Бесплатный фрагмент - Без названия

Вступление

Дорогие друзья, представьте себе кухню — тёплую, уютную, с мягким светом лампы над столом, с ароматом свежего чая в воздухе. Именно так я хочу начать наш разговор. Не как автор, возвышающийся над читателем, а как друг, который садится напротив, ставит на стол чашку и говорит: «Послушайте, у меня есть что вам рассказать».

Меня зовут Жанна, и я — коррекционный педагог и психолог. За моими плечами — годы работы с детьми и их родителями, дни, проведённые в стенах детского дома, кабинетах и выездах на дом, сотни разговоров, слёз, надежд и маленьких побед. Эта книга родилась не за письменным столом — она складывалась по крупицам в тех самых моментах, когда сердце сжималось от боли, а разум искал ответы.

Я назвала её «Без названия». Странно, правда? Но, пожалуй, это самое точное определение того, с чем я столкнулась в своей практике. Потому что некоторые вещи невозможно уложить в привычные рамки, нельзя обозначить одним словом. Их нужно прожить, прочувствовать, пропустить через себя. Кто-то, возможно, назовёт эту книгу «книгой ужаса» — ведь в ней нет прикрас, нет удобных и гладких историй. А кто-то увидит в ней «плохие сказки для хороших родителей» — потому что правда часто бывает неудобной, но именно она способна что-то изменить.

Эта книга — след моего опыта. Тяжёлый, выстраданный, но бесценный. Это воспоминания о детях, которые научили меня смотреть глубже, о родителях, которые заставили задуматься о том, что мы порой сами не замечаем в себе. Это истории — тихие, пронзительные, оставляющие след в душе. И, конечно, это уроки — те самые, которые преподносят мне мои клиенты каждый день. Уроки о любви, о границах, о том, как важно слышать не только слова, но и тишину между ними.

Здесь вы найдёте 15 сказок. Да, именно сказки — но не те, что убаюкивают и уносят в мир грёз. Эти сказки — инструмент. Сказкотерапия, которая поможет заглянуть в себя, увидеть то, что скрыто за повседневностью, и, возможно, сделать первый шаг к изменениям.

Я не даю готовых ответов. Я лишь предлагаю пищу для размышлений. Потому что каждый из нас — автор своей жизни, и только мы сами можем решить, какие главы в ней написать.

Так что наливайте чай, устраивайтесь поудобнее, и давайте начнём наш разговор. Впереди — истории, которые, надеюсь, тронут ваше сердце и рискнут стать полезными. Истории, которые могут что-то изменить. В вас. Во мне. В этом мире.

С теплом и добром, Ж. Ж.

Инструкция по работе со сказкой

Подготовка к чтению

● Отключите все уведомления

● Найдите тихое место

● Выделите 30—40 минут без отвлечений

● Приготовьте ручку и блокнот для записей

Процесс чтения

● Читайте медленно, не торопясь

● Обращайте внимание на возникающие эмоции

● Записывайте первые ассоциации

● Отмечайте повторяющиеся символы и образы

Работа с текстом

● Выделите ключевые моменты

● Определите главного героя

● Проанализируйте его путь

● Найдите параллели с собственной жизнью

Рефлексия

● Запишите свои мысли

● Изобразите ключевые моменты в виде схемы (рисунка)

● Напишите письмо герою сказки

● Проговорите вслух важные для вас фразы

Практика

● Выберите сказку для глубокой проработки

● Перечитайте её через 3—5 дней

● Обратите внимание на новые смыслы и мысли

● Примените полученные инсайты в жизни

Важно помнить: работа со сказками — это не развлечение, а серьёзный инструмент внутренней трансформации. Подходите к процессу осознанно и терпеливо. Не ждите быстрых результатов, позвольте процессу идти своим чередом.

Регулярная работа со сказками поможет вам:

● Восстановить связь с собой

● Найти новые смыслы и пути решения

● Преодолеть внутренние блоки

● Обрести внутреннюю опору

● Научиться слышать свой внутренний голос.

сказка без №

В этом доме время не текло — оно осыпалось мелкой, едкой пылью, которая забивала поры, оседала на веках и превращала живую речь в сухой кашель. Кухня пахла не едой, а остывшим отчаянием и старой заваркой, похожей на болотную жижу. Александр сидел за столом, и его пальцы, сжимавшие кружку, казались вырезанными из серого камня. За окном задыхался рассвет, не в силах пробиться сквозь свинцовый кисель неба.

