Бесплатный фрагмент - Душой я с вами

I Раздел. На крыльях памяти

Сны 45-го года

Греемся на печке. Вовка кусочком угля рисует танковое сражение, а Шурка шлет ему «подкрепление», малюя на низком потолке истребители со звездами. Пока пацаны «воюют», я лежу на краю печки и жадно вслушиваюсь в женское разноголосье. У тети Наташи собрались ее подруги. Они сидят на длинных лавках, и все взгляды устремлены на тетю Наташу, которая умеет разгадывать сны. Её никто этому не учил. Никаких сонников у неё не было. Она не была ни пророчицей, ни гадалкой. Никаких игральных карт (Боже упаси!) в доме тоже не было, а люди к ней шли и шли, чтобы поделиться с ней своими ночными тревогами и услышать слова надежды.

Она умела слушать. Ее сердце было открыто для людских бед и печалей, которых в те военные годы хватало с лихвой. Похоронки приходили все чаще и тяжким камнем ложились на сердца солдаток.

Тетя Наташа каким-то невероятным сверхчувством угадывала надвигающуюся беду и, выслушав тревожный сон, никогда не говорила о смерти, только успокаивала: «А ты не думай о плохом, куда ночь — туда и сон».

Да и сны, свои и чужие, хранила втайне, никому о них не рассказывала.

И вот начинаются «сонные вести». Не спеша, как прошву вышивает, рассказывает свой сон тетя Катя:

— «Иду я, значит, по полю, конца и краю не видно. Только шаг сделаю — сразу проваливаюсь, как в яму. Встаю, опять иду и снова проваливаюсь. И тут вижу: откуда-то мой старый дидусь идет мне навстречу и улыбается. Я знаю, что его уже давно нет на свете, а все же спрашиваю: „Долго ли мне, дидусь, еще идти?“ — А он рукой указывает: „Иди прямо, не сворачивай!“ — и ичезает куда-то. И я проснулась. К чему бы это?»

Наташа смеется: «Долго жить будешь, Катя!» И все женщины сразу повеселели.

Вот доходит очередь до красавицы Одарки Рябушиной, матери троих детей. Ее муж с первых дней на фронте. Она, слегка волнуясь, рассказывает свой недавний сон:

«Передо мной гора, высокая-высокая, и мне надо подняться на ту гору, там мой Микола, ждет меня. Цепляюсь за камни, срываюсь, ноги стали чугунными, исцарапала руки, огнем горят от боли. Вдруг слышу его голос:

«Где ты, Одарко, милая, я же жду тебя!» Поднялась, наконец, на самую вершину, а его не вижу, только голос слышу… и все. Проснулась — вся подушка мокрая от слез. Неужели?!»

Наташа молчит. Долго молчит… Потом берет Одарку за руку и тихо ей говорит: «А ты в церковь сходи, свечку за здравие поставь, помолись за него. Может, он ранен, в госпитале лежит.» Глаза Одарки наполняются слезами, и едва заметная улыбка пробегает по ее прекрасному лицу.

И тут моя мама рассказывает сестричке свой сон, будто её побил какой-то незнакомый парень. — «Надя, значит, прибьется скоро твой Федя, жди!»

А ждать оставалось совсем немного. Весна принесла радость Победы. Помню, как мчался по Богуславу верховой на коне, размахивая бумажкой. Он был глухонемой, но по выражению его лица люди сразу догадались, какую радостную весть он нёс женщинам, работавшим в поле. Молнией разнеслось по селу: «Война кончилась! Победа! Перемога!»

С поля уже возвращались женщины со слезами радости и горя. Помню, как голосила на всё село Одарка Рябушина, получившая похоронку буквально в конце апреля, за несколько дней до конца войны. Вот почему тогда тетя Наташа так долго молчала, боясь открыть свое страшное предчувствие.

Сбылся и мамин сон. В конце июня мы дождались своего отца. Это был самый счастливый день моего детства! Помню, как папа, сбросив вещмешок, взял меня на руки, поднял вверх и воскликнул: «Какая же ты большая стала, Маруся!»

Вот и сбылся мамин сон!

В сентябре 1945 года вернулся и Петро Криворучко, муж тети Наташи, отец Вовы и Шуры. На его гимнастерке красовался орден Красной звезды и несколько медалей.

Вырастили они с Петром двух сыновей, дождалась тетя Наташа внуков и правнуков. Умерла Наталья Васильевна Криворучко 8 марта 2005 года на 92 году жизни. Хоронил ее весь Богуслав, поминая только добрым словом. Светлая ей Память.

«Калинка моя…»

(Рассказ на конкурс «С песней по жизни». Журнал «Самарские судьбы». 20.05.2017 г.)

Мне не было тогда ещё и шести лет… Знойным летом 1943 года шли жестокие бои на родной курской земле. После освобождения от фашистов в нашем селе Солонец-Поляна остановилось на короткую передышку небольшое воинское подразделение, и в нашем доме разместился медсанбат.

Раненых было много. Они лежали всюду: на лавках, на лежанке, на полу, в сенях и даже во дворе, под яблоней. Мама помогала медсестрам Гале и Наташе (имена их я запомнила!), носила воду из колодца, стирала солдатское бельё, ухаживала за ранеными. В медсанбате был патефон и несколько пластинок. Помню этот маленький тёмно- синий ящичек, стоявший на столе в красном углу, там, где в ярких, вышитых крестиком, полотняных рушниках висела старинная икона Божьей Матери « Утоли моя печали». Веселый красноармеец открыл этот ящичек, покрутил в нём ручку и положил на середину чёрную тарелку, а на неё осторожно опустил блестящую головку, похожую на шляпку, поразившую моё детское воображение.

И тут началось такое… Это невозможно передать словами… Откуда-то снизу полились чарующие звуки, пленившие меня так, что я, раскрыв рот, не могла двинуться с места и стояла у краешка стола, пытаясь заглянуть внутрь этого волшебного ящичка и увидеть этих поющих человечков…

Такого многоголосия и такой гармонии звуков я еще не слышала. Моё сердечко переполняли неизъяснимый восторг и удивление: «Где же эти люди, что так хорошо поют?!»

Запомнила одну фразу: « Спать положите вы меняяя…», а дальше будто волной накатывало: «…линка… линка моя…» Это повторялось много раз, и на душе становилось легко и весело. Раненые тоже слушали, улыбались, кто-то тихонько подпевал… Солдат взял меня на руки, посадил рядышком на лавку, перевернул тарелку на обратную сторону, подкручивая ручку. А мне так хотелось, чтобы снова зазвучало «Под сосною, под зеленою…»

Так в мою жизнь вошла народная песня. Помню, как бабушка Анюта, стоя за ткацким станком и ловко перебрасывая между нитями полотняной основы быстро снующий челнок, напевала своим грудным голосом: Ой, ты мой родименьк-ааай, да на чужой сторонушк-е-ее», именно так: «родименьк-ааай», с каким-то особым завыванием, будто голосила. Только спустя много лет я узнала, что эта особая манера пения, с «закличкой», характерна для певуний Белгородской и Курской областей.

Помню, когда отец вернулся с войны, то первым делом обзавёлся тульской гармонью. «Папа, а ты «Калинку» сыграешь? — робко спросила я. — А ты спляшешь? — и его чуткие пальцы быстро подобрали знакомую мелодию, а мои ноги уже сами пошли в пляс! «Калинка, калинка моя! В саду ягода малинка моя!»

Прошло много лет, и как же сердце встрепенулось птицей, когда под мою любимую «Калинку» лихо отплясывала на льду выдающаяся фигуристка Ирина Роднина в паре с Александром Зайцевым на чемпионате мира по фигурному катанию (1973 год, Братислава)!..

Это было захватывающее зрелище! И мы даже не заметили, когда произошёл сбой со звуком и музыка прекратилась, но танец продолжался в том же быстром темпе и был с блеском исполнен до конца, под ритмичные аплодисменты благодарных зрителей. «Калинку», так же, как и «Катюшу», знает и любит весь мир! Её невозможно заглушить, остановить, прервать… Она бессмертна!

О том, как её исполнял легендарный ансамбль Александрова, можно рассказывать бесконечно… Сейчас я не могу без волнения и тяжелой грусти вспоминать об этом, зная о недавней страшной трагедии, унесшей жизни таких талантливых сынов нашей Родины… Слезы ручьями текут по щекам, я их не замечаю, только слышу эти стройные голоса… О, этот незабываемый тенор Евгения Беляева, его медленный запев: « Под сосною, под зеленою…», когда высокий трепетный голос взмывает ввысь, летит в поднебесье и льется так легко и свободно, что душа радуется от неизбывного восторга, и — вдруг начинает ускоряться темп, достигая такого невероятного prestissimo, что дух захватывает… В ней и тоска по большой любви, и широта души, и русская удаль… Нет, это какое-то чудо, волшебство! Вроде и слова-то простые, и ничего-то замысловатого в них нет — а так за душу берёт! Такая она, моя «Калинка», наша «Калинка»!

Курский Соловей

(быль)

Родные курские поля!

Как я могу забыть?

Многострадальная земля,

Мне век тебя любить.

Ромашки, ромашки на поле родном,

Боль не стихает в сердце моем.

Здесь родилась я и здесь я росла,

Здесь мама в войну нас от смерти спасла

Ночей не спала, колоски собирала,

рыла окопы, косила, пахала.

Мешки неподъёмные поднимала,

И жмых вместо хлеба порой нам давала.

Фашистский ствол ей спину жёг,

Ей с места не сойти!

Молила Бога, чтоб помог

Детей её спасти.

Наш Соловей, домашний пёс,

Оскалившись, рыча,

С цепи сорвался

И, как лев, вцепился в палача.

Он рвал его тугой сапог,

Вгрызаясь в мякоть ног,

Он жизнь отдал, врага отвлёк

И нам уйти помог.

А мама, белая, как снег,

В охапку нас, двоих, —

За угол дома, в темень — вмиг!

А Соловей -затих…

А мы в крапиву и в овраг,

Куда не сунулся наш враг.

Нас ночь спасла, спасло тепло

От маминой любви.

И к нам, освободив село,

К утру пришли свои.

Под Прохоровкой шли бои.

Шли танки. Сутки танки шли.

Как хоронили Соловья,

О том сказать не в силах я.

А в нашем доме — медсанбат.

Бинты трепещут на ветру.

Я помню раненых солдат,

И Галю, медсестру.

Консервы помню и паёк,

Пластинки, патефон

И чей-то голос там, внутри,

И чей-то тяжкий стон…

Цветы заалели от крови солдат,

Что 80 лет там, под Курском, лежат.

Рассыпав в черёмухе трели свои,

Над ними весною поют соловьи.

В памяти моей

(Рассказ — лауреат Международного конкурса «Моя любимая мама» журнала «Самарские судьбы»)

«Надьку убили!» — раздался истошный крик у колхозного амбара, где шла срочная раздача посевного зерна. Это был первый выстрел в Грушном. Перед приходом немцев в селе Грушное объявился полицай Мишка Г., который потребовал ключи от амбара у Надежды Щекиной, (моей мамы, она была звеньевой, и ей доверили раздавать по два мешка на двор, под расписку, чтобы сохранить для будущей посевной).

