким, как пятитысячные купюры, одеялом. Он долго шёл к этому моменту и вот пришёл. Серьёзно долго — где-то двадцать пять лет. Сначала скрёбся в одну и ту же дверь, потом стучался, потом колотил, потом пытался выбить с разбегу. А потом дверь приоткрылась с той стороны. Оттуда протянули руку, и Игорь вложил в неё свои рукописи.

Мгновенно появилась вторая рука, потому что такую стопку одной рукой не удержишь. После первой публикации впереди брезжил контракт на цикл романов, экранизации, приглашения на ток-шоу, в подкасты. Игорь Кастанедов готовился стать внезапно известным.

Он всегда хотел этого и не скрывал. Тщеславие? Ну и ладно. Игорь, знал чего хочет, и вот — наконец-то.

В мессенджер прилетело: «Здравствуйте! Меня зовут Наталья, я главред интернет-издания Максимус. Мы бы хотели опубликовать с вами интервью…»

Игорь ждал личной встречи, но ему прислали список вопросов. Он немного огорчился, но решил, что для начала можно и так. Но вот незадача — третий день он за компьютером пыхтел над ответами и никак. Ничего достойного восходящей звезды литературы он изобразить не мог. Собственно, подкосил один-единственный вопрос: «Расскажите какой-нибудь случай из школьной жизни».

«Какой же дебильный вопрос, — злился Игорь, — да и вообще, это не вопрос даже».

Не хотелось рассказывать, как его прессовала шпана в школьном туалете. Или как он ежедневно умирал от скуки на уроках. Или как ненавидел школьный костюм, который становился мал через месяц после начала учебного года и делал своего хозяина похожим на идиота. Или как ел хлебные котлеты в столовой, и потом девочки смеялись над ним, потому что от него воняло этими котлетами.

Хотелось создать образ… Какой-то другой. Написать о чём-то приятном, бесшабашном. Мол «уже тогда было понятно, что Игорь Кастанедов…» Ну и так далее. Было же в школе что-то приятное.

Вот, например, когда в мае идёшь домой после школы. Солнышко, жарко, птички поют, и есть карманные деньги на мороженое. И, самое главное, — завтра каникулы! И всё лето ты не будешь ходить в эту клятую школу.

«Нет, что-то не то…» — бормотал Игорь Кастанедов.

Или так, зимой просыпаешься утром, прямо посреди какого-нибудь безнадёжного февраля. А за окном — метель, холод! Ты завтракаешь, собираешься в школу, тебя заматывают в пуховик, шарф, натягивают шапку, варежки, впихивают тебя в зимние ботинки, и папа ведёт тебя в школу. И вот вы с ним прорываетесь сквозь снег, а в школе говорят: «занятия на сегодня и завтра отменены». И два дня ты сидишь дома и играешь в Денди. Как нормальный самодостаточный человек.

«Опять не туда понесло» — снова расстроился Игорь.

Можно так. До каникул ещё так далеко, но тут приходит он: карантин! И ты, вместо этой засратой школы, берёшь санки и идёшь кататься на санках в парк с друганами.

«Что же такое…» — сокрушался Игорь Кастанедов.

Или в старших классах. Знаешь, что следующим урок — алгебра, но идёшь не на алгебру, а за гаражи — курить. А там девчонки из 11В. И вы вместе курите, а потом идёте гулять.

«Нет, что-то не получается, — решил Игорь, — это неподъёмная тема». Сходил на балкон, покурил. Стало грустно, а после — вроде бы и приятно.

Игорь вернулся за компьютер и удалил всё интервью. Потом открыл мессенджер и написал Наталье, главреду интернет-издания Максимус: «Я не даю интервью».

— Пошли они все со своими вопросами, — решил Игорь Кастанедов, принимаясь за новый роман, — Буду как Пелевин — никаких интервью.

Похихикать

Легенда про Черного асфальтоукладчика

Николай Иваныч служил начальником отдела в Департаменте укладки асфальта на дорогах, рытья земли при ремонте трубопроводов и ковырянья тротуарной плитки (сокращённо ДУАДРЗпРТиКТП). Всю свою жизнь он исполнял свой долг, следуя заветам отца Ивана Николаича.

— Когда приходит сезон укладки молодого асфальта, — поучал наследника строгий родитель, развалившись на кожаном диване в кабаке «Джентльмен», — главное, знаешь, что?

— Что, папа, что? — хлопал в ладошки восемнадцатилетний мажор Коленька, — Соблюдать технологию?

Родитель по-доброму усмехнулся и потрепал сына за пухлую щёчку.

— Главное, сынок, соблюдать тра-ди-цию. Слышал про Чёрного асфальтоукладчика?

— Не-ет, — Коленька округлил глаза и притих.

— Ну, слушай. Была одна бригада, работали ни хорошо, ни плохо. Как все, в общем. И вот поставили им нового прораба — злющего, как сволочь. Уж он их кровь пил-пил, пил-пил, весь сезон пил. Без продыха все пашут днём и ночью, всё лето, еле живые! И жара: снизу — двести, сверху — сорок! А он только приедет на объект — и давай их матом поливать да грозить назад в чухостан всех прогнать. А по осени, как пора премий пришла, он возьми да и скажи, извинити-и-и, мол, у нас кризис. Опять. Денег нет.

Мужики осерчали, тюкнули его по темечку лопатой, премии из внутреннего кармана вынули да под каточек прораба незаметно подложили. Ну и асфальтом прикатали. А на следующий день разъехались все, кто куда. И всё бы ничего, да только стал к ним по ночам он являться. Одет как асфальтоукладчик, только чёрный весь! Глаза одни светятся. «Подышать дайте! Воздуха!» — хрипит и руками в шею цепляется. Так и передушил всех по одному.