Матвей ушел, когда тени еще были длинными и острыми. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел в пустом соборе. Александр не обернулся. Он чувствовал, как в прихожей колышется оставленная сыном пустота — холодная, пульсирующая воронка. Он хотел крикнуть что-то важное, что-то, что могло бы послужить мостом, но в горле вместо слов ворочались острые камни. Он снова не успел. Он всегда не успевал.

Весь день дом оживал странными звуками. В углах шептались призраки несказанных слов. Александр смотрел в экран телефона, но тот казался черным зеркалом, в котором не было его отражения. Он чувствовал, как внутри него растет Гниль Молчания — та самая, что когда-то пожрала его собственного отца. Он помнил это лицо-маску, эти глаза, похожие на замерзшие лужи, и голос, выдававший только сухие директивы, как удары плетью: «Будь сильным. Не ной. Оценки. Порядок».

Теперь эта маска медленно прирастала к лицу Александра. Он видел её в отражении чайника — чужое, застывшее существо, которое разучилось обнимать.

Вечером Матвей вернулся. Его шаги в коридоре были тяжелыми, словно он волочил за собой невидимые цепи. Рюкзак рухнул на пол с глухим, костным звуком.

— Как тренировка? — голос Александра проскрипел, как несмазанная петля. — Нормально, — ответил сын, не поднимая глаз. В его «нормально» слышался лязг закрывающегося люка. — Поужинаешь? — Нет.

Дверь в комнату захлопнулась, и Александр кожей почувствовал, как между ними воздвиглась стена из черного льда. Она росла годами, кирпич за кирпичом: из проглоченных обид, из «я занят», из «отстань, я устал», из страха показаться слабым.

Он сел на диван, и мрак комнаты начал медленно впитываться в его поры. Ему казалось, что если он сейчас не заговорит, если не сломает этот лед, то к утру они оба превратятся в соляные столпы. В голове, как стервятник, кружила одна и та же мысль: «Ты стираешь его. Своим молчанием ты просто вычеркиваешь его из мира живых». Он представлял, как через десять лет Матвей будет сидеть в кабинете у психолога и говорить о нем, как о пустом месте, как о сквозняке, который когда-то жил в его квартире.

Ночью Александр не спал. Стены дома давили, дышали, сжимались. Ему казалось, что он слышит, как за стеной, в комнате сына, растет тишина — хищная, плотоядная. Он подошел к двери Матвея, коснулся пальцами холодного дерева. Ему хотелось содрать эту дверь с петель, упасть на колени и закричать: «Прости меня! Я не знаю, как быть живым! Покажи мне!» Но он просто стоял, боясь даже вздохнуть, превращаясь в еще один предмет мебели.

Утро встретило его звоном разбитого стекла. Кружка — любимая, тяжелая, с трещиной на боку — выскользнула из его омертвевших пальцев. Осколки разлетелись по кафелю, как брызги застывшего крика. Александр опустился на пол, прямо в гущу острых граней. Один из осколков полоснул по ладони, но боли не было. Было только странное, пугающее облегчение.

Он смотрел на свою кровь — яркую, нелепо-красную в этом сером мире. Она была настоящей. Она была живой. В отражении самого крупного осколка он увидел свой глаз — испуганный, влажный, человеческий. Не глаз каменного идола, а глаз потерявшегося ребенка.

И тогда его прорвало. Это был не плач, а тихий, надрывный вой зверя, запертого в тесной клетке. Он оплакивал свои упущенные вёсны, свои замерзшие слова, и ту маленькую копию себя, которую он методично превращал в такую же ледяную статую. Он понял, что его «правильность» — это всего лишь саван, которым он накрыл свою любовь, чтобы она не дай бог не причинила ему боли.

Слезы смыли пыль с его глаз. Он увидел, что кухня — это просто кухня, а не склеп. И что время, хоть его и не вернуть, всё еще пульсирует в его жилах.

Он медленно, почти торжественно, начал собирать осколки. Он не торопился. Каждый фрагмент был напоминанием о том, что старое разбито. Что прежним он быть больше не может, потому что увидел правду: он — не его отец. Он — это он, и у него есть руки, способные не только держать ремень или указывать на дверь, но и созидать тепло.