— Кто ты такой, чтобы я отдала тебе ключи от народного добра? — смело заявила ему мама и встала на дверях амбара. Тогда полицай выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Женщины закричали, оттолкнули Мишку, окружили маму и стали быстро разбирать по домам оставшееся зерно. «Ах, антонов огонь! Сибирка б тебя забрала!» — ругались бабы на новоявленного фашистского холуя. (Да, в Сибири он отсидел 10 лет за пособничество фашистам, там и сгинул).

Прошло несколько дней. Помню, мы ужинали на кухне. Раздался собачий лай. Немцы! Они вошли молча, уселись за стол, приказали (через переводчика) подать им молоко, яйца, хлеб. Немец показал на наручные часы и велел маме сварить яйца в большом чугуне и наполнить водой стоявшие во дворе бочки. Колодец у нас был один на пять дворов, там была очередь, женщины передавали друг другу страшные новости: молодых парней и девчат угоняют в Германию, уже пришла грузовая машина. Тогда и забрали мою крестную Марусю (она погибла в Бухенвальде, в 1943 году).

Немцы хозяйничали вовсю: поставили посреди двора два котла, разобрали на дрова старую веялку, ловили кур, потрошили их и бросали в котел, в другом котле варились яйца, штук пятьдесят, немец все смотрел на часы: «Шнеллер!» («Скорее!). Видно, им приказали уезжать…

Моя детская память удержала несколько эпизодов, связанных с фашистами.

Помню, мы сидели в погребе, куда бабушка принесла нам молока и краюху хлеба. Видно, немец заметил, пошел следом за ней, спустился на три ступеньки вниз и тяжелым сапогом ударил Лёню по лицу. Может, фриц решил, что здесь прячется партизан? Увидев детей, он зло выругался и пошел прочь. Так и умылся кровью мой старший братишка, ему тогда было всего 7 лет. Разве такое забудешь?

Мама надевала всякое тряпье, низко повязывала платок, чтобы не выдать свой возраст (а ведь ей было всего 30 лет!)

Фашистский ствол ей спину жег, а с места не сойти!

Молила Бога, чтоб помог детей её спасти…

Всю зиму 1942 года мы жили впроголодь, питались мерзлой картошкой, парили калину, ели жмых. Спасали нас лесные орехи и сухофрукты. В начале февраля 1943 года мама, придя от соседки, радостно зашептала: «Наши под Сталинградом немцев в кольцо взяли!» Я тогда не понимала, что значит «в кольцо взяли», и мама мне объяснила. Как же мы тогда радовались! В Грушное немцы заглядывали редко, боясь в этой глуши попасть к партизанам, но летом 1943 года, когда началась Курская битва, они разорили наш дом, на ходу хватали теплые вещи (холст, платки из бабушкиного сундука), видно, после Сталинграда боялись драпать с отмороженными ногами… Огород был изрыт окопами. Земля дрожала от проходивших по большаку наших танков, мчавшихся на Прохоровку… Небо стало черным от дыма и гари.

Помню день 5 июля 1943 года, когда в село вошли наши войска… У нас расположился медсанбат. Мама помогала медсестрам, стирала солдатское белье, ухаживала за ранеными…

Вскоре пришло первое письмо от папы. Он после госпиталя получил недельный отпуск и перевез нас в Богуслав, к маминым родным. Там мы и встретили день Победы.

Мама безумно любила своего Феденьку, ждала всю войну. Они прожили вместе 50 лет. Папа никогда не ошибался в размерах маминых нарядов, которые привозил ей из Москвы, куда ездил с годовым отчетом. Она соскучилась по красивым вещам: ведь в войну у нее было одно ситцевое платье и вязаная кофта…

Руки ее не знали отдыха: красила вагоны, работала санитаркой в медпункте, нянечкой в детяслях — везде её уважали за чистоплотность.

И нас приучала: «Лучше не поспи лишний час, но чтобы в доме всё блестело!»

В возрасте 85 лет, будучи малограмотной, прочитала «Анну Каренину» Л. Толстого, «Унесенные ветром» М. Митчелл.

Её беспокойное сердце остановились во сне, 16 февраля 2001 года. Маме было 88 лет. Хоронили её всем двором.

Ей я посвятила свою повесть «В памяти моей».

Богуслав

(Баллада)

В году сорок первом,

Средь знойного лета

Снаряд разорвался в саду.

Стекло зазвенело-

И мир раскололся:

Фашист нам готовил беду.

Качалась лампада,

Светились иконы.

Бабуся молилась

И била поклоны.

Мы с братом прижались,

Боясь шевельнуться.

«Детки, не бойтесь,

Они не вернутся».

Но вновь прилетали

Не раз и не два…

Горела пшеница,

Дымилась трава.

В Германию гнали

Здоровых парней-

Что матери может быть

В мире страшней?!

Но стоял Богуслав,

Как и тысячи лет,

Над Самарой раскинув сады.

В каждой хате иконы,

Древних предков завет,

Охраняли село от беды.

К палачам Богуслав

Не пошел на поклон.

Здесь гремели бои,

Здесь рожден полигон.

Богуслав не склонился врагам!

Никогда не забыть это нам.

И стали алыми цветы

От крови тех солдат,

Что, нас спасая от войны,

В родных полях лежат.

Память уносит

В сороковые,

Грозные годы войны.

Здесь умирали,

Насмерть стояли

Родины нашей сыны.

Эпилог

Богуславский ангел-хранитель,

Видимо, был долгожитель,

Потому у Самары-реки

Долго живут старики.

Богуславцы мои молодые!

Берегите своих стариков!

Они прожили годы лихие,

Им и слава во веки веков!

Моя бабуся Килина

(Глава из повести «В памяти моей»)

«Я помню ночь, тепло кроватки,

Лампадку в сумраке угла,

И тени от цепей лампадки.

Не ты ли ангелом была?»

И. А. Бунин

Не забыть мне Богуслав в летнюю грозу…

Удар грома был таким оглушительным, что у меня заложило уши. Удар повторился, и душа моя сжалась в комок и куда-то укатилась. Я вся задрожала и кинулась в бабушкин подол. Её горячие руки обнимали мою голову. Сама она тоже «злякалась» и стала быстро креститься, шепча молитву: «Матерь Божья, Николай угодник Божий, ангелы божьи, спасите и сохраните нас грешных!» Она подошла к иконам, встала с нами на колени и, глядя с мольбой на божницу, под страшные раскаты грома и беспрерывно сверкающие молнии учила нас, меня и Шурку, молиться. С тех пор я помню наизусть и «Отче наш», и «Богородицу». Но именно с того момента я всю жизнь боюсь грозы. Дело в том, что гроза в деревне — это совсем не то, что в городе. Там она перед тобой как на ладони, там нет никаких громоотводов, там часто загораются сараи, хаты с соломенной крышей, и пожары в грозу несут много беды в селе.

Мы стояли на коленях, смотрели на бабусю и повторяли за ней слова молитвы. А за окном бушевал ливень, срывало ставни, раскачивалась старая акация, трещал плетень, ежеминутно сверкали молнии — было страшно. Вот с тех пор этот страх грозы и живет во мне. Он вошел в мою кровь и где-то под коркой сознания, как только загремит гром и сверкнёт молния, я прячусь, начинаю молиться, как это делала бабуся Килинка. Максим обычно подшучивает надо мной: «Бабуля, спрячься в ванной, там не видно молнии!»

Когда я, будучи уже взрослой, приезжала в Богуслав, мне хотелось поскорее войти в ту «хатиночку» с земляным полом, усыпанным пахучей травой, где вдоль стен длинные лавки, а в углу целый ряд старинных икон, перед которыми молилась когда-то утром и вечером моя дорогая Бабуся Килинка.

Мне сразу вспоминаются известные строки Т.Г.Шевченко:

«Не називаю її раєм,

Тiї хатиночки у гаi,

Над чистим ставом край села».

Жизнь моей бабуси Килины до краёв была заполнена заботой о детях, своих и чужих.

Однажды вот в такую грозу к нашей хате прибился маленький сиротка Гриша. Откуда он родом и как он попал в Богуслав — никто не знал.

После дождя бабуся нашла его под плетнём, у самых ворот. Он не мог говорить и только тряс головой и всё время плакал. Бабуся не стала ни о чём его спрашивать, молча взяла за руку и привела в хату, посадила за стол и налила ему миску борща. Потом нагрела воды, налила в корыто, искупала его. Всю его старую одежонку выбросила, одела его в шуркины штаны и рубашку и уложила спать на тёплую печку. Прожил Гриша у нас до самой осени. Ему было тогда лет шесть. Позже его взяли к себе бездетные муж и жена, жившие неподалёку от нас. Гриша рос крепким, добрым мальчиком, хорошо учился. Он часто прибегал к бабусе Килинке, каждое Рождество получал от нее гостинцы. Спустя много лет он стал кадровым военным и приезжал в Богуслав к своим приёмным родителям в отпуск, но бабусю Килинку никогда не забывал навестить.

О бабусе Килинке (Акулине) можно рассказывать бесконечно. Для меня она просто гений доброты. Если бы существовала такая награда «за доброту», я бы отдала её прежде всего моей дорогой бабусе.

Её первый муж, Василий Слипченко, мой родной дедушка, погиб в начале первой мировой войны, в 1914 году. Осталась Килина вдовой, с тремя малютками на руках: Миле — 4 года, Наде (моей маме) — 2года и Наташе полгода…

Через какое-то время Килина выходит замуж за односельчанина Ивана Величко, у которого умерла жена от голода в 1921 году и осталось 5 детей: две дочери и три взрослых сына, которые были уже женаты.

Когда садились все за стол, семья была огромная, даже места за столом не хватало. Жилось трудно, голодно. В 1933 году новый голод буквально «выкосил» Богуслав. Внезапно умер муж Иван Величко. Опять Килина осталась с детьми. Старшие дочери подросли и уехали на заработки.

Старшая дочь Меланья вышла замуж и уехала в соседнее село. Надя (моя мама) отправилась с подружкой в Донбасс и устроилась работать в овощном совхозе, официанткой в столовой.

Килина осталась с Наташей, Марийкой и Гашей в своей хате. Её сосед Микола Козелецкий, инвалид войны, потерял в голодовку любимую жену Олесю и троих детей. Похоронил их в своём саду, так как не было сил везти на кладбище. Так до сих пор там высится зелёный холмик, усеянный чернобривцами и ирисами. Остался Микола с двумя сыновьями — Костей и Гаврюшей. Общее горе сблизило соседей, Килину и Миколу. Дети дружили всегда, играли вместе, учились вместе. Так и стали жить вместе, одной семьей. Килина вошла хозяйкой в дом Козелецких в 1934 году. В хате висел большой портрет красавицы Олеси. Он так и висит до сих пор. Этот портрет я хорошо помню, он висит рядом с иконами. Олеся и Гаврюша — одно лицо.

Вскоре женился Костя, вышли замуж дивчата: Ганна, Надя, Наташа, Марийка. В доме остался самый младший, Гаврюша, которого бабуся Килинка больше всех жалела и берегла. Но тут опять грянула война, Великая Отечественная. Гаврюше шёл 16-й год. Высокий, стройный, красивый парень. В первые месяцы войны он был угнан в фашистскую Германию. После освобождения из плена три года служил в Красной Армии в Калининграде. Домой Гавриил Николаевич Козелецкий пришёл только в 1948 году.