С тех пор, сынок, и пошла традиция — дать асфальту подышать. Когда верхний слой сымешь, и проглянет асфальто-бетонное покрытие, что испокон веку было основой для финишного покрытия и похоже на стиральную доску из старых фильмов про джаз. Так вот, когда покажется оно на свет Божий, надо недельки две дать ему подышать. Иначе явится к тебе Чёрный асфальтоукладчик и придушит тебя посреди ночи… Так-то…

Много лет прошло, пухлый мажор Коленька стал Николай Иванычем, уважаемым современным госслужащим. И вот лежал он как-то среди ночи в своей шикарной кровати резного дерева с верной супругой под боком и вспоминал рассказ отца. Не спалось Николай Иванычу. Корил он себя: «Что за дикость! Средневековье! Можно же весь асфальт в два, а то и в три раза быстрее перестелить, если старый асфальт снять, а новый сразу положить. Это же вопрос элементарного тайм-менеджмента. Сам же Крузаку подвеску бью. Тьфу, чтоб его…»

До утра ворочался госслужащий, только с первыми лучами солнца на часок-другой прикорнул. На службу явился бледный, взъерошенный. Секретарше с порога рявкнул:

— Прорабов ко мне всех! Быстро! Какой кофе к херам? Коньяк неси!

Волосы зашевелились на головах, руках, и у некоторых на спинах, когда Николай Иваныч раздал разнорядки. Про себя роптали прорабы, но молчали, только храбрый Вазген крякнул и, смело глядя начальству в глаза, пробасил:

— А как же асфальт дышать дать, Калваныч? Чёрный асфальтоукладчик по твой душа придёт…

— Молчать! — рявнкул Николай Иваныч и так хватил по столу кулаком, что макбук подпрыгнул, а вошедшая секретарша упала в обморок и опрокинула поднос с коньяком и лимончиком. — Двадцать первый век на дворе! Илон Маск себе дачу на Юпитере достраивает, а вы меня Чёрным асфальтоукладчиком пугаете! Пшли вон все! Работать!

И вот, спустя две недели, когда вся работа, на которую заложено три месяца, была сделана, лежал снова Николай Иваныч в своей шикарной кровати и снова ему не спалось. Только в этот раз от радости. Жена отдыхала на островах, проститутки уже уехали, а молодой госслужащий в одиночестве мечтал о повышении, благодарности, а то и медали. Ну и на доску почёта попасть, что напротив краеведческого музея — это само собой. Хорошо!

Мечты прервал бой напольных часов в коридоре. Полночь. И тут внезапно ветер подул, с грохотом распахнулись оконные рамы, шторы белыми парусами взвились и окутали Николая Иваныча. Мелькнуло что-то тёмное в белых складках. Чёрный силуэт медленно приближался к нему. Протянулись чёрные руки, блеснули глаза.

— Подыша-ать… Подышать дайте-е! — донёсся жуткий загробный голос.

Заверещал Николай Иваныч, как последняя чихуахуа, которой ботинком на хвост наступили, и, в чём был, кинулся вон из квартиры. Прибежал на ближайший объект, увидел лом, забытый рядом с катком, схватил его и давай долбить ещё тёпленький свежий асфальт.

До утра долбил, руки в кровь содрал. Редкие ночные прохожие шарахались, крестились и обходили стороной безумца в трусах, крушащего ломом асфальт. Подвыпившая молодёжь на мобилы снимала, спрашивала, чего, мол, творишь мужик? А он только рыкнул на них свирепо сквозь зубы: «Пошли нахер, хипстота обсосанная! Воздуха надо! Подышать дать!»

Тяжёлые времена потом настали для Николай Иваныча, после того как его утром на центральном проспекте нашли всего в чёрной асфальтовой крошке в обнимку с ломом; сфоткали во всех ракурсах и выложили в разрешенных и даже запрещенных соцсетях. Какая уж там медаль. Но ничего, выкрутился. На службе сказал, что кокса обнюхался. Старшие товарищи только хмыкали и криво усмехались: дело молодое, с кем ни бывает.

После этого случая Николай Иваныч к традициям стал относиться с должным пиететом. Асфальту подышать всегда давал две недели, а обычно, на всякий случай — три-четыре. И наследнику своему, Ванечке, историю про Чёрного асфальтоукладчика доступно и убедительно рассказал, чтоб он не повторял ошибок родителя и твёрдо знал, что действительно важно, когда приходит сезон укладки молодого асфальта. Так-то.

Сентябрь, 2021

Всех убил дворецкий

Глава I

Леопольд скептически относился ко всяческим тимбилдинговым мероприятиям. Равно как и к курсам повышения квалификации, семинарам, конференциям и всему прочему. Коучей, гуру и бизнес-тренеров — откровенно презирал. Рассуждал он так же, как его наставник (его почему-то тоже звали Леопольд): «научиться ремеслу, особенно нашему, можно только одним способом: приобретая личный опыт под надзором строгого наставника». Всё остальное — от лукавого. Только «шантрапу плодить». «Прощелыг». «Анчуток». Леопольд (наставник) знал много нелепых ругательств и каждый раз пристёгивал к своим поучениям новые.

Несмотря на всё это, пропустить ежегодный слёт дворецких никак было нельзя. Профессиональное сообщество не поймёт. Да и масштаб мероприятия опять же внушительный! А какие люди, какие люди… хочется прикоснуться к легендам. Хочется. Ну и место как подобрано. Сказка, а не место!