Вечером, когда ключ повернулся в замке, Александр не вышел в коридор с дежурным вопросом. Он ждал на кухне. На столе дымились две новые кружки. Чай пах горькими травами и надеждой.

Матвей вошел, привычно сжавшись, ожидая очередного формального столкновения. Он замер в дверном проеме, глядя на отца. В кухне не горел верхний свет, только маленькая лампа над столом, создававшая круг тепла.

— Я не хочу знать про школу, Матвей, — тихо сказал Александр, и его голос впервые за долгое время не дрожал. — Я просто хочу, чтобы ты знал… Мне страшно. Мне страшно, что я теряю тебя. Посиди со мной. Пожалуйста.

Сын замер. В воздухе повисла звенящая, опасная тишина. Она могла стать последним рубежом, а могла — началом. Матвей медленно, словно не веря своим ушам, стянул рюкзак. Он подошел к столу и сел напротив.

Они долго молчали. Но это была другая тишина. Не та, что душит, а та, что слушает. Александр смотрел на тонкие пальцы сына, на его напряженные плечи и видел в нем не проект, не наследника, а отдельную, хрупкую и невероятно важную вселенную.

— Чай горячий, — наконец произнес Матвей. Его голос был хриплым.

— Да. Осторожно, не обожгись.

В ту ночь дом перестал осыпаться пылью. Александр проводил сына до комнаты. В дверях он задержался. Ему хотелось обнять его, но он знал, что доверие — это зверь, который возвращается медленно.

— Доброй ночи, сын. Я здесь. Если что — я здесь.

Матвей обернулся. В полумраке его глаза блеснули чем-то, что не было льдом. — Доброй ночи, пап.

Александр закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Он знал, что завтра он снова может совершить ошибку. Что тени его прошлого всё еще прячутся в углах. Но теперь он знал вкус этой крови на ладони и вкус этого горького чая. Он больше не был архитектором пустых комнат. Он стал человеком, который учится зажигать в них свет.

Даже если этот свет поначалу дрожит и едва разгоняет мрак.

сказка № ю

В доме номер сорок девять жила Тишина. Это была не та уютная тишина, что пахнет сонным котом и подогретым молоком, а холодная, хирургическая пустота. Стены квартиры Александры и Даниила были выкрашены в идеальный серый цвет — цвет «правильной взрослой жизни». Здесь никогда не проливали чай на ковер, а ботинки всегда смотрели носами строго в сторону двери, готовые к завтрашнему рывку в сторону успеха.

Их дочь, Есения, начала исчезать, когда ей исполнилось десять.

Сначала она стала полупрозрачной. Если она стояла у окна, Александра могла видеть сквозь её плечо очертания соседнего дома. Но родители этого не замечали. Они видели только цифры в электронном журнале и чистоту её ногтей.

— Почему опять «четыре» по математике? — спрашивал Даниил, не отрывая взгляда от монитора. Его голос был ровным и тяжелым, как могильная плита. — В этом мире выживают только лучшие. Ты хочешь всю жизнь перебиваться случайными заработками?

Есения молчала. Её голос давно стал тонким, как шелест сухой листвы. Она сидела за столом, и её пальцы невольно гладили корешок старой книги. Книга была странной: её обложка на ощупь напоминала человеческую кожу, а страницы пахли дождем и забытыми обещаниями.

— Убери этот хлам, — бросала Александра, проходя мимо с тряпкой. — От мечтаний пыли больше, чем пользы. Займись делом. У тебя в комнате не убрано.

Александра не видела, что в комнате Есении давно не было «пыли». Там рос серый туман. Он медленно наползал из углов, поглощая кровать, письменный стол и грамоты за «отличное поведение».

В тот вечер на ужин была идеально приготовленная рыба. Безвкусная, как и все в этом доме.

— Ты меня слышишь? — Александра постучала ногтем по столу. Звук был сухим, как треск кости. — Мы с отцом решили, что со следующей недели у тебя будет два дополнительных репетитора. Нам нужно подтянуть твой профиль.

Есения подняла глаза. В них не было зрачков — только бесконечные строки мелкого шрифта.

— Мама, — прошептала она. — Мне холодно. Мне кажется, я замерзаю изнутри.