Бабуся была счастлива, души не чаяла в нём, гордилась им. Гаврюша сразу стал видным «женихом», отбою не было от невест. Гонял он свой велосипед только в одном направлении — в центр Богуслава, где жила милая его сердцу девушка Нина Чупик. Её мама была родной сестрой Килины. Вот почему моя бабуся втайне молила Бога, чтобы Гаврюша привёл в дом любимую племянницу Ниночку. Молитвы Килины были услышаны, и в 1950 году Нина и Гаврюша поженились. Весь Богуслав любовался этой необыкновенно красивой парой: высокий, стройный, как тополёк, Гаврюша, и рядом с ним смуглая, невысокого роста, кареглазая красавица Нина. Она вошла в дом Козелецких как своя, здесь ей не надо было привыкать к свекрови, которая души не чаяла в своей любимой племяннице. Характер у Нины был кроткий, покладистый. Она была воспитана на лучших традициях украинской дивчины: скромная, трудолюбивая, приветливая со всеми, набожная. Дидусь Микола гордился своей невесткой: она пела в церковном хоре своим тёплым сопрано, и её дивный голос был украшением хора.

Нельзя сказать, что её семейная жизнь была усыпана розами. Были радости, но были и непередаваемые горести, особенно связанные с несложившейся судьбой старшего сына Коли, дурные наклонности которого свели его раньше времени в могилу и подорвали здоровье матери. Нине пришлось пережить много потерь: один за другим уходили из жизни родители, дидусь Микола, бабуся Килина, двоюродные сёстры Меланья и Наташа, дорогой зять Валентин, потом муж Гаврюша, наконец, сын Николай. Сердце её, как тонкий сосуд, вместивший столько страданий, столько потрясений и потерь, не выдержало. Это случилось в апреле 2014 года. Моя дорогая тетя Нина умерла в возрасте 80 лет.

А годы летят, словно птицы, как в песне поётся. Растут правнуки бабуси Килинки и дидуся Миколы: Инна, Юля, Марко, Кира. Вот такая история.

Говорят, я похожа на бабусю. Может быть, только внешне. Но характером я гораздо жестче. До бабуси мне далеко — она была сама доброта. Она была очень чуткой, деликатной. Удивительная внутренняя культура, что мы порой называем интеллигентностью, жила в этой совершенно неграмотной, глубоко верующей женщине. Поднять на ноги 10 детей, из которых семеро приёмных, терпеть крутой характер деда Миколы, который мог иногда и сгоряча так разбушеваться, что бедная бабуся пряталась в сарае или у соседей… Всё бывало. Помню, как дидусь Микола собирается на рыбную ловлю, снимает с плетня высушенные вентери, которые он ставит вечером в озере, а ранним утром несет домой целое ведро рыбы: тут и лещи, и щуки, и карасики. Однажды дидусь поймал огромного сома, который еще шевелил длинными усами, а бабуся бегала по двору и кричала: «Ой, божечко, шо це воно таке, николы такой рыбы не бачила и чистить её боюсь!» Дидусь ворчит, но чистит рыбу сам.

Дидусь меня очень любил, звал меня: «Кабардиночка». Это имя прилипло ко мне с тех пор, как я спела песенку: «Мама, купи мне ботинки, я тебе станцую кабардинку!» Как только мы приезжали летом в Богуслав, так сразу мои подружки передавали друг другу: «До бабуси Килины Кабардинка приехала!» Едва мы переступали порог хаты, дидусь сразу ставил меня спиной к голубому шкафчику на кухне и делал карандашом «рисочку» над моей головой, помечая, на сколько я выросла за год. Говорят, плохая примета — помечать рост ребёнка. Может быть… Росточком я не вышла…

Вот дед Микола собирается в церковь. « Стара, — обращается он к жене, — дай мени десятку!» Бабуся знает, что это на выпивку, поэтому пока молчит.

Десятка лежит за иконой, но деду трудно туда дотянуться. Он начинает злиться. « И чого ты ту десятку заховала? Ты думаешь, шо я не найду?» Он поднимает свою палку, шарит ею за иконой — десятка падает на пол. Бабуся не выдерживает, подходит к нему, поднимает бумажку и смеётся: «Так вот же она, старый, чого ж ты крычишь!» На этом инцидент исчерпывается, дидусь надевает праздничную сорочку, брюки-галифе, садится на велосипед и ковыляет на нём в центр Богуслава, в церковь, где его уже ждут певчие (он там регент, поет басом на клиросе). Через час и мы с бабусей приходим в церковь, где я чувствую себя здесь как-то особенно приподнято. Мне здесь всё нравится: и горящие лампады, и особый запах ладана, и картины с ликами святых, но мне особенно запомнились Адам и Ева, бегущие из рая. Эта картина висела внизу, на уровне моих глаз, и я её подробнейшим образом изучила. Как — то я спросила у бабуси: «Почему Адам и Ева бежали из рая?» Мой вопрос ей показался странным, она долго смотрела на меня, а потом сказала: «Кто боженьку не слушается, тому нет места в раю».

Я помню момент причастия, когда батюшка угощал меня из ложечки сладким медом и бабуся давала мне кусочек « просвирки». Но больше всего мне нравилось слушать церковный хор, где дедушкин бас я узнавала сразу. Иногда я слушала дедушку и дома, когда он, сидя на лежанке, читал Евангелие, а потом пел свою басовую партию. Мне было очень интересно, хотя я тогда ничего не понимала в этом, да и сейчас вряд ли понимаю, а вот красота пения, голоса певчих меня всегда завораживают, и я испытываю какое-то неповторимое чувство сладкого восторга перед таинством молитвы и этой удивительной музыкой чувств верующих. Себя я никогда не считала глубоко верующим человеком, скажу честно: церковь никогда не была для меня единственным прибежищем в трудные моменты моей жизни, но в памяти моей остались самые светлые моменты, связанные с церковью и с Богуславом. Вероятно, не случайно это красивое украинское село получило такое название, все жители которого верующие, причём очень многие из них — долгожители.

Только в нашей родне бабуся и дидусь прожили более чем по 85 лет, тётя Миля умерла на 90-м году жизни, тётя Наташа — на 91-м, моя мама прожила 88 лет, несмотря на все тяжкие страдания военных лет, голода, тяжелых болезней. Это было особое поколение, люди крепкой породы. Светлая им Память!

Десятка и мешок с деньгами

(Быль)

Деньги… деньги… Конечно, не в них одних счастье, но сколько же с ними хлопот! Вспомнились мне два случая, связанных с деньгами и с дорогими моему сердцу людьми…

Украинское село Богуслав… Воскресное утро. Дед Микола собирается в церковь. Надевает праздничную вышитую рубашку, кряхтя и охая, натягивает хромовые сапоги и своим зычным голосом зовет: «Стара, дай десятку!».

Бабуся молчит, будто не слышит.

— И шо ты ту десятку заховала? Думаешь, я не найду!?

Дед злится. Подняв свою палку, шарит ею за иконой, пряча глаза от сурового взгляда Николая Угодника, за серебряным окладом которого торчит уголок голубовато-серой заветной десятки. Зная крутой нрав своего супруга и боясь, как бы эта палка не развернулась в ее сторону, бабуся легко наклоняется, подбирает выпавшую из-за иконы хрустящую бумажку и молча подает ее деду. Тот сразу светлеет лицом, кладет десятку в карман и, опираясь на палку, «шкандыбает» в центр Богуслава, где в церкви его уже ждут певчие (он там у них регент, поет басом).

После службы, ясное дело, десятка «тает в облацех», перейдя из твердого состояния в жидкое, в долгожданную «горилку», согревающую грешные души певчих, служителей церкви и некоторых прихожан…

Прошло несколько лет. Я перешла в 10-й класс. Холодным летом 1953 года мы ехали с отцом из Мелекесса (ныне Димитровград) на ст. Чердаклы, где он, бухгалтер — кассир ПМС (Путевой Машинной Станции, занимавшейся капитальным и текущим ремонтом стальных магистралей), вез своим рабочим полученную в Госбанке зарплату. В тот день я попросила его взять меня в город, чтобы купить тетради к новому учебному году. Утром накрапывал мелкий дождик, и папа взял на всякий случай плащ-дождевик. Получив зарплату, оформив документы, папа зашел за мной в магазин «Канцтовары», где я уже ждала его, и мы отправились в обратный путь. Сидя рядом с шофером в кабине грузовика, я прижимала к себе папку с чистыми тетрадками и любовалась лесной дорогой, по которой мы ехали на предельной скорости: нас догоняла огромная свинцовая туча. Наш шофер Николай Кузьмич знал эту дорогу как свои пять пальцев, осторожно объезжал болотистые низины, но ливень все равно свое дело сделал: дорогу развезло так, что машина теперь пошла «юзом», вихляясь, как пьяная, а потом и вовсе влетела в какую-то канаву, из которой уже не могла никак выбраться, как ни старался наш бывалый шофер. Колеса скользили, как в люльке, и не хотели подниматься в гору, бесконечно срываясь вниз. Мотор внезапно заглох. Чертыхнувшись, шофер вылез из кабины, заглянул под колеса и выдал нам: «Все. Приехали. Подшипники расплавились!»

— «Дядь Коль, а может, еще попробуем подняться!» — умоляла я, не понимая случившегося.

— Что? Кататься понравилось, Маруся? Вверх-вниз, вверх-вниз!

До Чердаклов оставалось километров 5, а дождь уже лил как из ведра.

Никогда я не видела моего отца таким сосредоточенным и строгим.

Он взял у меня тетрадки, уложил их вместе с пачками денег в вещмешок, завернул этот драгоценный груз в свой брезентовый плащ, перевязал своим ремнем и помог мне вылезти из кабины. Этот час ходьбы под дождем, под страшные раскаты грома и сверкающие ежеминутно молнии, я никогда не забуду. Невольно вспомнила я бабушкину молитву: «Господи, помилуй, спаси и сохрани нас!» Но страха в душе у меня не было: рядом был мой папа!

Шли мы так быстро, что даже жарко стало. Мы вымокли до нитки, но деньги, этот драгоценный эквивалент тяжелого труда полсотни рабочих, папа донес сухими. Когда мы уже подошли к своим вагончикам, нас встречали, как героев. Про машину никто и не спрашивал, и так все было ясно. Мне жалко было Николая Кузьмича, который курил без конца, рассказывая о своей беде бригадиру- бульдозеристу. Тот, внимательно выслушав его, похлопал по плечу и куда — то ушел. Видно, договорились д

о наступления ночи вытащить машину.

— Федор Михайлович, как же Вы только добрались?!

— Вашими молитвами, братцы! — едва вымолвил отец и направился в контору. Кто-то из рабочих протянул ему бутылку «Московской», «для сугреву», но папа был непреклонен: «Сначала выдам зарплату, а уж потом…»

Что было потом — об этом история умалчивает…

Эхо прошедшей войны

(Этюд. 75-летию Сталинградской битвы, посвящается)

Всё в памяти и всё живое,

И до сих пор душа болит.

Всё, что до боли дорогое,

Пусть сердце сохранит.

Моя детская память удержала несколько эпизодов, связанных с зимой 1943 года, когда мы волею судьбы оказались в фашистской оккупации в Курской области.