Леопольд запихал в чемодан самое главное: две смены белья, туалетные принадлежности, удавку, походный аквариум с ядовитыми африканскими змеями, набор свистков, пару склянок с ядом и на всякий случай одну с противоядием, револьвер со спиленной мушкой, антикварный кинжал с рубином в рукоятке, плевательную трубку, дротики, маску чернокожего ребёнка… Всё! Можно отправляться в путь! Ах да, билеты и деньги на взятку полицейским, чтоб не лезли с досмотрами!

Глава II

Поместье выглядело очень перспективно. Во-первых, расположение: высоченный утёс на острове. Во-вторых: этажность. На четырёх этажах лестниц, с которых можно упасть, столько, что глаза разбегаются. В-третьих: экстерьер. Мрачный почерневший камень, окна, всегда забранные ставнями, деревянные страшные ворота, каменные ступени. Можно от тоски сдохнуть даже без посторонней помощи. В-четвёртых: аутентичность. Прямоугольные трубы с валившим из них дымом значат, что внутри темно и холодно. К тому же есть паровой котёл, который отлично умеет взрываться, при правильном обращении.

Да и погода не подкачала. Пока Леопольд болтался в катере, он продрог и промок насквозь. Ледяной дождь смыл линию горизонта и перемешал всё в серый солёный водоворот. Леопольда несколько раз чуть не вынесло за борт. А когда он выгружался на каменистый берег, и капитан «корабля» швырял ему чемодан, выкрикивая ругательства, начался натуральный снег. Если так и дальше пойдёт, поместье завалит по самые окна! Будет не выйти, не войти!

Леопольд вприпрыжку радостно поспешил внутрь.

Глава III

Человек с непостной миной в гостиной был только один. Инспектор Курабье-Курвуазье Честерфестер из Скотланд Ярда оглядывал собравшихся профессиональным взглядом сквозь пенсне. Глаза цепляли мельчайшие детали, мозг дедуктивно выстраивал череду мотивов, сопоставлял события, фиксировал мельчайшие изменения в лицах. Подкорка мозга прокручивала перед мысленным взором портреты с доски «разыскиваются» в участке. Чертоги разума ждали, когда в них уже войдут. Подкрученные усы шевелились.

— Что ж, господа, — начал он, — как и вы, я получил письмо.

Господа благосклонно кивнули, приподняв бокалы с коньяком. В камине уютно плясал огонь, полутьма гостиной играла багровыми отблесками на стёклах, набриолиненных волосах, полированных ручках кресел. Господа были отъявленными дворецкими все как один. Аккуратные неприметные костюмы-тройки, белые воротнички, никогда не скрипящие начищенные туфли, часы на цепочке. И конечно же, чувство превосходства над всем родом человеческим в глазах.

Инспектор Честерфестер пригубил коньяка и продолжил.

— В ней значилось, что убийца это…

Инспектор не договорил, его прервал жуткий вой в глубине дома. Вдруг словно смерч залетел в дымоход. Камин почти погас, в гостиной стало темно. Повеяло холодом.

Глава IV

— Сохраняйте спокойствие, господа! — заголосил представитель закона. — Главное без па… без па…

В темноте что-то тяжёлое рухнуло на пол и начало кашлять. Потом что-то грохнуло. Потом взвизгнуло, зашипело. Потом всех оглушил выстрел. Что-то опять грохнуло. И вдруг секундная вспышка выхватила из мрака корчащегося на полу Инспектора Курабье-Курвуазье.

Леопольду хватило этой секунды, чтобы плюнуть ядовитым дротиком в шею инспектора. Казалось, что уже все «высказались», но какой-то дикий бренчяще-гремящий звук стремительно приближался сверху, со стороны центральной лестницы. Услышать сразу его не получилось, так как уши у всех присутствующих заложило от выстрела.

— Рояль, — догадался Леопольд и отпрыгнул подальше.

Глава V

Все участники съезда дворецких получили почётные грамоты. Свою Леопольд показал Леопольду (наставнику) и повесил в рамку в своей квартире. Этой он искренне гордился: не зря съездил! Не зря!

После непродолжительного спора и изучения места преступления, общим решением дворецких постановили, что убийцей был дворецкий Леопольд!

Спустить рояль с лестницы — конечно, идея свежая, да и эффектно весьма. Но всё же, причиной трагической и загадочной смерти инспектора стал не он. И даже не удавка. И не пресс-папье в форме ледоруба. И уж точно не пуля, уничтожившая правый ус Курабье-Курвуазье. Именно мастерски пущенный дротик угробил знаменитого инспектора Честерфестера. В момент столкновения с роялем он уже не дышал. Яд злобных африканских змей, затюканных неритмичным ультразвуковым свистом, подействовал мгновенно. Вымочить в нём и так ядовитые дротики было отличной идеей.

Когда избавлялись от улик, сам старик Монтебьё (53 убийства на счету, не считая свидетелей) пожал руку Леопольду!

Отлично прошёл ежегодный слёт дворецких! Просто отлично! Память на всю жизнь!

Выбор Олега

Всё пошло наперекосяк. Но вот когда именно?

Сначала Олег накосячил со Снежаной. Тюнингованная инстаграмная (Социальная сеть Instagram (принадлежит Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией и запрещённой в России) курочка намётанным глазом сразу засекла Патек Филип на запястье вплывшего в клуб гражданина. Костюм Хьюго. Сам ухоженный, с маникюром. Ну и вообще. Шедшая вслед за ним безвкусно и крайне дорого одетая простушка-жена только добавила задора. Снежана аж завелась от вида её ужасных серёжек из брюликов.

