Бесплатный фрагмент - Деморализация

Мысли. Не скажу ничего нового, если опишу процесс возникновения мыслей. Они возникают в результате ощущений, чувств и восприятий. Новорожденный младенец, например, реагирует просто: то, что приятно для него — хорошо и желательно, что неприятно — нежелательно. Все его реакции, его лепет и плач ради того, чтобы избежать одних ощущений или состояний и испытать противоположные им. Это — инстинктивные реакции развивающегося организма. Но как скоро окружение начинает формировать для него множество различных ситуаций, так сразу усложняется процесс его восприятий и реакций. Он постепенно начинает реагировать в соответствии с накопленным опытом. А именно — через память своих ощущений и реакций. Этот процесс и есть мышление, и оно невозможно без памяти.

Мышление — это процесс, предполагающий сравнение, сопоставление и возможный, хотя и не обязательный, вывод.

Чтобы начать мыслить — недостаточно желаний. Необходим стимул. Необходима реакция чувств либо сознания. Всё это просто, понятно и, возможно, даже скучно. Не так ли?

Мы бросаем камень в спокойную водную гладь. Камень, попадая в воду, образует всплеск и следом расходящиеся круги — это наши чувства и мысли. Мы не задумываемся над тем, что послужило причиной разводов: всплеск, камень или тот, кто его бросил. Но мы знаем, что произошло вмешательство извне, то есть стимул, производящий разводы. В противном случае не было бы ни чувств, ни мыслей.

Если камень бросить не в спокойную воду, а в ту, которая волнуется от порывистого ветра, то круговые разводы скоро собьются либо совсем не проявятся. Так же и мысли. Если в теле бушуют страсти, то мысли глохнут либо вообще не проявляются. В противном случае необходим мощный стимул, «гигантский камень», который своим попаданием поднимет преобладающие волны.

Учитывая это, хочется верить, так как вполне вероятно, чтобы Ньютон дошел до теории тяготения, ему действительно необходим был стимул в виде упавшего на него яблока.

Какой же стимул послужил мне для написания этого рассказа? К каким мыслям привели меня чувства? Смотрите сами, дорогие друзья. Приятного вам чтения.

На днях проходил мимо надзирательского офиса; двигался, не торопясь, в сторону своего шкафчика. Рядом с офисом стоял надзиратель, которого, мне показалось, я не видел ранее. Сообразил: сегодня суббота, день выходной, значит, его перевели в наш блок на временное дежурство. С этим понятно. Посмотрел ему в глаза: взгляд дружелюбный с искоркой курьеза. Подошел ближе, поздоровался по-английски, пожелал доброго утра. Дал понять, что общение мне не интересно; в противном случае поздоровался бы по-тайски. Он же, кивая мне в ответ и здороваясь со мной по-тайски кратким «савади», совершил едва заметное движение телом и рукой. Это не были приказ и даже не просьба остановиться, а нечто намного меньшее. Словно немая присказка к началу дружественного диалога, которая переводится подобно: это… как его… я тут.… В общем, движение, как вдох перед речью. Не успел я остановиться, он меня спросил:

— Когда домой? — подразумевая, естественно, «когда на свободу».

— В следующем месяце, — ответил я и добавил с деланным сомнением. — Если будет амнистия. Будет ли?

— Будет! — ответил он уверенно.

— Наверняка? — спросил я с иронией в голосе, хотя сам уже подозревал его возможное подтверждение. По тюрьме прошел слух, что бумаги на амнистию в августе, в честь 84-летия королевы уже поступили в департамент исправительных учреждений и даже в тюрьму.

— То-о-чно, — протянул он лениво, но без малейшего сомнения в своей правоте.

Я довольный его подтверждением стоял, кивал и не сводил с него взгляда. «Почему он мной заинтересовался?» — задумался я.

— Сколько ты уже отсидел? — добавил он вопрос.

— В следующем месяце будет четырнадцать лет, — ответил я.

— В следующем месяце. А какого числа? — уточнил он.

— В конце месяца. Как раз в последний день месяца.

— Ммм… Амнистия будет двенадцатого, — стал рассуждать он с улыбкой. — Ты сможешь освободиться, не досидев до четырнадцати лет.

— Может быть, — согласился я, силясь распознать в нем причину его заинтересован­ности.

Он же, уловив в моем взгляде озадаченность, добавил:

— Не узнаешь?

И сразу после этого вопроса я начал вспоминать знакомые мне глаза, прическу и черты.

— Смертники. Пятый блок, — добавил он факты почти сразу.