Мы жили впроголодь, питались мерзлой картошкой, ели жмых, парили калину. Нас спасали заготовленные на зиму лесные орехи и сухофрукты, в основном, груши (село наше потому и называлось Грушное (это часть Солонец-Поляны),оно славилось садами, которые росли под горой, в низине, у самого лесного оврага. Широкая лента дороги уходила далеко в поле, а за нашим садом начинался глубокий овраг, поросший густым орешником. Место живописное в своей запущенности: крапива в человеческий рост, полынь, дикий малинник-самое настоящее лесное царство для детей, раздолье-есть где поиграть в прятки, затаиться и ждать, когда можно будет «застукаться».

Помню, мы играли в прятки с мальчишками по фамилии Кишкины. Их мать, тетя Варя, выйдет, бывало, на огород и зовет :

Колкяяя, Петькяяя, Васькяяя, абедыыыть!»

Отца эти трое братьев так и не дождались с войны: погиб на фронте в 1944 году…

Всю зиму 43-го мы просидели на печи (обуви не было, не в чем было выходить гулять). Немцы редко заходили в Грушное, все больше хозяйничали в центре Солонец-Поляны. Школа была закрыта.

Церковь немцы разорили. В селе был назначен староста. Мама говорила, что он был человеком покладистым, смирным, не злобствовал, в отличие от полицая Мишки Г., который пытался застрелить маму, когда она перед приходом немцев не отдала ему ключи от колхозного амбара с посевным зерном, и женщины успели разобрать по домам все мешки и сохранить их к посеву.

В начале февраля 1943 года мама, придя от соседки, радостно зашептала нам: Немцев под Сталинградом наши в кольцо взяли!»

Я тогда не понимала, как это «взяли в кольцо», представляя буквально маленькое женское колечко на пальце. Мама объяснила мне, что фашистов окружили и взяли в плен. Как же мы тогда радовались.! Это уже много позже появилась знаменитая карикатура Кукрыниксов, высмеивавшая Гитлера: (» Потеряла я колечко, а в колечке 22 дивизии»).Да, это уже потом, спустя много лет, изучая историю Великой Отечественной войны и,в частности, историю Курской битвы, я узнала, что именно армия Паулюса и входящая

в ее состав венгерская группировка войск («мадьяры», как их называли наши женщины), заходили в Грушное, разоряли наши курятники, грабили и жгли дома, издевались над мирными жителями.

Помню, как летом 42-го мы сидели в погребе, ожидая, когда бабушка принесет нам тайком кувшинчик молока (корову, правда, не угнали пока), а мадьяр выследил, куда она поспешила, и пошел за ней, спустился в погреб, ударил Алешку своим сапогом по лицу, выругался и ушел. Так и умылся кровью мой старший братишка… Ему тогда было всего 7 лет, а мне 5.Разве можно такое забыть?.Мама надевала на себя тряпье, низко покрывала платок, все время горбилась, чтобы не выдать свой возраст (ведь ей было всего 30 лет!

В Сталинград был сломлен фашистский хребет. Гитлеровцы драпали по зимним полям России, превратившись из самонадеянных вояк в жалкое отребье…

Конечно, до конца войны было еще далеко, впереди еще предстояла

Курская битва, форсирование Днепра, освобождениеУкраины и Белоруссии, Польши, взятие Берлина, но вера в Победу уже была крепкой и народ вздохнул свободнее, зная, что враг будет разбит и Победа будет за нами.

«А мимо пролетают поезда…»

(Этюд ко Дню железнодорожника)

«И гляжу я в окошко вагонное,

Наглядеться никак не могу…»

Мои детские годы прошли на железной дороге..

Об этом я рассказала в своей маленькой повести"В памяти моей».

Сегодня мне хочется поделиться с Вами своими воспоминаниями.

Вот отрывок из этой повести…

«В связи с разъездным характером работы наших родителей (Путевая Машинная станция стояла на одном месте не более 3—4 месяцев) мы, школьники, жили в интернатах, где было 3-х разовое питание, организован режим занятий и отдыха. В комнатах мы жили по 8—10 человек. Обычно соединяли нас в одной комнате по классам и по возрасту. Запомнились мне интернаты в Котельниче (Кировская область), в Гороховце (Горьковская область), в Мелекессе (ныне Димитровград). Особенно помню интернат и школу в Красноводске (Туркмения), где мы пережили зиму и весну 1950 года. Своей столовой в красноводском интернате не было, поэтому для нас организовали питание в соседнем детском саду. Было очень смешно Лёшке с его длинными ногами усаживаться за низенький детский столик, но это не мешало ему поглощать по две порции вкусного борща, который готовила для нас очень добрая женщина. Мы учились в русской школе вместе с детьми самых разных национальностей: туркмены, казахи, узбеки, украинцы, русские — мы жили дружно, вместе играли в лапту, в футбол, в волейбол.

Красноводск — удивительный город, чистый, уютный, солнечный. С юга его окружают отроги Копет-Дага. А с запада — блестит голубой Каспий. По выходным дням мы любили бродить по узким улочкам, заходить в Клуб моряков, гулять по набережной в морском порту, где вода в заливе Кара-Богаз покрыта черной плёнкой нефти и купаться там нельзя. С водой в Красноводске были проблемы: своей питьевой воды в городе не было, её привозили в специальных баках и заполняли резервуары. Жители стояли часами в очереди за водой, носили её очень бережно, чтобы не разлить ни капли. Тем не менее город отличался исключительной чистотой.

Когда начинались песчаные бури, то рабочие ПМС вынуждены были надевать специальные очки, чтобы не повредить зрение, а работать приходилось в любую погоду, так как требовалось срочно проложить участок железной дороги к Небит-Дагу, где там начинали добывать нефть.

Когда мы уезжали из Туркмении, мы увозили оттуда сушеные дыни, сплетённые в длинные косички. Помню, как мы переживали из-за своей собачки Пальмы, которая отстала от нашего поезда и, к сожалению, осталась в пустыне. Нам так хотелось, чтобы её взяли хозяева юрты, жившие на станции. Помню, на одном из вагонов было мелом написано крупными буквами: «Помните Хачика!». Это был продавец маленького магазинчика на станции Айдин…

Ашхабад мы проезжали ранним утром. Он был весь в руинах после страшного землетрясения 1948 года. Уцелело только одно здание — Госбанк, расположенный недалеко от вокзала. Строился новый Ашхабад, его центр был весь в строительных лесах. Это мы видели.

Помню цветущий Ташкент, его огромный вокзал, а рядом шумный рынок, где мы покупали продукты в дорогу. Наши родители договорились с начальником поезда «Ташкент — Москва» выделить нам 2 купе в плацкартном жестком вагоне и отправить 8 школьников этим пассажирским поездом до ст. Гороховец. Таким образом, мы не потеряли много времени в пути, чтобы не пропускать занятия в школе.

В Гороховце нас встретили воспитатели интерната, расселили по комнатам и отправили в школу. Родителей своих мы встретили только через 2 недели. Но эту встречу нам не забыть никогда. Наша школа находилась близко от линии железной дороги. Из окна нашего класса были видны проходящие пассажирские и товарные поезда. Вдруг мы увидели наши родные вагончики с привязанными лесенками, с торчащими трубами из крыш, с цветными шторками на окнах. «Наши едут! — крикнул кто-то из ребят, и, к удивлению учителей, мы помчались на вокзал, где остановилась на несколько минут наша Путевая Машинная станция №62.Нас никто не ругал за срыв урока: учителя прекрасно понимали наши детские чувства и радовались вместе с нами. Каждый из нас подбегал к своему вагону, обнимал родных и получал домашние гостинцы. Встреча длилась буквально 15—20 минут, но запомнилась навсегда. ПМС последовала до станции Сормово. Потом была Балахна, а дальше Котельнич Кировской области. Там мы жили уже в 2-этажном интернате вместе с детьми военнослужащих. Деревянное здание интерната хорошо отапливалось, так что суровую уральскую зиму мы пережили благополучно. Мне повезло: моя кровать стояла рядом с голландкой, и я никогда не мёрзла по ночам, а вот Алексею туго пришлось, так как его комната выходила на северную сторону и плохо отапливалась, поэтому мальчишки всегда приходили к нам греться. Мы вместе учили уроки, вместе читали интересные книги. Помню, как мы тайком от воспитателей всей комнатой до 2-х часов ночи читали «Повесть о Зое и Шуре».

7-й класс мы заканчивали уже в Мелекессе (ныне Димитровград). Рядом с нашим интернатом находился татарский интернат, но играли мы с ними в одном дворе. Нам нравились их танцы под маленькую гармошку. Они вставали в круг, пели и водили хоровод.

Мальчишки вместе играли в футбол. Из-за этого футбола Алексей не сдал экзамены и остался на второй год. Таким образом, я его догнала, и мы оказались в одном классе.

Когда он выходил к доске, я очень волновалась, переживала каждую его неудачу и радовалась его успехам. Учиться он стал лучше, появились даже пятёрки. Особенно ему нравились уроки географии. Помню, учительница Мария Алексеевна попросит: « Ну-ка, Алёша, расскажи нам о Средней Азии». Алёша смело подходил к карте, показывал знакомые места, где мы жили тогда: Красноводск, Небит-Даг, Айдин, Джебел, Чарджоу. Алексей подробно рассказывал об особенностях климата, о растительности в пустыне Кара-Кум, об обычаях народов, населяющих Среднюю Азию, об Аральском море, которое мы проезжали и во время короткой стоянки буквально руками ловили рыбу, которой там было видимо-невидимо.

Ребята слушали с огромным интересом, а я гордилась своим братом. Семилетку Лёня закончил так же, как и я, без единой тройки и поступил в Днепропетровский техникум железнодорожного транспорта.»

Читаю этот отрывок, и слезы подступают к горлу. Смотрят на меня с портретов на стене и папа в железнодорожной форме, и любимый брат Алеша, бригадир пути, улыбающийся, веселый, будто говорит: «Не унывай, сестренка»!

Дорогие мои! По вашим стопам сегодня идут ваши потомки: Сережа, Оля и Максим.

Сергей Щекин много лет служил на «хопер-дозаторе», контролировал качество стальных линий на всей протяженности Куйбышевской железной дороги; Ольга Щекина, его дочь, служит диспетчером в Управлении железной дороги, а Максим окончил учёбу в аспирантуре, защитил кандидатскую диссертацию и работает сейчас преподавателем ПривГУПС.

С Днем железнодорожника, дорогие мои!

Помни имя свое…

(Этюд)

«Имя твое — птица в руке,

Имя твое — льдинка на языке,

Одно-единственное движенье губ,

Имя твое — пять букв».

М. Цветаева

Говорят, имя, данное человеку при рождении, несет в себе заряд будущей судьбы.

Нарекли меня Марией в честь Пресвятой Богородицы, так как родилась я под праздник Покрова.

Ой, сколько вариантов моего имени я слышала с самого раннего детства! Мама звала меня Маней, бабуся Киля-Манюней (росточком я не вышла, увы), папа звал Марусей, дедушка Микола вообще звал меня Кабардинкой и вот почему. Когда мне было 3 года, я выучила веселую частушку:

«Мама, купи мне ботинки,

Я тебе станцую кабардинку»!

И принималась тут же плясать! Дедушка хлопал в ладоши и кружился со мной, притопывая и постукивая своим костылем (он был ранен в ногу еще в первую мировую).