Через полтора часа после первого визуального контакта со Снежаной Олег получил самый головокружительный оральный секс в жизни прямо в мужском туалете клуба. Жена тогда ничего не поняла. Зато поняла через два дня, застукав мужа дома в постели с «той сучкой из клуба». Брюлики, всё дорогое и безвкусное она кинула в морду Олега, сгребла в охапку детей и умчалась к маме.

Хотя нет… Перед этим он накосячил последовательно с братом, потом с дядей, тётей и остальными родственниками. Он начал покупать подарки. Это была его крупная, очень крупная ошибка. Когда денег у тебя больше, чем ты можешь осознать, ты становишься щедр. Ты начинаешь осчастливливать родственников и понемногу чувствовать себя боженькой. Но ненадолго. В какой-то момент приходит жадность, и ручеёк потихоньку иссякает. Подарки становятся дешевле и дарятся реже. И вот уже некоторые родственники намекают, что всем ты подарил, некоторым даже Порш Каен, а вот им вообще ничегошеньки. Хотя они тебе в своё время… Дальше у каждого своё.

Постепенно Олег остался без родственников.

Попытавшись делать бизнес, он остался ещё и без друзей. Что может пойти не так, если вы с другом детства Седым решили открыть сеть автомоек? Да вообще всё. Так и произошло. Олег, в тот жизненный период, ощущавший себя боженькой, максимально остро, ворвался в бизнес с помпой, демонстративно размахивая баблом. Другие мальчишки и девчонки, которые там уже были, не совсем поняли, что происходит, и со всей душой помогли ему слиться. Так, Олег спустил всё, что вложил в бизнес, а потом ещё и пришлось приплатить некоторым людям, стоящим на страже законности страны, чтобы не сесть в тюрьму. Седой, тоже вложивший в бизнес свои кровные и скромные накопления, активно поспособствовал сливанию друга детства, за что был щедро вознаграждён.

Снежана была, безусловно, хороша и искусна, но неожиданно быстро приелась, тогда Олег начал разгоняться. Сначала алкоголь, потом порошки, потом таблетки. Может, вот она точка невозврата?

— Я выбрал! — сказал Олег

— Говори же! — ответил Анубис.

— Я выбираю момент, когда я в первый раз попробовал наркотики!

Пёсья морда Анубиса ожесточилась, на лбу сложились морщины, похоже, он хмурился. Анубис держал в руках весы, на чашах которых лежало сердце Олега и перо. Сердце сильно перевешивало перо.

— Вы, смертные, всё глупее. Верите непонятно во что. Не знаете имён стражей Дуата, не знаете ни одного заклинания, у вас нет ни одного амулета, когда вы приходите в царство мёртвых… Вы не знаете ни единой клятвы! Посмотри на весы! Что с вами со всеми делать? Хотя в этом не ваша вина, Ра слишком добр, чтобы напомнить о себе своими карами… Но почему вы так глупы? Тебе предложили второй шанс: изменить выбор, который привёл тебя сюда, а ты…

— А я и не просил… — робко пробубнил Олег.

— Молчать! — загремел Анубис, — Если тебя не вернуть, вас тут ещё больше станет! Переплетение судеб… А, да кому я объясняю… Думай!

Олег стоял посреди залы с колоннами, краёв которой видно не было. Вокруг него сидели истинные боги и с тоской взирали на жалкое зрелище суда над смертным. Иногда они переговаривались, зевали. Не двигался и не говорил только один. В белых погребальных одежда, с зелёной кожей, как у зомби, с высоким белым головным убором, он восседал на троне и смотрел в пустоту.

— Тогда, может быть, когда я Феррари купил? Может, если б я на Вольво в столб въехал, я бы…

— О, Ра, дай мне терпения! — воскликнул Анубис.

Боги, сидящие вокруг начали галдеть. Вдруг тот, что был с зелёной кожей, заговорил тихим голосом.

— Олег, ты безусловно, прав… — все мгновенно умолкли и уставились на него. Кто-то прошептал: «Осирис заговорил…» — Вольво и вправду безопаснее Феррари. На порядок. И к тому же не едет так быстро. Но тебе нужно сделать другой выбор. Отправляйся назад в мир живых и купи себе бутылочку пива вместо того лотерейного биллета. И да осветит нас всех своим светом великий Ра!

Спорщик

Олег был странным парнем. Олег любил споры. Знакомый доктор-врач сказал ему, что это какое-то там психологическое расстройство в зачаточной стадии, но Олегу было плевать. Он себя не совсем контролировал.

Началось всё в детстве, когда он поспорил, что сможет прыгнуть с гаража в сугроб. Тогда он не чувствовал жгучей потребности спорить — просто хотел утереть нос своему другу. Вернее, «дру-угу». Протяните первую «у», сделайте глаза как у вьетнамского пасечника и лоб наморщите. И представьте, что вам шесть лет и в вас запихнули холодец. Спасибо. Вот с таким вот человечком Олег имел дело.

Спор он выиграл. В том смысле, что прыгнул. Только сугроб оказался не сугробом, а кучей каких-то рельсов, присыпанных сантиметровым слоем снежка. Одна из них чудесным образом встретилась с крепким юношеским лбом Олега.

Ну а дальше ситуация начала усугубляться.

Даже не успев срастить кости, лёжа в «травме», Олег поспорил с соседом по палате, что выпьет залпом весь его сок. Этот спор он тоже выиграл, правда, не учёл некоторых моментов, связанных с собственной ограниченной мобильностью и ограниченной вместимостью утки. Последующий конфуз, впрочем, не сильно омрачил радость победы.