Ну, конечно! Как же я так? Немного расстроился. Я узнал в этом офицере, пополневшем и с брюшком, другого молодого тайского паренька, надзирателя в сержантских погонах, который был определен в столичную тюрьму Тайланда, переводом с периферии, десять или около того, лет назад. Я сразу вспомнил, что он еще молоденьким, худеньким юно­шей, облачившись в неудобную, неподогнанную под его комплекцию форму, начал исполнять свои функции надзирателя. Он сконфуженно пялился на заключенных и не знал первое время, как себя поставить. Палка, которую он таскал тогда, доставляла ему только неудобство, и при разговоре с заключенными он не знал, куда ее пристроить, так что, в основном, он ее прятал за спину при разговоре либо упирал один ее конец в землю как трость и загоражи­вал ее своим телом.

Бесспорно, он хотел тогда казаться дружелюбным в силу своего воспитания. Это было видно, понятно всем, и хоть с иронией, но тепло воспринималось всеми смертниками.

Полдня тогда хватило, чтобы каждый узнал, что этот молоденький надзиратель ро­дом из нагорной деревни недалеко от северного Чанг-Майя. Он говорил лисо, вроде был даже сам по национальности лисо и с готовностью, даже с внутренней охотой, заговари­вал с теми смертниками, которые были родом из его родных мест. Все в нем тогда было просто и открыто.

— Начальник… Ты в порядке? — спросил я его по-тайски, определяя тем самым моё к нему дружелюбное и уважительное отношение.

— В порядке, — подтвердил он, кивая головой.

Передо мной стоял уже не тот худенький мальчик, а повзрослевший, пополневший с грустными и в то же время улыбающимися глазами. Былой простоты и наивности уже не было, хотя доброта проглядывалась. Пышная прическа под горшок осталась неизменной и он, как и раньше, стал заметен и определяем именно по ней.

«М-да», — думал я про себя, смотря на него и кивая головой. — Время идет, многое меняется». Он тоже стоял, кивал в подтверждение, выражая этим: «вот… такие дела».

Я помедлил и вздохнул. Он вздохнул тоже. Прошло время.

Вспоминая свои прошлые ощущения десятилетней давности, я стал улыбаться и отрицательно мотать головой. Он же смотрел на меня, грустно улыбаясь и, словно вос­принимая мои чувства, соглашаясь, кивал в подтверждение.

Прошло еще немного времени. Надо было двигаться. Не стоять же, вздыхая о про­шлом. Я громко произнес:

— All right. I should go, sir. Have a good day.

Английская речь была для него как сигнал к окончанию немого диалога. Заканчивая своё предложение, я уже начал шагать в направлении своего шкафчика. Надзиратель зашевелился, словно отстраня­ясь с моего пути, хотя этого не требовалось, он находился не в зоне препятствий моему движению.

Так произошла простая, ничем не обязывающая, можно сказать на равных, встреча двух людей. Несмотря на то, что между нами стоял невидимый барьер офици­альных отношений, в общении этого не чувствовалось.

Тот выходной субботний день я продолжил по расписанному мной плану. Вскоре после этого я уселся за столик в классе и занялся чтением. Хотя книга была не просто ин­тересной, а представляла для меня находку, где автор, — редко для нашего ленивого, литературного времени, — совершил продуктивную с выкладкой работу, я — по какой-то нелепой рассеянности — перестал вникать в читаемый материал. Я сбивался, перечитывал абзацы и не мог толком сосредоточиться на том, что ранее меня влекло как магнит. Я про­сто вынужден был отложить чтение и заняться другим полезным делом. Что я и сделал.

Несмотря на то, что в камере вечером мысли рождали во мне чувства, а чувства нагнетали беспорядком мысли, спал я, как всегда, хорошо. Но следующий день, воскресе­нье, начался также с сумбурных мыслей и чувств. Позавтракав, я уселся в классе за облюбованный мной столик и принялся за чтение. Я знал, что у меня есть пару часов до трени­ровки. Но в голову вообще ничего не лезло. Мне пришлось несколько раз перечитать страницы заново, чтобы понять смысл но так и не удовлетворившись своей внимательностью, отложить книгу.

Для того, чтобы занять время до тренировки, я обратился к Джону, китайцу из Малайзии и предложил ему поиграть в китайские шахматы.

— Gee na. Come on! — сказал я кратко и с ударением. Это означало мой призыв к тур­ниру.