И так эта «кабардинка» прилипла ко мне, что даже все богуславские подружки так меня и звали. «Кто это у бабуси Килины по двору бегает? Да это Кабардинка на каникулы приехала»!

Когда стала постарше, подруги и братья двоюродные стали уже звать Марийкой, по-украински. Кстати, мою крестную тоже звали Марусей (к сожалению, она погибла в фашистском концлагере в 1944 году).

В университете я была Машей. Но вот настал ответственный день, когда я впервые вошла в класс, положила на стол учительский журнал и представилась своим будущим ученикам:" Зовут меня Мария Федоровна.»

Имя свое люблю. Оно многозначное и святое.

Вот как об этом имени пишут:

«Мария- горькая, упрямая, превосходящая (др. евр.)

Вспомоществовательница, следует правде, справедливая. Искренняя и благожелательная в суждениях. Готова постоять за тех и других, за общество.

Умеет терпеть. Ее судьба подтверждает, что жизнь прожить — не поле перейти».

Это точно. Это обо мне. Терпеть умею. За всю мою жизнь

так натерпелась, что уже ничего не страшно.

Недавно меня немного повеселило сообщение Вконтакте одного из моих виртуальных друзей из Москвы:

«Маша, привет! Приходи завтра с друзьями на вечер и день рождения К.А…Будет весело и поэтично»!

Что и говорить, приятно, конечно! Эх,, ребятки, сбросить бы этак годков 60! Племянники меня до сих пор зовут тетей Мусей! Правда, редко мы теперь видимся…

ВКонтакте ко мне обращаются просто «Мария», и сразу забываю о возрасте!

А еще меня звали Маняшей… Машенькой… Но это уже другая история…

«Только сердце почему-то сладко таяло в груди…»

(Лирический этюд)

Ох, как же давно это было! Училась я тогда в 9-классе. Станция Дёма, рядом с Уфой. Маленький поселок железнодорожников (основное население-рабочие, машинисты, инженеры Демского депо, одного из крупнейших на Куйбышевской железной дороге). Мы тогда жили в вагонах Путьрема (путевой машинной станции, где работал мой отец).Приехали мы из Мелекесса, где я окончила 8 классов, и в Демской школе училась оставшиеся два года. «В нашем классе новенькая, -шептались девчонки на перемене, — ростом с первоклашку, а коса такая длиннющая»!

10 «В» класс был самым сильным не только по успеваемости, но и по спортивным достижениям, и по самодеятельности.

Наша «классная дама», Людмила Александровна Санаева, вела у нас русский язык и литературу. Выпускница Казанского университета, обаятельная, энергичная, человек большой души, умница, пользовалась огромным авторитетом у нас, будущих выпускников.

Именно она привила мне любовь к литературе, к Слову. Как часто на уроках она читала нам запрещенные в 50-е годы стихи С. Есенина, А. Ахматовой)!

Она руководила и драмкружком, который подготовил к выпускному вечеру чеховский водевиль «Предложение».

В каждом из нас она сумела разглядеть «изюминку», какой-нибудь талант и направить его в нужное русло… Но был в нашем классе один мальчик, который нигде не участвовал, ни в каких кружках не занимался, жил как-то особняком, сидел на последней парте, один, и очень редко улыбался.

Все его звали почему-то «профессором». Может быть, потому что он всегда получал только «отлично», решал быстрее всех контрольные и выручал всех тогда, когда класс, казалось, «проваливался» и мы все, уткнувшись в свои парты, не смели поднять глаз на учителя. И только он, наш Гена Егоров, смело выходил к доске и увлеченно, логично, «с чувством, с толком, с расстановкой», доказывал теорему или пересказывал параграф по истории.

Вот тут я и почувствовала впервые что-то такое, что не поддается объяснению, какое-то внутреннее волнение, радость, щемящую тоску, душевную наполненность-всё вместе, наверное, это и была потребность любви, влюбленность. Бывали дни, когда Гена Егоров долго не приходил в школу, возможно, болел, но эти дни были для меня какими-то серыми, тусклыми, и я ждала каждое утро, когда к первому уроку собираются все в кассе, чтобы открылась дверь и вошел ОН (да, теперь я уже точно про себя знала, что в мое сердечко вошло это чувство, но боялась даже себе в этом признаться, а не то чтобы сказать об этом вслух кому-либо).

Но стоило ему войти в класс и пройти мимо меня к последней парте («камчатке»), как всё вокруг преображалось для меня: и солнце светило ярче, и звонок звенел громче обычного, и учителя становились добрее… Так хорошо мне было на душе тогда, хоть ОН и не догадывался даже об этом! Так прошел год. Потом и второй год, выпускной. Я уже знала, что никогда не признаюсь ему в своем чувстве, тем более что это было не в моих правилах.

На выпускном вечере мы сидели рядом. Я безумно волновалась, почти до слез, чувствуя, что больше ЕГО никогда не увижу. Единственное, что я запомнила: «Маш, а ты молодец»!

Вот его слова. Он получил серебряную медаль, поступил в Ленинградский кораблестроительный институт. Дальнейшая судьба его мне не известна. «Только сердце почему-то сладко таяло в груди…»

«Судьбы моей простое полотно…»

(Рассказ — лауреат Международного конкурса «Семейная реликвия» журнала «Самарские судьбы»)

Семейные реликвии… Боже мой, сколько их у меня!… Каждая старинная вещь — это целая эпоха! Прабабушкина икона, папино старенькое пианино и шахматы, бабушкины серьги и мамины тарелки… К ним прикасались родные руки…

Но есть одна судьбоносная вещь, которой уже больше ста лет… Льняное полотенце, вышитое крестиком по краям. Чёрно-красный русский орнамент, где сказочные жар-птицы и домашние петушки важно шествуют по цветастой дорожке. Величественная картина восходящего Солнца и корона, венчающая пару лебедей. Подарила мне этот рушник моя незабвенная свекровь, Фёкла Кузьминична Штанова, в день нашей свадьбы, 23 июня 1963 года.

Вглядываюсь в этот причудливый узор и вижу молодую Феклушу, бегущую по колючей стерне во время июльского сенокоса. В степной Марьевке, что раскинулась на берегу речки Черненькой, травы — по пояс!

Косари выстроились в ряд… Дружно взлетают косы — и пахучие травы покорно стелются у ног. Вон и ее Петруша, высокий, косая сажень в плечах, отбивает косу, улыбается, завидев ее издалека.

В котомке у Феклуши краюха хлеба да бутылка холодного молока, прямо из погреба. Присели на скошенную траву. Жена… дорогая… троих родила ему, а все такая же стройная и красивая в каждом жесте, в каждом движении гибкого тела… И утонул Пётр в зелени бездонных глаз и в копне темных волос…

Вспомнил, как впервые пришел к её отцу, Кузьме Филипповичу Завалишину, просить руки его старшей дочери Феклы. Кузьма Филиппович, мужик степенный, воспитывал дочерей один (жена умерла от голода в 1921 году), держал их в строгости, но втайне был рад, что к старшей, Феклуше, частенько приходит посидеть на лавочке за двором молодой ветфельдшер Пётр Штанов, марьевский, недавно закончил курсы ветеринаров в Пестравке. «Парень серьёзный, при деле, хорошим хозяином будет, да и дочке замуж пора», — размышлял Кузьма, глядя на молодых.

Вот и пришел час, когда Кузьма Филиппович, смахнув украдкой слезу, снял со стены икону Казанской Божьей Матери, украшенную вышитым льняным полотенцем (еще покойница вышивала, Царство ей Небесное!), и, благословляя молодых, изрек:

— Петя, люби жену, как душу, а тряси, как грушу», — и усмехнулся в усы своей грубоватой шутке.

Шли годы. Росли дети. Строился новый дом.

И вдруг — война! Петра Алексеевича Штанова вызвали срочно в Пестравку, в райвоенкомат. Надо было в кратчайшие сроки подковать коней для отправки на фронт, в кавалерийские войска. Работая с одним ретивым конём, Пётр Алексеевич получил тяжелый удар копытом по голове, потерял сознание и долго пролежал в госпитале. Навсегда потерял слух. На фронт не взяли по инвалидности. Остался на всю Марьевку один мужик, и тот глухой.

Но дело свое ветфельдшерское не забыл и всю войну, а потом и после войны был востребован односельчанами. Дверь в доме Штановых не закрывалась.

Люди шли с просьбами в любое время дня и ночи.

— Пётр Алексеевич, что–то с овцами неладное, помоги!

— Петр Алексеевич, корова отелилась, приди пособи!

Не стало Петра Алексеевича в середине 50-х, но жива добрая память о нем в Марьевке. А дед Кузьма пережил зятя на много лет. Помню его и на нашей свадьбе, седовласого, с длинной пышной бородой и озорными глазами. Обращаясь к любимому внуку, девяностолетний дед Кузьма произнес известный марьевцам тост: Валёк, люби жену, как душу, а тряси… (и тут грохнул такой хохот, что расслышать было невозможно). Мой будущий муж впервые осмелился возразить деду: «Любить буду, а вот трясти, как грушу, — рука не поднимется», — тихо произнес он, нежно обнимая меня, такую худенькую, как тростинка.

Прожили мы с Валентином Петровичем Штановым душа в душу 20 счастливых лет. Его уже нет с нами 40 лет. Фекла Кузьминична умерла 7 января 1980 года. Ей было 80 лет. Дочь я отдавала замуж уже без них, но вышитый рушник мне и тогда пригодился. Внуку уже 26 лет. Надеюсь дожить до того счастливого часа, когда на порог ступит и его суженая, и будем её встречать по–русски, с хлебом-солью на расшитом крестиками судьбоносном льняном полотенце. Дай Бог, чтобы всё сложилось…

P. S. Да, все так и сложилось. 1 июля 2023 года внука Максима и его суженую Юлечку я встретила хлебом-солью на том же старинном полотенце, благословила и пожелала им счастливой семейной жизни.

А через год, 18 июля 2024 года они подарили мне правнука Лёвушку. Жизнь продолжается. Традиции крепнут и множатся.

Мой Валентин

(лирический этюд)

Хотите верьте, хотите нет, но это была Судьба. Я верю в Предопределение, в Судьбу, а его величество Случай помогает создать условия, чтобы мы сами распорядились подарками Судьбы. Так случилось и со мной.

Весна 1962 года была на редкость поздней. Только в самом конце апреля вскрылась Волга, лед тронулся, и начался бурный ледоход. Какое это удивительное зрелище, когда по широкой реке течет «сало», ледяные глыбы, сталкиваясь, образуют огромные заторы, целыми горами наползают друг на друга, с грохотом раскалываются на мелкие осколки, освобождая путь другим, уже настигшим их льдинам. Река играет!

Ее черные, бурлящие из самых глубин струи фонтанами выбиваются на поверхность, создавая невероятную картину обновления реки. От солнечного блеска лед кажется хрустальным, переливается всеми цветами радуги. Глаз не оторвать!

Вот эту дивную картину я наблюдала 30 апреля 1962 года, стоя на набережной у Некрасовского спуска. Вот скажите: что меня привело на пустынную набережную, в рабочий полдень, когда все нормальные люди работают?!Да, я была в этом смысле не совсем «нормальной», ибо мой рабочий день закончился: 6 уроков — и я свободна (работала я тогда учителем русского языка и литературы в техническом училище полиграфистов, которое находится на ул. Молодогвардейской). В этот предпраздничный день я собиралась на молодежный вечер в ДК профтехобразования (на ул. Куйбышева), так что времени у меня было вполне достаточно, чтобы отдохнуть на берегу Волги, пообедать и сходить в парикмахерскую.