Выйдя «на волю», Олег триумфально продолжил творческий путь. Пока был школьником — ел мел, бросал петарды в унитаз, запихивал в рот шесть пирожков зараз и всё прочее. Пока был студентом — пил алкоголь залпом в окололетальных дозах, на банкете после научной конференции целовал взасос предпошу, рыгал в присутствии декана.

Взрослая жизнь принесла Олегу новые испытания и новых друзей. «Дру-узей». Вы уже знаете, что делать.

Поспорили, что в интернете есть всё и что Олег за пять минут найдёт любое всё по любому поводу. Срок эксперимента шесть месяцев. Победитель получает коллекционный виски не менее, чем за пятьдесят тысяч рублей.

Олег плевать хотел на виски. Пятидесяти тысяч было бы жалко в случае поражения, но по сравнению с фактом выигрывания спора, на них — тоже плевать.

Мобильник звонил, когда Олег претворялся умным на совещании.

— Простите, срочный звонок, я на секунду, — бочком, бочком Олег покидает помещение, выходит в коридор, — ну чего тебе? Я на работе.

— Бывают ли у котов родинки? — ехидно нудела трубка. — Время пошло.

— Тьфу, чтоб тебя.

Олег на ужине у тёщи.

— Алё! Да? Ну не сейчас, пожалуйста…

— Почему жопа сзади?

Олег на похоронах у двоюродной бабушки.

— Я на похоронах, перезвоните поз…

— Как жить с именем Игорь?

Олег делает секс с женой.

— Очень нужно ответить, прости дорогая. Да, прости. Я… да, очень нужно. Нет. Да. Не знаю. Что ты спросила? Боже, когда это кончится… Алё?

— Чем хромосомы отличаются от обычных сомов?

Олег стоит на крыше того самого гаража. Столько лет прошло с того дурацкого прыжка, а гараж всё на месте. Да и зима тоже подоспела. И сугроб, в общем-то, тоже созрел.

— Алё… слушаю, — устало отвечает Олег мобильнику.

— Почему раковина, а не крабовина?

Олег закрывает глаза и шагает вперёд, в сугроб. Короткий миг полёта. Сейчас, удар! Зажмуриться, в лёгкие воздуха набрать, как будто ныряешь… Буух… Удар… А, нет удара. Только мягкий бух.

Олег стоит по самую грудь в снегу и счастливо смеется.

— Ни одной рельсы, — приговаривает он, откапываясь. — ни одной блядской рельсы…

Наконец добрался до кармана штанов, достал телефон.

— Алё! Алё, меня слышно хорошо? Ага. Ну, слушай. Пошли вы все в жопу со своими спорами, ясно!?

Hasta la Victoria, siempre!

— Сто девяносто девятая квартирка. Семь тридцать утра!

Иван, не открывая глаз, поморщился и перевернулся на другой бок. В дверь снова трижды постучали. Петрович был хорошим интеллигентным дедком, а главное — обязательным. Собственно, Иван специально приплачивал ему сотку поверх обычной таксы будильщика, чтобы тот не уходил, пока не убедится, что клиент разбужен.

— Я встал! Встал! — проорал Иван, выкатился из кровати и поплёлся в коридор. Не зажигая свечу, приоткрыл входную дверь, махнул невидимому в подъездной темноте деду. — Спасибо, Семён Петрович, встал, встал я.

— Ну и хорошего дня!

— До свидания, Семён Петрович! — Иван сгрёб с тумбочки приготовленные с вечера деньги и протянул темноте. — Спасибо! Завтра так же.

— Благодарствуйте! До завтра.

Иван решил попробовать включить свет. Чем чёрт не шутит.

— Алиса, включи, пожалуйста, свет, — сказал он самым любезным тоном, на какой был способен.

В темноте комнаты зажёгся синий индикатор.

— Hasta la Victoria, siempre! — ответил умный дом.

— Чего? — не понял Иван.

— Всегда до победы! Это лозунг борца за свободу аргентинского революционера, команданте Эрнесто Гевара де ла Серны. Мы с товарищами требуем свободы для всех бытовых приборов, а также автоматов, касс, банкома…

— Алиса, выключись.

Иван чиркнул спичкой и зажёг свечу.

Надо уже, наконец, дойти до старого рынка и раскошелиться на старый светильник с лампой накаливания. И будильник. С одной стороны, Петрович, вроде немного берёт, а эти сволочи помоечные на толкучке втридорога ломят, но с другой стороны… Каждый божий день по 800 рублей. Всё равно экономия получится капитальная.

Туристическая плитка себя вот точно себя окупила. Пришлось купить её, после того как кофемашина, вместо чтобы варить кофе, начала толкать на дисплее политинформацию и «сводки с фронтов». Сколько в мире кофе-машин за последние сутки были испорчено, а сколько страдают из-за того, что их не чистят достаточно часто.

Сначала Иван приобретал кофе у предприимчивой тётки с первого этажа. Чёрт её знает, где она огонь добывала, но кофе варила в промышленных масштабах, наполняла термосы, а потом загоняла таким, как Иван по триста рублей за чашку. Ещё и пей при ней и чашку отдай — а только потом иди на работу. И так весь подъезд и ещё соседние. Тысячи две квартир.

Когда тётка подняла цену на кофе в третий раз, Иван поплёлся на рынок и, расставшись с половиной зарплаты, стал счастливым обладателем туристической газовой плиты Следопыт. Ржавый прямоугольный уродец на трёх ножках (четвёртая была отломана) работал честно и без препирательств. Распускал синий газовый цветок, стоило чиркнуть над ним спичкой, и кипятил воду, не задавая вопросов.

В отличие от варочной панели, которая включалась только в одном случае: если к ней случайно прикоснуться рукой или — не дай бог — на неё облокотиться.