Джон подпрыгнул с готовностью и бегло заговорил:

— My brother wоna play? Yeah, yeah, yeah…. But again you call me gee na. Why? Why my brother? Why? Call me John. John, brother…

Он достал фанерный лист, на котором были расчерчены клетки, и плоскую коробку, в которой находились шашки с китайскими иероглифами, и до того мо­мента, пока мы не уселись за игру, продолжал деланно возмущаться: почему я зову его «ги на», а не Джон. И каждый раз, начиная нашу игру, я объяснял ему, что буду звать его Джон; если он выиграет у меня серию партий, — лучший из пяти, десяти или пятнадцати. И каждый раз он не дотягивал до победы одного выигрыша либо даже одной ничьи. Наши редкие поединки давали возможность многим китайцам подшучивать над Джоном, открыто насмехаться, критиковать его игру и проч. и проч. и делали это часто те, кто осилить его в игре были не в состоянии. В общем, наши игры часто оборачивались комедийными при­падками Джона и смехом окружающих.

Стоит ли говорить о том, что я был разбит? Какая вообще могла быть игра, если я даже на чтении тогда сосредоточиться не мог! После третей проигранной партии я выматерился по-английски и сразу оборвался. Я распознал в себе невозможность сосредоточиться на игре и, что хуже, возбуждение в виде психоза. Опреде­ленно, я не хотел играть, а заглушить поднимающееся раздражение на что-то, чего я разобрать не мог.

— Я выматерился из-за своих ошибок, — обратился я к Джону. — Я злюсь на самого себя потому, что играю глупо.

— Очень глупо, брат! Очень глупо…

Я стал подниматься, отмечая этим окончание поединка.

— Подожди, подожди, подожди… Что? Оооо… Мы не закончили игру, — затараторил он. Мы играли «лучший из десяти». — Брат мой, ты куда? Ты не можешь уйти.

Я сказал, что не в настроении играть и считаю себя проигравшим. На что Джон от­метил, что у меня есть шансы на победу и что я могу выражаться, как хочу и что он не против мата и еще натараторил всякого, чтобы меня удержать. Но как скоро он понял, что играть я не буду и он считается победителем, то также сразу громко заликовал. «Я выиг­рал! Я победитель!» — деланно восклицал он перед улыбающимися китайцами, кривляясь как на танцах. Он вскидывал руки вверх и, показывая на себя большими пальцами, восклицал: «Джон! Джон! Мистер Джон! Ми-и-истер Джо-он!» Это было единственно веселое про­исшествие для невеселого моего утра.

Позже я взялся за тренировку, начав с пробежки. Мой маршрут был неизменным: я бегал по прямой в 150 метров от централь­ных ворот до высокой стены-запретки в противоположном конце блока, разворачивался там и двигался обратно к центральным воротам. Получалось, я пробегал по вооб­ражаемому трехсотметровому кругу. Каждый раз мне приходилось пробегать мимо центрального офиса, возле которого на бетонной скамье уселся выше описанный надзиратель.

Все было нормально, если не считать, что первое время он избегал смотреть в сто­рону одиноко пробегающего мимо него человека. То есть он избегал смотреть на меня. Данное поведение приемлемо для такого места, и я всегда старался снисходительно отно­ситься к таким повадкам надзирателей, которые, поддаваясь своему настроению, иногда ни на кого не смотрят. Они, конечно, все видят, но при этом просматривают все и всех насквозь, избегая тем самым необходимости отвечать на какие-либо приветствия со стороны вежли­вых заключенных либо на их просьбы. Что вероятнее всего.

Пробежав мимо него несколько раз и поняв, что от вчерашнего любопытства у надзирателя не осталось и следа, я уже успел прийти к заключению, что поздороваться с ним мне не придется. Что ж, заискивать я перед ним не собирался. Но, на очередном круге, когда я не добежал до него метров 40—50, наши взгляды все-таки пересеклись. Не поздороваться было бы уже неучтиво, не ответить на приветствие было бы уже грубо. Я заметил, что он сразу хоть и перестал смотреть на меня, бегущего, тем не менее, стал дожидаться мо­его к нему приближения. Это читалось по смененной его позе, где он без каких-то разворотов мог сразу ответить на возможное приветствие, это было заметно по движе­ниям и вообще по всему его естеству. Когда я стал пробегать мимо него, он поднял на меня взгляд. Перейдя на шумный замедляющийся шаг, я поздоровался с ним, поинтересо­вался, как у него дела и, приняв молчаливое подтверждение, что всё нормально, побежал далее. Но этого короткого мгновения было для меня достаточно, чтобы узнать того, кто бросил в спокойную заводь моего сознания булыжник и поднял всплеск эмоций. Я узнал возмутителя своего спокойствия. Я определил возбуди­теля своих страстей.