В легком плащике цвета морской волны, в вязаной шапочке, я была полна каких-то радостных ожиданий, добрых предчувствий.

Ни любви, ни тоски, ничего еще нет,

А весна приказала мне: «Жди»!

К празднику 1 Мая папа сделал мне дорогой подарок: в честь окончания университета он купил мне золотые часики «Эра», которые я храню до сих пор. Счастливая, с новыми часами, стою я на набережной, смотрю на ледоход и вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Вот бывает такое ощущение, что ты не видишь человека, но его взгляд тебя уже пронизывает насквозь. Поворачиваю голову налево и вижу невдалеке, шагах в пяти от меня, паренька в клетчатом плаще и серой кепке, лихо сдвинутой набок.

— «Что, девушка, тоже Волгой любуетесь»? -весело спросил он и направился ко мне. Я еще раз оглянулась по сторонам и вдруг испугалась своей шальной мысли, мелькнувшей в моей голове: «Здесь ведь никого больше нет, ни души… Ну, вот, и все, плакали мои часики… Сейчас подойдет, схватит за руку…» При одной этой мысли меня бросило в жар. Я не ответила ему ни слова, рванула вдоль набережной не оглядываясь, боясь споткнуться, ускоряя шаг.

— «Девушка, куда же Вы! Не бойтесь!»

Но я уже не слышала ничего, я уже поднималась по Некрасовской, сливаясь с толпой и радуясь, что цела и невредима…

А в 7 часов вечера я пришла в ДК и встретила там свою подругу Алю Казачкову, преподавателя обществоведения

ТУ-20. Мы вошли в фойе, где начинались танцы. Аля толкнула меня в бок и прошептала: «Маш, смотри, вон парень в углу стоит, видишь? Все время на тебя смотрит.»

— «Ну, тоже мне невидаль, подумаешь, пусть смотрит!»

И вдруг увидела, как он, улыбнувшись, смело направился в нашу сторону, подошел ко мне и пригласил на танец. Танцевал он плохо, часто сбивался и наступал мне на ногу, но моя рука спокойно лежала на его плече.

Танцуя, он внимательно всматривался в мое лицо и вдруг спросил: «Скажите, это Вы днем стояли на набережной, а потом вдруг убежали?»

Я посмотрела ему в глаза и увидела в них столько тепла, столько участия, что лед моей души мгновенно растаял, и я рассказала ему всю правду, открыла причину своего трусливого бегства. «Ну, если Вы уже не боитесь меня, давайте знакомиться. Меня зовут Валентин. А Вас?».

— «Мария, можно просто Маша».

Так началась наша дружба. Валя работал мастером производственного обучения в кулинарном училище, был, как и я, комсоргом, поэтому мы часто встречались на разных семинарах и конференциях, обменивались опытом работы, ходили на симфонические концерты в филармонию, любили наш драмтеатр, слушали оперные спектакли. Через год, весной 1963 года мы пришли на «наше место», на набережную. Здесь он сделал мне предложение. Через месяц мы поженились, и еще через год у нас родилась дочь Светлана. Но это уже другая история, история нашей любви, которая у меня одна и на всю оставшуюся жизнь. С ним я прожила 20 счастливых лет, без него уже 40 лет, но Память Любви навсегда в моем сердце.

«И даже в краю наползающей тьмы,

За гранью смертельного круга,

Я знаю, с тобой не расстанемся мы.

Мы- память,

Мы- память.

Мы — звездная память друг друга».

Валентинов день

(Этюд)

Как известно, день святого Валентина весь мир отмечает в середине февраля. В 60-е годы мы и понятия не имели об этом празднике.

Для меня Валентинов день связан с днем рождения моего незабвенного супруга, Валентина Петровича Штанова, родившегося 25 марта 1937 года.

В прошлом году ему, как и мне, исполнилось бы 88 лет.

Валентин прожил всего 46 лет и 20 из них он посвятил мне и нашей дочери, родившейся тоже в марте…

…Весна 64-го выдалась ранней. Солнце щедро дарило свое тепло всему живому: мгновенно растапливало огромные сугробы, выстреливало зеленые почки из тополей и берез, заставляло открывать настежь двери и окна, гнало сотни ручьев по весенним улицам.

Тихая самарская улица Льва Толстого. Роддом №1. Под окном весело щебечут воробьи, купаясь в лужах.

Теплый ветер ворвался свежей волной в приемную, где я уже держу на руках свое сокровище — дочь, которой от роду всего 7 дней.

Я с нетерпением жду своего мужа, который заберет нас домой.

А вот и он! Такой взволнованный, весёлый, каким я его давно не видела, разве только на нашей свадьбе, в июне прошлого года…

В глазах светится само счастье!

— Валечка, любимый, поздравляю тебя с Днем рождения! Вот тебе мой подарок! — и передаю ему белоснежный конверт с розовым бантом.

Валентин нежно целует меня, вручает цветы и бережно принимает эту драгоценность. Я Потом дарит коробки конфет нянечкам, и мы направляемся к выходу.

И уже в такси я обратила внимание на его глаза, устремленные на открытый конверт, в котором виднелось розовое личико с темно-каштановой челкой и длиннющими ресницами, — это была его маленькая копия!

Видимо, это так его поразило, что лицо его сразу вспыхнуло густым румянцем (он всегда краснел от смущения, вот такая была его особенность).

В глазах Валентина играла, искрилась нездешним светом целая гамма чувств, нет, целая симфония восторга, удивления, любви и чего-то такого, что невозможно выразить словами!

Сквозь ветровое стекло хлынул мощный поток солнечного света, и солнечный зайчик заиграл, заскользил по маленькому детскому личику. Малышка сначала нахмурилась, выражение лица стало таким серьезным, сосредоточенным, и она открыла глаза.

— «Ну, здравствуй, Светлана», — тихо произнес отец впервые её имя, прижался ко мне плечом и, счастливо улыбаясь, поцеловал меня в висок.

Этот неповторимый День рождения, Валентинов день, мне никогда не забыть.

Ну, что тут рассказывать? Это надо видеть. И мы видели, наслаждались, вдыхали аромат морских пейзажей, которых здесь более 1000.А еще мы побывали на развалинах Генуэзской крепости (Кафа). Как известно, античная Феодосия была разрушена в 4 веке нашей эры.

Феодосия — по-гречески «богом данная». Это исцеляющий край, благодатный климат, это мечта отпускника! Да, в 70-е годы мы могли себе позволить такую роскошь-отдыхать всей семьей в Крыму, поправлять здоровье и радоваться жизни. Хочется верить, что наши внуки и правнуки повторят наш путь, но теперь уже не на пароме, а через новый мост. Дай-то Бог!

У Черного моря

(Ностальгический этюд)

«Очень жаль мне тех, которые

Не бывали в Евпатории».

В. Маяковский

Мне не привыкать к железной дороге. Я выросла на ней, с детских лет знаю наизусть каждую ось вагонных колес, их равномерный стук, под который мы быстро засыпали, как под колыбельную.

Но чтобы вагоны ставили на паром и потом их переправляли морем на остров, а дальше вновь сформированный состав пассажирского поезда продолжал свой путь по крымской земле до конечной станции Симферополь, — такое мне впервые пришлось испытать в 1973 году, когда мы втроем, мой муж Валентин, дочка Светлана и я, отправились в отпуск на море. Пока плыли на пароме, любовались из вагонного окна веселой игрой дружелюбных дельфинов, сопровождавших нас на протяжении всего пути. Мы видели их тоже впервые, и это запомнилось на всю жизнь. Зрелище потрясающее! Какие же они гибкие, красивые, умные! Как они рады встрече с людьми!

В одном купе с нами ехал очень хороший человек, которого Светочка звала дядей Костей. Когда люди едут в одном купе и дорога длинная, времени предостаточно, чтобы поближе познакомиться, хочется создать теплую, дружескую атмосферу, быть раскованнее, не стеснять друг друга своими капризами или странностями (у каждого из нас они бывают). Валя всегда находил кратчайший путь к душе человека. На столике разложили домашнюю снедь: вареную картошечку с укропчиком, курочку, помидоры, огурцы, пирожки. Достали из сумки болгарскую «Плиску».

— Константин Павлович, как Вы смотрите на то, чтобы в честь знакомства нам по маленькой, а?

— Не возражаю. С удовольствием. Вы тоже в Ялту? — Нет, мы в Евпаторию, там песочек, детский курорт. Светочку вот надо подлечить морем, врач рекомендовала три года подряд морской воздух и море, и забудет она про свой фарингит.

— А я в санаторий, в Ялту. От завода путевку дали.

Константин Павлович работал инженером на авиационном заводе. В прошлом — летчик-испытатель. Встреча с таким интересным человеком — это подарок судьбы. Он всю дорогу нам рассказывал о своих полетах, о крылатых машинах, о многом таком, чего не прочитаешь ни в одной книжке… Но самое интересное, что ровно через месяц, на обратном пути мы снова оказались с Константином Павловичем в одном купе (в каждой счастливой случайности есть доля закономерности: видимо, в одно и то же время мы с ним заказывали обратный билет, так совпало время и место встречи!)

А уж как Светочка обрадовалась, когда увидела в купе знакомого, загорелого дядю Костю! Помню, как он угощал нас арбузом и виноградом… Валя тут же открыл одну из коллекционных бутылок, которые приобрел на Евпаторийском заводе Классических Вин. О, это отдельная тема, и об этих увлечениях Валентина как профессионального дегустатора можно рассказывать долго, достаточно сказать, что он никогда не пил без повода, терпеть не мог алкоголиков, но вкус хорошего вина, его букет он мог определить точно. Этому он научился в еще в кулинарном училище у настоящих мастеров.

Рассказам, восторгам, впечатлениям не было конца! Светочка сияла от радости.

— Хотите, я Вам песенку спою про Черное море? Я ее в звуковом письме отправила дедушке и бабушке в подарок.

Да, в Евпатории мы заходили в Дом звукозаписи, где дочка спела такую песенку:

У Черного моря спросил я в Крыму,

Черным назвали его почему.

А море хохочет, признаться не хочет… и т. д. (не помню дальше слов этой замечательной песенки, которая до сих пор сохранилась на виниловой пластинке).

Да, Евпатория — это рай для детей, место исцеления самых больных деток, которых родные привозят в колясках, и море возвращает детям силы и здоровье.

Мы приехали «дикарями», без курсовок и путевок, нам нужен только угол и море. Выйдя из автобуса, остановились в центре города. Тут же нас окружили хозяйки, предлагая квартиру, комнату, койки во дворе… Цена стандартная: 1 рубль — койка. Мы остановили свой выбор на комнате в Банном переулке. Нам хозяйка понравилась, моя тезка, Мария Федоровна Шевченко (даже инициалы совпали!). Очень чисто в доме. Хорошая кухня, газовая плита, на которой мы постоянно готовили завтраки и ужины (обедали в летнем кафе, на пляже) Туалет и летний душ во дворе. Много цветов. Уютный дворик на два хозяина, рядом дом, где живет армянская семья, и у них постоянно квартируют армяне. Как же они любят своих детей! Это надо видеть! Мы с ними подружились.