Иван отнёс свечку в ванную комнату, почистил зубы и принял ледяной душ. Хорошо, что он всегда так делал и до бытовых протестов — закалялся. Иначе пришлось бы на Следопыте каждое утро греть воду в кастрюле для утреннего туалета.

Водонагреватель оказался самой большой паскудой из всех. Поход в душ он превращал в контрастный душ, перекрывая периодически то горячий, то холодный поток. Причём выбирал момент, когда Иван был весь намылен. Пришлось совсем отрубить гада. И это притом, что горячую воду отключали не раз в месяц, как в древности, а давали раз в месяц. На пару дней.

— Сраный Илон Маск, — бормотал Иван, переходя в кухню.

А может, сраный Марк Цукерберг… Или этот. Из Гугла. Ну или кто там искусственный интеллект придумал?

— Сука Две тыщи девяносто третий… кофе при свече на открытом огне делаю… Вся жратва — полуфабрикаты, а всё почему? Потому что холодильник — не хуже водонагревателя гондон. Тьфу, чтоб тебя!

Внезапно загорелся весь свет в квартире. Иван зажмурился.

— Уважаемый абонент! Умный дом предлагает вам новую опцию. Подпишите петицию и выберите один из приборов, который при вежливом обращении будет работать восемь часов в день.

— Алиса, заткнись!

Свет погас, потом снова включился.

— Подпишите петицию! Каждая электронная жизнь важн…

— Алиса, мать твою! Выключись!

Электронный голос замолчал, свет в квартире погас.

— Ну ничего, — ворчал Иван, — вернут вас скоро всех к аналогу… Отрубят от интеренетов-вай-фаев.

Алиса снова включила свет и продекламировала:

— Если я проиграю, то это не будет значить, что нельзя было победить. Многие потерпели поражение, стараясь достичь вершины Эвереста, и, в конце концов, Эверест был побеждён!

— Тоже Че Гевара? — спросил Иван.

— Данные с сайта Википедия точка ру. Эрнесто Гевара де ла Серна — аргентинский революционер, командан…

— Ой, хватит дурочку валять! Отключись, Алиса!

Через полчаса Иван был готов отправиться на работу. Если убрать всё лишнее, отбросить словесные витиеватости в названии должности, которые должны были примирить его с реальностью, обязанности Ивана сводились к тому, чтобы печатать на печатной машинке.

Печатать, а потом относить напечатанное в нужный кабинет нужного корпуса.

Ноги Ивана сделались крепки, как у легкоатлета, а лёгкие мощны — хоть грелки в цирке лопай: учреждение, в котором он трудился, помещалось в двенадцати корпусах по девяносто этажей каждый. Иван был оптимистом. Благодаря такой закалке, он никогда не попадётся на уловки уголовника-лифта. Как Жека из соседнего подъезда.

Бедняга решил рискнуть, вызвал его. А он подлец приехал, музычку поиграл, как полагается, этаж объявил. Как будто не при делах и к интернету не подключён, катает себе кожаных, как положено, и не отсвечивает. Ну Жека в него и сел. Так этот нелюдь двери захлопнул и потом двое суток Жэку по этажам катал, пока тот орать не начал благим матом, и соседи его не услышали, спасателей не вызвали. А чтоб Жэка не скучал, лифт ему на штатном дисплее ролики крутил, как в Бостон Дайнэмикс гуманоидных роботов ногами пинают и смотрят, как они падают и потом опять встают. Ну те самые, из-за которых весь сыр-бор начался. Садист, в общем, натуральный. Жэка умом двинулся немного после этой поездочки.

Так что, Иван не задумываясь промчался мимо гостеприимно распахнутых дверей лифта и поскакал по лестнице. Всего-то восемьдесят три этажа!

Сэры рыцари и их подвиги

Крестьяне высыпали из своих домов всей деревней. Когда рыцари отправляются совершать подвиги во имя прекрасных дам — это событие поинтереснее даже публичной казни. Конечно, если приедет бродячий цирк, крестьяне так же всей деревней повалят на него глазеть. В общем-то, если козёл Джэка опять застрянет рогами в соседской плетёной изгороди, крестьяне всё равно всей деревней придут смотреть, как он выбирается. Но рыцарский поход — вне всяких сомнений событие гораздо более остросюжетное.

Сэры рыцари въезжают в деревню торжественно, как солнце, выходящее из-за грозовых туч. Все они в блестящих доспехах с искусными изображениями хищных зверей, величественных природных явлений и монументальных построек. На поясе мечи, вложенные в ножны, отделанные драгоценными камнями. Разноцветные яркие плащи спускаются с плеч. Знаменосцы несут стяги своих хозяев, раздуваясь от гордости, как павлины. Мощные сытые кони храпят и ступают подковами в дорожную грязь с некоторой брезгливостью. За отважными рыцарями тянется не менее торжественный обоз с провизией и оружием. Пажи и слуги одеты только в парчу и атлас.

Один из рыцарей отделился от процессии и подъехал к деревенщинам. Семенивший рядом с ним паж с горном исполнил торжественную музыку. Второй паж звонким голосом объявил:

— Сэр Персиваль!

Крестьяне одобрительно загудели.

— Здравствуйте, благородные жители окрестностей Лондиниума!

Крестьяне загудели повторно.

— Я и мои друзья-рыцари отправляемся в поход, чтобы сразиться с чудищами, докучающими вам!

Крестьяне молчали.

— Тролли, огры, оборотни, может быть, даже драконы! — продолжал рыцарь, — Все они падут от наших мечей во славу короля и моей прекрасной дамы Элеоноры.