— Это от безделья, — отрезал Даниил. — Когда человек занят важным делом, ему не до рефлексии. Иди к себе. И чтобы через час в комнате был идеальный порядок.

Есения встала. Её стул не скрипнул. Она прошла в свою комнату, и родители не заметили, что её шаги не оставили звука на ламинате.

Она села на кровать и открыла книгу на последней, пустой странице. Там, в самом центре, пульсировало маленькое черное пятно — вход.

«Важное», — подумала она. — «Порядок. Будущее».

Она посмотрела на свои руки. Они были почти невидимы. Она больше не принадлежала этому миру серого пластика и родительских ожиданий. Она была просто помехой в их идеальном графике.

Есения приложила ладонь к черному пятну. Оно было теплым. Оно пахло мамиными духами из того времени, когда мама еще умела смеяться, и папиными руками, когда они пахли стружкой из дедушкиной мастерской, а не стерильным антисептиком офиса.

Она шагнула внутрь.

Утром Александра вошла в комнату дочери с привычным списком претензий.

— Есения, вставай, ты опазд…

Слова застряли в горле, превратившись в липкий ком. Кровать была заправлена с пугающей точностью. На подушке лежал лист бумаги, белый и чистый. Но когда Александра взяла его в руки, она вскрикнула.

Лист был тяжелым. На нем не было букв, но были отпечатки пальцев Есении — серые, как пепел. И они были ледяными.

Даниил прибежал на крик. Они стояли посреди комнаты, которая вдруг показалась им чужой. Стерильной. Мертвой.

— Где она? — Даниил открыл шкаф. Там висела школьная форма — пустая, плоская, как содранная кожа.

На столе лежала та самая книга. Она была открыта. На ее страницах Александра увидела… себя.

На пожелтевшей бумаге была нарисована тушью женщина с тряпкой вместо лица. Она терла и терла пол, пока под ее руками не начинала сочиться кровь. Рядом стоял мужчина, чей рот был зашит суровыми нитками, а из глаз сыпались канцелярские скрепки.

— Это мы, — прошептала Александра. — Даниил, посмотри… это мы.

Они начали листать книгу. Каждая страница была хроникой их «заботы». Там были зачеркнутые сны Есении. Там были её слезы, превращенные в аккуратные колонки цифр. Там была комната, где вместо окон были зеркала, отражающие только родительское недовольство.

И, наконец, они нашли её.

На последней странице была нарисована маленькая девочка. Она сидела в углу огромного пустого зала. Она была нарисована так тонко, что казалось — подуй на страницу, и она исчезнет.

— Есения! — закричала Александра, прижимая книгу к груди. — Вернись! Мы же хотели как лучше! Мы же для тебя…

Но книга молчала. Она была лишь зеркалом.

— Мы убили её, — тихо сказал Даниил. Он опустился на колени на холодный ламинат. — Мы кормили её «важным», но забыли дать ей жизнь. Мы строили ей будущее, в котором не осталось места для неё самой.

Они просидели так весь день. И всю ночь. В квартире погас свет, но они не заметили. Тишина больше не была хирургической — она стала хищной. Она медленно обгладывала их сердца.

Под утро Александра начала читать. Не для того, чтобы «подтянуть профиль», а потому что это было единственное, что связывало её с дочерью. Она читала вслух те страшные, горькие сказки, которые Есения любила. Она читала о боли, об одиночестве, о чудовищах, которые прячутся в словах «я знаю, как тебе лучше».

Её голос дрожал. Даниил сидел рядом и впервые за пятнадцать лет плакал — некрасиво, со всхлипами, размазывая слезы по лицу.

И вдруг страница под пальцами Александры потеплела.

Из книги начал сочиться туман. Но не серый, как в комнате, а золотисто-черный, густой. Из него начали проявляться контуры.

Есения стояла перед ними. Но она не была прежней девочкой-подростком. Её кожа была исписана мелким текстом, а в волосах запутались тени. Она смотрела на них глазами существа, которое видело бездну.

— Вы звали меня? — её голос звучал как эхо в пустом колодце.

— Доченька… — Александра протянула руку, но побоялась коснуться этой странной, книжной кожи. — Прости нас. Мы не видели… мы были слепы.

— Вы видели только свои страхи, — сказала Есения. — Вы так боялись, что я буду несчастной в будущем, что сделали меня мертвой в настоящем. Вы строили забор вокруг сада, но забыли поливать цветы. И они засохли.