До моря 10 минут ходьбы. Середина июля — это пик зноя в Евпатории, в воздухе висит «спэка», как моя мама по-украински говорила. Спасает только море. Передать это состояние очень трудно, так и хочется окунуться с головой в морскую пучину и не выходить оттуда долго- долго, плавать, бултыхаться, нырять; даже загорать не хочется, да и в первые дни мы сами не заметили, как сгорели наши плечи и носы (лечились огурцом!).

Наш папа радовал нас со Светочкой своими сюрпризами: мы еще спим, а он уже готовит крольчатину в томатном соусе (вот где пригодилась его первая профессия кулинара!) или картошку жарит с печенкой, или рано утречком принесет нам с рынка шелковистые персики, как с картины В. Серова! Но залеживаться не давал, быстро завтракали- и на пляж, пока солнце не припекло и место под солнцем тоже надо занимать поближе к морю, а то через час уже негде будет яблоку упасть… Когда жара спадала, можно было и прогуляться вдоль берега… У самого края пляжной косы увидели огромный гранитный камень, на нем красные гвоздики. Читаем высеченные на граните слова в память о Евпаторийском морском десанте 5 декабря 1941 года, разведгруппа которого высадилась в Евпаторийском порту с двух сторожевых катеров Черноморского флота на пассажирский причал, с целью отвлечения вражеских сил от осажденного Севастополя.

Да, побывали мы и в турецкой бане! Вот красотища-то! Сидишь на мраморной лавке, смотришь на усыпанный причудливыми узорами гранитный пол, любуешься цветной майоликой высоченных стен цилиндрической формы, а сверху …видишь голубое небо, крыши нет, чистый воздух струится сверху и так это здорово! Нисколько не устаешь, не чувствуешь никакой духоты, напротив, вокруг такой аромат целебных трав, что не хочется уходить… Я не любитель бани, но эта… запомнится надолго! А еще мы побывали на соленом озере Мойнаки, где есть грязелечебница и где мы все эти прелести испробовали на себе. Измазались, как черти, но потом все быстро смыли! Светочка прыгала, как чертенок!

Когда мы приехали в Евпаторию на следующий год, нам захотелось побывать в других городах Крыма, в частности, в Ялте и в Феодосии. Ялта привлекала прежде всего меня, потому как очень хотелось побывать в доме- музее А.П.Чехова, моего любимого писателя. К сожалению, в то лето музей был закрыт на ремонт, и мы только постояли у его ворот. Зато в центре Ялты с удовольствием прокатились по канатной дороге, даже сфотографировались на память.

А вот дорога в Феодосию запомнилась особенно. Среди широкого поля, у края дороги, раскинулась кудрявая алыча, да не простая, а трепещущая под ветром алыми галстуками, как гриновский корабль с алыми парусами. Светочке тоже захотелось оставить свою память- синюю ленточку из косички она подвязала к ветке и отошла в сторонку, чтобы запомнить этот миг.

В Феодосии мы были в музее А. Грина, архитектура которого напоминает «Секрет». Любопытно все, что связано с творчеством этого уникального писателя-фантаста: личные вещи, фотографии разных лет, рукописи. Даже у штурвала постояли! Увлекательно, интересно, но время ограничено, надо спешить к другой знаменитости…

Во второй половине дня мы бродили по просторным залам картинной галереи И. К. Айвазовского.

Ну, что тут рассказывать? Это надо видеть. И мы видели, наслаждались, вдыхали аромат морских пейзажей, которых здесь более 1000.А еще мы побывали на развалинах Генуэзской крепости (Кафа).Как известно, античная Феодосия была разрушена в 4 веке нашей эры.

Феодосия — по-гречески «богом данная». Это исцеляющий край, благодатный климат, это мечта отпускника! Да, в 70-е годы мы могли себе позволить такую роскошь-отдыхать всей семьей в Крыму, поправлять здоровье и радоваться жизни. Хочется верить, что наши внуки и правнуки повторят наш путь, но теперь уже не на пароме, а через новый мост. Дай-то Бог!

Доченька

(Этюд- посвящение)

На днях у нас со Светланой состоялся такой разговор.

— Мне трудно поверить, что ты достигла того возраста, когда можно уходить на заслуженный отдых.

— Отдых? — удивилась дочь. -Отдых от детей, которых я люблю? Отдых от музыки, без которой не представляю своей жизни?

— Да, но такая нагрузка легла сейчас на твои плечи…, эти бесконечные уроки, уроки, постоянные конкурсы, волнения, переживания за каждую фальшивую ноту, за каждого ребенка, которому надо привыкать к сцене, к владению собой и инструментом. Здоровье уже не то, что раньше… Поберегла бы ты себя…

Доченька, родная моя, единственная!

Каждый день, когда ты уходишь на работу, я молюсь о тебе, посылаю тебе вслед тысячи моих материнских флюидов, чтобы только тебе было легко и радостно общаться с детьми и их родителями, с коллегами и руководителями ДШИ.

Так было всегда, начиная с твоего раннего детства, когда ты впервые села за фортепиано, а потом взяла в руки маленькую скрипку- четвертушку и неумело провела смычком по струнам. С теплом в душе вспоминаем мы с тобой твою первую учительницу Беллу Абрамовну Шапиро (Царство ей Небесное!), которая заметила и развила в тебе не только природный абсолютный слух, но и подготовила тебя к вступительным экзаменам в музыкальное училище. А дальше ты уже смело входила в музыкальный мир, работая в Самарском академическом симфоническом оркестре и одновременно учась в Астраханской консерватории.

А помнишь, как ты летала самолетом на сессии, посылая мне короткие телеграммы: «Прилетела. Устроилась гостинице. Целую.» Эти авиарейсы стоили мне многих бессонных ночей. Мне оставалось только ждать тебя и молиться…

Твой диплом мы «обмывали» уже вместе с твоим мужем, Виктором Николаевичем Башаркиным, чью фамилию ты носишь сейчас.

Музыка вас породнила. Виктор тогда служил в военном оркестре штаба ПриВО. Прекрасный трубач, концертмейстер, он часто бывал на концертах филармонии не только в качестве слушателя, но и исполнителя (в группе духовых). Когда вы возвращались вместе после концертов, разговорам не было конца- обсуждался каждый штрих дирижера и музыкантов- исполнителей, солистов, приезжавших в Самару на гастроли.

Со мной ты никогда не расставалась надолго, разве что только на месяц, когда были зарубежные гастроли (Тунис, Китай, Испания), да еще ваши поездки на море, в Анапу и в Геленджик. Правда, когда уже подрос Максим, ему тогда было лет десять, вы с ним уезжали в Геленджик на Всероссийский конкурс «Дети и книги». Это было так недавно, а ведь сейчас Максиму уже 26 лет и он уже, защитив кандидатскую диссертацию, работает преподавателем в Самарском государственном университете путей сообщения!

Об одном только жалею, что твой папа не дожил до этих счастливых дней…

Да, время летит молниеносно, а ты для меня всегда маленькая моя девочка, которую хочется укрыть от всех жизненных бурь и напастей, хочется согреть тебя своим материнским теплом.

Вот и сегодня, в День твоего рождения, хочу сказать, что я самая счастливая мать, потому что на старости лет я не одинока, я живу всю жизнь под твоим ангельским крылом, и пока мы вместе, у нас все сложится хорошо.

С Днем рождения, родная! Пусть он повторится в твоей жизни еще много-много раз и всегда будет неповторимым, незабываемым праздником для нас всех! Здоровья тебе и творческого вдохновения, пусть настроение будет только на фортиссимо!

Мы и внуки

(Этюд к 25-летию Максима)

Вы — внуки Победы,

Мы- дети войны.

Вы наша надежда,

Мы память страны.

Мне трудно поверить, что моему любимому и единственному внуку Максиму уже 25 лет!

Давно ли я водила его крохотным пальчиком по букварю, терпеливо учила аккуратно и грамотно писать в тетради?

Кажется, совсем недавно мы с ним целыми днями гуляли в парке Гагарина, катались на машинках и на каруселях, ездили часами в метро, до Юнгородка и обратно, и Максимка просил меня ещё и ещё раз прокатиться до Гагаринской и обратно, вглядываясь в таинственную темноту тоннелей. Думал ли он тогда, что метрополитен станет его первой рабочей ступенькой?

Кажется, только вчера мы радовались его первым успехам в вокальном творчестве, когда он в 4 года спел народную песенку» Я лесочком- то шёл, горшок каши нашёл..,», в клубе БКК, и получил свой первый презент- огромный каравай и бублик, которым тут же поделился с нами!

Хорошо помню и его выступление на сцене самарского театра оперы и балета, где он в 6-летнем возрасте стал победителем областного конкурса» Серебряный микрофон», исполнив сказку» Курочка и Коза».

А разве можно забыть «Звуки музыки», спектакль в драмтеатре им. Горького, где Максим в течение ряда лет исполнял роли мальчиков не только в этой пьесе, но и в других спектаклях?

Особенно памятны мне его встречи с ветеранами Великой Отечественной войны, когда он исполнял авторскую песню» Простой солдат».

Трудно передать словами, сколько радости доставил мне мой милый внук, когда его рассказы «Кукла для бабушки», «Семейный альбом», «Тропою Пушкина», «По аксаковским местам» были опубликованы в сборниках «Юная душа России», «Родительский дом», «О любимых и любящих».

Радовалось сердце бабушки, когда Максим получил диплом победителя (1-е место) во Всероссийском конкурсе «Дети и книги», который проходил в Геленджике.

Они ездили туда с мамой, а я ждала с нетерпением их звонков и счастливого возвращения домой…

Вот уже и позади школа, университет путей сообщения.

Учась в вузе, Максим не расставался с музыкой, с песней,

Почти ежегодно ездил в Москву с ансамблем «Перформанс», привозил дипломы и кубки, участвуя и побеждая в конкурсе «Студвесна». Приятно, конечно, но я-то знаю, сколько труда, старания, бессонных ночей стоит за этими победами!

С гордостью могу сказать, что за всё время учёбы в СамГУПСе в его зачетке не было ни одной четверки- только приятное однообразие: «отл», «отл», «отл»… Самым памятным событием студенческих лет Максима для меня было его участие во Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Сочи, в 2017 году. С этим событием связана целая история! Ровно 60 лет назад, в 1957 году, я тоже была участницей 6-го Всемирного фестиваля молодёжи в Москве. После Сочи нам было о чем поговорить тогда с Максимом, что сравнивать… Не скрою, мне пришлось тяжело переживать те дни, когда Максим летал в Минск и в Алма-Ату на научно- практические конференции со своими докладами, а я в это время молила Всевышнего, чтобы всё у него прошло хорошо…

И вот окончен вуз!

Красный диплом и медаль от министра транспорта за научные работы и патенты.

Помню, когда в 2005 году я попала на операционный стол с желудочным кровотечением в больницу им. Пирогова, 8-летний Максим прислал мне записку: «Бабуля, ты только не умирай! Ты мне нужна еще по русскому языку!».

Очень надеюсь, что совсем скоро, буквально через несколько месяцев, Максим мне скажет: «Бабуля, проверь, пожалуйста, знаки препинания в моей диссертации!».

Конечно, проверю, дорогой!