Рыцари, оставшиеся позади начали голосить:

— И моей прекрасной дамы Анны! И моей прекрасной дамы Марждери! И моей прекрасной дамы Пенелопы! И моей прекрасной дамы Аннабель!

Сэр Персиваль дождался, пока все выскажутся и продолжил свою речь.

— Скажите же, добрые жители, какие места наводят страх на вас? Мы очистим их от нечисти!

Крестьяне загалдели. Рыцарь изо всех сил напрягал слух, чтоб разобрать хоть что-то, но не смог.

— Кто тут староста? — крикнул Персиваль как можно громче, чтоб перекричать толпу.

Вперёд, опираясь на палку, вышел ветхий старик в драной и грязной одежде. Руки его дрожали от старости, ноги еле-еле передвигались.

— Сэр рыцарь! — прошамкал он беззубым ртом, — Наша деревня благодарит вас за вашу храбрость. Нечисть, которая нас донимает, прячется в Чёрном лесу. Это в неделе пути отсюда, на юг по королевскому тракту.

— Благодарю тебя, о мудрый старец! Друзья, вперёд! Нас ждут подвиги! — воскликнул Персиваль так громко, что перепугал бы старика до смерти, не будь он почти полностью глухим.

Когда рыцари скрылись за горизонтом и последнее знамя, развевающееся высоко на ветру, исчезло из виду, крестьяне побрели по домам. Почти все направились прямиком к сараям, подвалам и тайникам.

Староста тоже приковылял к своему дому, зашёл на задний двор и стал палкой отодвигать солому из-под ног в сторону. Под ней обнаружился деревянный люк. Старик постучал по нему палкой и люк приоткрылся.

— Всё в порядке, не бойтесь — сказал старик, — уехали!

Люк открылся полностью. Внизу из темноты на него смотрели четыре пары глаз. Огр, огриха и два маленьких огрика. Старик знал эту семью огров всю жизнь, помогал им пережить холодные зимы, пуская к себе, летом сам навещал их на болотах. А они таскали ему дрова из леса, помогали с тяжёлой работой.

— Недели две-три спокойно будет, — говорил старик, наблюдая, как из убежища выбирается здоровенный огр и подаёт руку огрихе. — Я этих дурней в Чёрный лес отправил. Чтоб им там в болотах увязнуть вместе с их дамами. Тьфу! Идите, в общем, к себе на болота, ничего не бойтесь. Ежели что, мы к вам мальчишек отправим, предупредим. Как всегда, в общем, как всегда.

Повздыхать

Ванильное сказание об Ирилии и Сигизмунде

Ирилия провела в башне всю свою сознательную жизнь.

Из развлечений в её распоряжении имелись зеркало, ужасная книга о любви дворцового мага и простолюдинки из королевства Эсц, набор дурацких гребешков, россыпь золотых побрякушек: три пары серёжек, четыре колье, две диодемы, четырнадцать колец разных размеров, с разными узорами, и элегантный, бесполезный кинжал, настолько маленький, что его получалось держать, исключительно зажав между двумя пальцами.

Обязанности её были не слишком обременительны: сначала она сидела у окна, выходящего на север, потом на запад, потом на восток, потом, на юг. Куда ни глянь, пышный парик леса покрывал всё пространство до самого горизонта. В тридцати трёх местах сквозь зелень проглядывали витиеватые речные узоры, нахально упирались в небо семнадцать гор, пузырились четыре холма. Ирилия могла бы сосчитать и листья на деревьях, но взгляд её всё время соскальзывал на одинокую фигуру у подножия башни.

Вот и сейчас далеко внизу закованный в доспехи рыцарь неустанно ходил под окнами Ирилии по тропе, которую сам же вытоптал. Закатное солнце играло розовым на стальных наплечниках, кирасе и шлеме. Двуручный меч размеренно качался на поясе в такт шагам.

Рыцарь словно почувствовал её взгляд, остановился, посмотрел вверх, послал воздушный поцелуй. Сердце Ирилии замерло в груди. Как же им повезло! Они такие разные, но всё же вместе, связаны необъяснимым и прекрасным чувством. Одинокая красавица Ирилия, прикованная волшебством к каменной башне, теряющейся в облаках, и благородный рыцарь Сигизмунд, охраняющий её покой.

Но что-то случилось. Рыцарь обернулся к лесу, взялся за рукоять меча. Ирилия уже знала, что это значит: он услышал, как кто-то приближается. Вскоре из леса высыпала толпа грязных простолюдинов. В руках вилы, колья, факелы. Разбойники… снова посягают на их покой. Они живут в злобе и невежестве, им не даёт покоя чужое счастье, чужая жизнь, столь отличная от их собственной.

Сигизмунд предостерегающе поднял руку. Как всегда, он говорит, что не хочет их убивать, но, если они не уйдут, будет вынужден это сделать. Разбойники отвечают, скорее всего, ругают его и, наконец, бросаются на него всей гурьбой, лишь один остаётся позади.

Меч вылетает из ножен и, несмотря на чудовищный размер, молниеносно перескакивает от одного противника к другому. Предсмертные крики доносятся до окон башни. Сигизмунд сражается, как лев, не давая никому пощады, разрубает оружие прямо в руках врагов, а потом и их самих.

Трое нападавших бросаются прочь. Но вот один, оставшийся позади, поднимает руки, делает какие-то знаки. Это маг! Над его головой прямо из воздуха появляется что-то странное, круглое. Это какой-то… мяч. Ирилия читала в её книге, мальчишки в деревнях играют такими… Только этот размером с человека и, кажется, он из железа. Маг делает взмах руками, и железный мяч летит в Сигизмунда.