Даниил поднял голову:

— Мы всё изменим. Мы… мы выкинем эти списки. Мы будем слушать.

Есения горько улыбнулась.

— Слова — это просто чернила на бумаге. Их легко стереть.

Она подошла к окну и приложила к нему ладонь. На стекле, где раньше была идеальная чистота, расцвел ледяной узор в форме огромного, дикого леса.

— Я не вернусь в ту Есению, которую вы знали, — сказала она. — Та девочка исчезла в ваших графиках. Но я могу остаться здесь… если вы позволите этому дому быть не музеем ваших амбиций, а местом, где живут живые люди. Со своими трещинами, ошибками и темнотой.

Она шагнула к ним и коснулась их лиц. Её пальцы пахли старой бумагой и свободой. В местах касания кожа родителей начала темнеть, покрываясь такими же буквами и символами.

— Теперь вы тоже часть этой книги, — прошептала она. — Мы все — просто истории. И только от нас зависит, будет ли это история любви или протокол вскрытия.

Есения осталась. Но в доме номер сорок девять больше не было Тишины. В нем поселились шорохи, странные тени и запахи лесных трав. На стенах вместо грамот теперь висели странные, пугающие рисунки.

Александра больше не терла полы до блеска. Иногда она часами сидела на полу рядом с дочерью, и они вместе рисовали чудовищ. Даниил перестал говорить о «профиле». Он учился заново дышать, глядя, как его дочь медленно обретает плоть, превращаясь из прозрачного призрака в настоящую, сложную и иногда пугающую девушку.

Они больше не были идеальной семьей. Они были ранеными людьми, которые наконец-то решились увидеть друг друга.

И когда по вечерам они садились ужинать, на столе иногда были крошки. И иногда кто-то проливал чай. Но теперь это не имело значения. Потому что за столом сидели трое. И все трое были живыми.

сказка №54

В этой квартире время не текло — оно застаивалось, как тяжелая, мутная вода в заброшенном колодце. Воздух пах остывшим кофе, пыльным пластиком клавиатуры и чем-то еще — едва уловимым, сладковатым ароматом тления, который всегда сопровождает умирающие надежды.

Анна сидела в синем мареве монитора. Лицо ее, осунувшееся и бледное, казалось маской, высеченной из холодного воска. В этом свете она не выглядела живой; она была лишь придатком к бесконечной ленте цифр, отчетов и писем. Цифры были важны. Цифры были понятны. В отличие от липкого, неуютного чувства в груди, которое возникало всякий раз, когда она слышала шорох из соседней комнаты.

— Мама, — голос Лизы прозвучал тонко, как хруст сухого листа.

Анна не вздрогнула. Она даже не моргнула. Пальцы продолжали выстукивать дробь по клавишам — ритм ее собственного заточения.

— Мама, посмотри… я построила башню. Она до самого неба.

Лиза стояла в дверном проеме, и в сумерках коридора ее фигурка казалась прозрачной. В руках она сжимала громоздкую конструкцию из ярких кубиков, которые в этой комнате выглядели неестественно, как экзотические цветы на пепелище.

— Пять минут, Лиза, — выдохнула Анна, не оборачиваясь. Голос ее был сухим, как наждачная бумага. — Только пять минут. У меня дедлайн. Ты же хочешь, чтобы летом мы поехали к морю?

Лиза не ответила. Она стояла еще долго, и Анне казалось, что она чувствует взгляд дочери — тяжелый, недетский, пропитанный серой, пыльной тоской. А потом послышался звук. Тихий, едва различимый «дзынь». Это отвалился один кубик от башни и покатился по паркету. Лиза ушла, не издав ни звука, словно растворилась в тенях коридора.

Когда Анна наконец закрыла ноутбук, в квартире воцарилась тишина. Но это не была тишина покоя. Это была тишина вакуума, в котором задыхается всё живое.

Она зашла в детскую. Лиза спала, свернувшись калачиком, похожая на маленького зверька, пытающегося спрятаться от холода. Но что-то было не так. У кровати, в самом густом сгустке тьмы, Анна увидела Его.