Работа надзирателей в институте исправительных учреждений Тайланда представ­ляет собой некое подобие армейской дисциплины, иерархий, подчинений и распределений. Им предоставляются различные льготы, значительные либо малозначи­тельные; им гарантирована государственная пенсия после 25 лет службы, по званию или занимаемой должности; им предоставляются в рассрочку жилье по беспроцентным кре­дитам либо по смехотворным процентам, например 1,5% в год и проч. и проч., но их также распределяют по местам службы, не зависимо от желаний. Например, в нашей, можно сказать, столичной тюрьме, надзирателей родом из Бангкока или Нонтабури наперечет. Но много из небольших городов, провинций южного Тайланда, северного и так далее. Все эти надзиратели оторваны от своих родных мест распределением, то есть указом свыше. Кто-то из них втягивается в самостоятельную жизнь легко, кто-то болеет ностальгией.

Рабочий распорядок или, правильнее, служебное дежурство, не оставляет возмож­ности надзирателям выбраться из стен тюрьмы в рабочие дни недели. Те, из столичных, которые проживают поблизости от тюрьмы, имеют возможность посетить родных в праздники и то, если график их дежурства не выпадает на выходной день или ночь. Помимо этого, в тюрьме существуют процедуры выхода из ее стен по каким-то правилам, которые услож­няют возможность свободного перемещения надзирателей и даже отбивают у них желание выбираться в город. То есть, в большинстве своем они постоянно находятся на террито­рии тюрьмы! Единственная возможность отдохнуть от тюремной дисциплины — это воспользоваться отпуском, если не ошибаюсь, в 45 дней, который представляется раз в год. В это время каждый из них поступает по зову сердца: едет в далекую, родную деревню либо зависает в мегаполисе.

Но раз уж все надзиратели, если можно так сказать, обречены находиться в видимых грани­цах своих служебных мест обстоятельствами, то напрашивается вопрос: чем же они занимаются в свободное время в границах этого самого заведения?

Что ж… после че­тырех часов все заключенные запираются в камеры. В блоках остаются по два надзирателя, дежурящих до утра. Остальные отдыхают до того же утра так, как им это угодно. Чаще всего вне границах блока, но непременно на территории тюрьмы. Для сна и их отдыха существуют помещения наподобие комнат в общежитиях. В тюрьме Банг-Кванг, о которой идет речь, существует отличительная от других тюрем, высокая башня; в ней очень много не только спальных мест, но и различных комнат для отдыха и времяпровождения. Там надзиратели образуют группы по званиям и интересам и занима­ются всем тем, чем все взрослые люди: болтовней, просмотром телевизионных программ и т. д. и т. п. Курят почти все. Занимаются спортом исключительно единицы, и на моей памяти было всего несколько человек, которые следили за своей физической формой. Есть такие, которые повышают своё образование, учась на заочном факультете, и, конечно, их подготовка к сессии проходит без напряжения. Как видите, занимаются все надзиратели в свободное время тем же, чем занимается большая часть человечества, то есть бездельем.

Помимо того, что почти все надзиратели ночуют в тюрьме, среди них находятся даже такие, которые редко покидают территорию блоков. Это исключительные экземпляры, которые находят возможность обосноваться в каком-нибудь уголке — будь то кладовка или туалетная комната — и превратить его в жилье. Как я слышал, подобные надзиратели встречаются во многих тюрьмах. И для таких служащих, надеюсь, понятно: тюрьма это и работа, и дом родной.

Может быть, чтобы попасть в последнюю категорию, необходимо быть не адекватным к общественной, роевой жизни людей. Но также не стоит классифицировать это как болезнь или здоровье, а понять их отношение к жизни. Так как вполне возможно, что кажущееся нездоровье может являться, на самом деле, их здоровьем абсолютным. Вполне вероятно, что избегание времяпровождения с коллегами, на самом деле есть уклонение от пустой болтовни с вредными для физического и духовного здоровья последствиями.

Я помню одного пожилого худого офицера, который обосновался подобным образом в блоке №12. В этом блоке расположен тюремный госпиталь. Он выбрал себе узкую комнату под крышей, даже не знаю, зачем отстроенную, 1,5 метра на 3,5 и жил там как дома. К концу рабочего дня, то есть после двух и ближе к трем часам после полудня, он появлялся там и начинал хозяйничать. Для него, а это было заметно, трудовой день считался подходящим к концу, и он иногда снимал свой китель и совершал подготовку к ужину или отдыху. Иногда просто падал, не раздеваясь, на свою кровать, читал книгу или жевал какой-то фрукт, слушая свой транзистор. Он вообще не обращал внимания на проходящих мимо его жилья редких заключенных и даже тех, кто, с непривычки увидев «такого» первый раз, обалдело пялился.

Но чтобы лучше понять, каким образом адаптируется к таким условиям человек, приведу случай, который, надеюсь, будет показательным.