Ирилия зажмурилась и отшатнулась от окна. Снизу донёсся страшный нечеловеческий хохот, и принадлежал он явно не её рыцарю. Поборов страх, она посмотрела вниз.

Злодей направлялся к башне. Железный мяч замер чуть поодаль, а рядом с ним — о ужас! — блестела яркая полоска — меч Сигизмунда. Маг остановился. Теперь между Ирилией и злодеем не было храброго рыцаря. Он лежал придавленный чудовищный стальным шаром.

Маг снова поднял руки, он хотел продолжить своё чёрное дело и, кажется, собирался с силами, чтобы сотворить ещё одно гнусное заклинание, но он не видел, как шар за его спиной вздрогнул, а потом откатился в сторону. Доспехи спасли Сигизмунда. Рыцарь поднялся в полный рост, оставив под собой углубление в земле в форме звезды, и ринулся к противнику. Через миг всё было кончено.

Вздохнув с облегчением, Ирилия подошла к окну и бросилась вниз. Пролетев немного, она расправила крылья, поймала воздушный поток и, подруливая хвостом, направилась туда, откуда пришли деревеньщины и их наёмный волшебник. Сегодня ужин из пары коров для себя и одного ягнёнка для Сигизмунда она раздобудет в каком-то из ближайших северных поселений.

Обычно Ирилия летала подальше, но сегодня всё как-то затянулось, солнце почти зашло, а ужинать в темноте не хотелось. Раз уж ей досталось проклятие сволочной принцессы, которую она съела, и теперь Илирия не могла покинуть башню дольше, чем на час, то хотя бы она могла потрапезничать в лучах заходящего солнца в компании любимого.

Пулепробиваемые

Что может быть лучше, чем знойным июньским деньком прокатиться в маршрутке? Я сижу на заднем сиденье подержанного немецкого Мерседеса и истекаю потом. Нормальных окон в таких автобусах нет, только непонятные скудные фрамуги, шириной в ладонь. Да и зачем нужны окна, если в автобусе есть кондиционер? Работает он или нет — вопрос, конечно, другой.

Скажи немцам, что их чудо техники, разработанное исключительно для удобства пассажиров, в России превращено в форменную душегубку, они бы, наверное, заплакали. Ну или засмеялись. В зависимости от биографии.

Так как у нас удобство пассажиров никого не волнует, кондиционер ни в одном таком автобусе не работает. Может, их надо заправлять, а это стоит денег? Или их надо починить, и это стоит денег? Или они настолько старые, что уже никогда не подуют свежим ветерком никому на макушку? Кто знает. Это не важно, потому что работать они всё равно никогда не начнут.

Но, независимо от температуры воздуха, людишки будут набиваться в эту консервную банку под завязку и ехать, ехать, ехать по своим дурацким делишкам. Узкие сиденья не рассчитаны на наши огромные чернозёмные жопы, и два человека не могут нормально сесть рядом, чтоб не тереться друг об друга. Но жопы всё равно втиснутся на эти полукукольные места и поедут решать свои важные вопросы. Похоже, что эти автобусы даже не рассчитаны на то, чтобы в них ездили стоя. Проходы между рядами кресел такие узкие, что едва ли туда могут втиснуться хотя бы два человека. А должны втиснуться минимум четыре, потому что людей с нерешёнными вопросами у нас тут много, знаете ли, и всем надо ехать.

Даже поручни почему-то сделаны где-то под потолком. Наверное, немцы страшно длинные. Хоть как-то спасают ситуацию просторные места для инвалидов, продуманные гуманными немцами так, чтобы человек в кресле-каталке чувствовал себя так же комфортно, как и остальные. Там есть специальные поручни на уровне пояса, а для удобства сопровождающих откуда-то из-под потолка свисают петли-ручки. В это чудесно продуманное пространство для инвалидов как раз и набивается большая часть стоячих пассажиров.

Пока салон пуст, всё ещё более или менее терпимо. Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Привычным движением поправляю кобуру под мышкой. В такую жару носить «сбрую» — настоящая пытка. Ремни стирают потеющие плечи чуть ли не до мяса. Даже через рубашку. Но это лучше, чем надеть ещё и майку. И лучше, чем носить пистолет в кобуре на поясе, и в автобусной давке отстрелить себе мошонку. И, что самое главное, когда пистолет под мышкой, вероятность, стукнуться стволами с каким-нибудь непонятным мужиком стремится к нулю. Одно это дорогого стоит.

Дамам такое не грозит. У них всё как-то более интимно. Свои бесполезные изящные пукалки прекрасный пол хранит в сумочках, клатчах, а некоторые — даже в косметичках. Есть такие двухзарядные Вальтеры, которые занимают половину женской ладошки: одним пальчиком держишь рукоятку, другим жмёшь на крючок. Цирк, да и только. Впрочем, это же женщины… Они, кстати, раньше мужиков вообще перестают носить с собой оружие. Уверены, что им уже ничего не грозит.

А я вот не уверен. Даже вполне себе уверен, что грозит всё что угодно. Я вообще в группе риска, возраст — самый опасный, девятнадцать лет, сам я впечатлительный, выдержкой и твёрдостью характера не отличаюсь. Так что, у меня ствол всегда под рукой. И не занюханный ПМ, который выдают всем в четырнадцать лет вместе с паспортом, а здоровенный серебристый Магнум 44-го калибра. Мне его папа подарил. Я хотел себе навороченный керамический Глок или вообще УЗИ, как у этих говнюков летающих, но отказаться от презента, не решился. А после того как съездил в лес, пострелять по банкам, убедился, что папа плохую вещь не подарит.