Дожить бы. Дай Бог, чтобы всё сложилось.

P.S. Вот и дожила до успешной защиты кандидатской диссертации, знаки препинания проверила!

Теперь я не просто бабушка Максима, а бабушка кандидата технических наук! Дай Бог, чтобы и дальше все складывалось как надо!

Пионерия-страна счастливая!

(Этюд о далекой юности)

«Кто красный галстук носит,

Настойчив тот и смел,

В честь Родины прекрасной

Свершит он много дел!»

(Из пионерской песни).

Сколько бы лет ни прошло, какие бы жизненные бури ни коснулись моей души, а веселые пионерские песни у костра, спортивные игры и важные тимуровские дела никогда не сотрутся в памяти моей.

На мою долю выпала счастливая пора работы пионервожатой в украинском селе Сталинское Днепропетровской области, куда я была направлена на педпрактику, будучи студенткой 3-го курса филфака ДГУ.

Это село уникальное по своей редкой истории. Раньше оно называлось Сталиндорф (сюда ссылали всех неугодных евреев, когда в 30-е годы начались массовые репрессии врачей и политически «неблагонадежных»).

Здесь люди обживались, выращивали виноград (плантации и сады сохранились и после войны).

Самой главной достопримечательностью Сталинского был дворец культуры, в котором работали различные кружки самодеятельности, оркестр народных инструментов, театральная и хореографическая студии.

В просторном и уютном читальном зале я занималась в вечернее время и в выходные дни (благо, библиотека была богатая, кроме того, можно было заказать книги, учебные пособия по библиотечному абонементу, и это меня вполне устраивало).

В райкоме комсомола меня хорошо встретили, определили на квартиру к хорошей хозяйке, а затем отправили в Сталинскую среднюю школу, где со мной уже беседовал директор Глевенко Леонид Кузьмич.

Видно, я ему, на первый взгляд, как-то не приглянулась: маленькая, худенькая, какая- то невзрачная, с косичками, совсем девчонка (до меня здесь работала Анна Самойловна, женщина бальзаковского возраста, но очень спортивная, такая мощная… в пионерской галстуке…)

Правда, потом она перешла на другую работу в райисполком, но мне часто помогала советом и передавала свой опыт, за что я ей была очень благодарна.

Леонид Кузьмич сразу спросил: Танцевать и петь умеешь? — Конечно! И тут же спела ему одну из любимых пионерских песен: «Дорога ты, дорога, широкие пути». А говорить по — украинский можешь? — Да, моя мама украинка.

Школа была украинской, но ребята хорошо говорили и по-русски. Пионерская комната была светлой и просторной, в углу, у окна, стояло пианино, на котором я начинала осваивать нотную грамоту. Жаль, некому меня тогда было учить игре на этом стареньком инструменте… Каждую перемену дети прибегали сюда (особенно в холодное время года), играли в настольные игры, читали «Пионерскую правду», «Мурзилку», «Веселые картинки», а после уроков мы проводили пионерские сборы, разучивали новые песни, собирали металлолом и макулатуру, готовились в походы по родному краю.

Самым памятным для меня был поход в город Кривой Рог. Мы прошли с ребятами 20 км по степи, делали привал у реки, пекли картошку на костре… Сохранилась даже фотография… И был у меня замечательный детский хор» Цыплятки»,

с которым мы ездили с концертами в другие села Сталинского р-на, ездили в детский дом в соседнее село Павлополье. Много интересных событий и дел тогда было в жизни пионерии… Хорошие друзья у меня там были: Рая Либенсон, лаборант кабинета физики, добрейшей души человек (потом она поступила в МГУ на физмат), и мы с ней еще долго дружили, переписывались, встречались в Москве, когда я приезжала туда в командировки. Дружила я и с Лоттой Вульфсон, худруком Сталинского дворца культуры.

Пожалуй, самым памятным событием был торжественный костер в честь Дня Победы в 1957 году, когда мой детский хор «Цыплятки» получил 1-е место в областном конкурсе детского творчества, а меня наградили путевкой на 6-й Всемирный фестиваль молодежи, который состоялся летом в Москве.

Это было самое счастливое время моей юности, и пионерская организация помогла мне в выборе профессии учителя, о чем я никогда не жалела.

А ты молодчина!

(Этюд)

«Похвала «молодец!», как этнический

лакмус, определяет основной мотив этноса и указывает на его национальный характер»

Wiki.ru

Для меня эта похвала прозвучала впервые, когда я вышла к учительскому столу и бегло прочитала первую страницу букваря. Мне было тогда 6 лет. -Молодец, -сказала Мария Михайловна и спросила, где я так хорошо научилась читать. -«На печи, -бойко ответила я, и это была сущая правда. В холодную зиму 1944 года, сидя на теплой печке, мы с братом читали единственную книгу, которая осталась в доме после фашистского погрома, -старую хрестоматию для 6-го класса. До сих пор перед глазами картинка «Проводы покойника» и стихи Н.А.Некрасова «Крестьянские дети».

Второй раз эти похвальные слова прозвучали через десять лет, в день окончания средней школы.

Это было в 1954 году, на ст. Дема. После выпускного вечера, по традиции, всем классом мы отправились на реку Белую, где у костра пели любимые песни, делились планами на будущее, а потом разошлись по парам, долго гуляли на высоком берегу, любуясь закатом и прощаясь друг с другом надолго, может быть, и навсегда.

И вот тут, сидя рядышком с Геной Егоровым, нашим медалистом, к которому у меня впервые проснулось то самое чувство, о котором никогда бы в жизни ему не призналась, разве только глаза бы выдали, но я их прятала, всегда опускала вниз, будто виновата в чем-то, открыла ему свою мечту о том, что решила поступать в университет на филологический…

— А знаешь, Маш, ты молодчина! И не боишься большого конкурса! Одобряю!»

Эти слова мне были так по сердцу! Так вдохновили, что душа моя запела!

А Гена тоже молодец! Поступил-таки в Ленинградский кораблестроительный институт, куда давно мечтал!

Жаль, пути наши разошлись, и о дальнейшей его судьбе я ничего не знаю…

В третий раз «молодчину» я заслужила от любимого мужа, когда мой Валентин учился в юридическом институте, и я писала ему контрольные работы по немецкому языку. Получив зачет, он крепко поцеловал меня, сказав при этом «Ну, ты же у меня молодчинка!»

Большей похвалы мне и не надо…

Эти слова похвалы я часто адресую своим друзьям, в частности, дорогому Ринату, который отличается исключительной широтой души и огромным талантом откликаться на зов о помощи. Поэт от Бога, человек совестливый и ранимый, он любит людей, своим искусством «исцеляет души». Словом, молодец!

И вот сейчас, когда я почти каждый день слышу, как мой внук Максим меня подхваливает «Бабуль, ты молодец!», одобряя мое старание содержать в чистоте и порядке наше жилье (а для меня чистота, чистоплотность во всем: в вещах, в квартире, в отношениях-это залог не только физического, но и нравственного здоровья, как бы это банально ни звучало!), мне жить легко и радостно.

Значит, все правильно делаю. Значит, не зря стараюсь. Такое вот хорошее русское слово «молодчина» вдохновляет на всем жизненном пути!

Не стесняйтесь друг другу сказать: «А знаешь, ты молодец!».

Течёт моя Волга…

Рассказ отправлен на творческий конкурс «Россия, Родина моя…» (Журнал Самарские судьбы. 2023 год)

(Этюд из дневника, запись 17.09.1961 г.)

Волга! Слово-то какое звучное, широкое, величавое!

Стою у обрыва, и хочется крыльев, хочется взлететь высоко-высоко, оглядеть ее всю, могучую, полноводную!

Разве есть такие слова, которые передадут всю прелесть ее берегов, подернутых голубой дымкой, ее излучин, ее спокойной волны, ее разливов…

Только на Волге ощущаешь Россию всем сердцем.

Я люблю ее во всякое время: летом, когда берега одеты в пышную зелень, а на пляже рябит от цветных купальников, в ушах стоит нескончаемый смех, детский визг, плеск и вечерние песни; люблю и весной, когда все полно радостным трепетом ожидания, пробуждения, когда всё поет: деревья, птицы, сердца…

Прекрасна Волга зимой, скованная цепями январских морозов, а в лесу величественно и неподвижно спят, нет, не спят-охраняют свою кормилицу лохматые ели, сосны; белые поляны манят к себе лыжников. Как приятно пройти по лесу на лыжах, спуститься с горки, весело барахтаясь в снежной замети, а потом постоять несколько минут под могучим раскидистым дубом, одетым в волшебный серебряный наряд, пушистый и свежий. Приятно коснуться ветвей и наблюдать, как летят, кружатся снежинки, большие, искрящиеся всеми цветами радуги…

Прекрасна Волга и осенью. От нее веет суровой прохладой, волны злятся, набегают одна на другую под сильным холодным ветром, хмурятся и уходят в самые глубины. Волга кажется иногда страшной, сиротливой. К ее ногам лес учтиво и тихо роняет свои убранства-листья, листья, листья…

Люблю бродить одна в сентябрьские воскресные дни, когда в лесу стоит тишина, так необходимая моей усталой душе. Все здесь оделось в оранжево-желтый наряд, а в воздухе висят серебряные нити, мягко шуршит под ногами ковер листвы, солнце украдкой ласкает землю, деревья, меня… Люблю Волгу!»

Удивительно, что по истечении 60 лет ничего не изменилось в моем отношении к реке, ставшей мне родной, хоть и родилась я на берегу Оскола, в Курской области (ныне Белгородской).

Чем вызвано обращение к этой теме? Да все тем же удивительным, совершенно непостижимым чувством блаженства, восхищения и благодарности волжской природе, вдохнувшей в меня столько жизни, столько любви, столько незабываемых впечатлений, что и передать невозможно!

Вот только вчера выдался счастливый момент, когда мы всей семьей прогулялись по осеннему парку, подышали свежим осенним воздухом, и этого мне хватит надолго.

II Раздел. Друзей моих прекрасные черты

Моя Роза (Часть 1)

«Где наша Роза, друзья мои?
Увяла роза, дитя зари.»

А. С. Пушкин

На лекции по античной литературе редко кто опаздывал. Вела этот курс у нас в ДГУ недавняя выпускница аспирантуры, новоиспеченный кандидат филологических наук Лидия Николаевна Потемкина (мы ее звали просто Лидой). Когда она стояла за кафедрой, высокая, стройная, с копной пушистых пепельных волос, спадавших на огромный бело- мраморный лоб, и голубые с поволокой глаза ее светились живым огнем, когда она нараспев читала гекзаметры «Илиады» или страстно, с чувством, глядя куда-то вдаль, произносила дивные монологи Эдипа из трагедии Софокла «Эдип-царь»:

О деда Кадма юные потомки!

Зачем сидите здесь у алтарей,

Держа в руках молитвенные ветви,

Меж тем как весь наш город фимиамом наполнен,

И моленьями, и стоном?

……..

Что привело вас? Просьба или страх?

И тут кто-то из смелых первокурсников вдруг ответствовал в этом же ключе: «Страх перед зачетом и просьба пощадить, богиня!»

Стоящая на подиуме действительно напоминает античную богиню (скорее Каллиопу) и мгновенно реагирует с присущей ей легкой иронией: «С охотой все исполню: Бессердечно не пожалеть явившихся с мольбой.»