Сначала ей показалось, что это просто груда старой одежды. Но «одежда» зашевелилась. Тень была высокой, сутулой, лишенной лица. Вместо глаз у нее мерцали два тусклых прямоугольника, точь-в-точь как экраны смартфонов. У Тени не было рук — только бесконечно длинные, полупрозрачные нити, которые тянулись к голове спящей девочки.

Нити подергивались, вытягивая из Лизы что-то яркое, трепещущее, золотистое. С каждым движением нитей Лиза становилась бледнее, ее черты размывались, а башня из кубиков на полу медленно превращалась в серую труху.

Тень питалась. Она пила сны, в которых мама сидела рядом. Она пожирала те мгновения, когда Лиза чувствовала себя видимой. Она высасывала само «завтра», оставляя после себя лишь пустое, функциональное «сейчас».

Анна хотела закричать, броситься вперед, но ноги стали чугунными. Она узнала эту Тень. В очертаниях ее сгорбленных плеч, в повороте головы она увидела… саму себя. Это была не внешняя сила. Это была ее собственная проекция — Существо-Функция, Мать-Обеспечитель, которая убивала Мать-Живую.

— Уходи… — прохрипела Анна.

Тень медленно повернула к ней свое безликое, светящееся мертвенным светом лицо. Из пустоты, где должен был быть рот, раздался голос — это был голос самой Анны, но записанный на старую, зажеванную пленку:

— «Пять минут, Лиза… Позже, Лиза… У меня дедлайн… Я делаю это для тебя…»

Каждое слово било Анну под дых. Она видела, как нити Тени обвивают горло дочери, превращая ее в такую же тихую, серую тень, лишенную желаний и смеха. Еще немного — и Лиза перестанет звать. Еще немного — и она станет идеальным ребенком: тихим, удобным, мертвым внутри.

Анна упала на колени. Она видела свою жизнь как длинную анфиладу комнат, заваленных дорогими игрушками, гаджетами и чеками, но в этих комнатах не было воздуха. Там были только цифры.

— Прости меня, — прошептала она, и это «прости» было не привычным отмахиванием от вины, а криком утопающего.

Она поползла к кровати, разрывая руками холодные нити Тени. Те обжигали пальцы ледяным холодом офисного кондиционера, кололи иглами невыполненных обязательств. Тень сопротивлялась, она шипела голосом начальника, гудела уведомлениями почты, давила грузом неоплаченных счетов.

— Она — это не мои деньги! — закричала Анна, вцепляясь в прозрачные путы. — Она — это не твой проект!

Она прижала к себе холодное, почти неосязаемое тело дочери. В этот миг Тень задрожала. Прямоугольники ее глаз мигнули и погасли. Она начала осыпаться черными хлопьями сажи, пачкая пол, ковер, чистую пижаму девочки.

Анна плакала. Слезы были горячими, настоящими, они смывали серый налет с лица Лизы. Она качала ее на руках, как когда-то в младенчестве, и каждое ее рыдание было ударом молота по ледяному панцирю, в который она сама себя заковала.

Утром солнце не принесло облегчения. Оно лишь безжалостно высветило серую пыль на месте Тени и рассыпавшуюся башню из конструктора.

Анна сидела на полу у кровати. Она не пошла варить «идеальный завтрак». Она не открыла ноутбук. Она ждала.

Лиза открыла глаза. Они были тусклыми, как пустые колодцы. Она посмотрела на мать, и в этом взгляде не было радости. Только бесконечное, усталое ожидание очередного отказа.

— Мама? — голос девочки был едва слышен. — Ты еще здесь? Или ты уже в компьютере?

Анна взяла ее за руку. Ладошка Лизы была пугающе холодной.

— Я здесь, Лиза. И я никуда не уйду. Даже если весь мир рухнет, если все отчеты сгорят, я останусь здесь, пока ты не согреешься.

Лиза долго смотрела на нее, словно проверяя, не превратится ли лицо матери снова в светящийся монитор. А потом она медленно, очень осторожно прижалась к ней.

На кухонном столе лежал закрытый ноутбук. Он был похож на спящего зверя, который в любую секунду может проснуться и потребовать свою дань. Анна знала: Тень не ушла навсегда. Она будет возвращаться каждый вечер. Она будет шептать о важности карьеры, о страхе бедности, о социальном статусе. Она будет предлагать «купить» любовь дочери вместо того, чтобы «дать» ее.

Но теперь Анна знала, как выглядит враг.

Она взяла в руки один из уцелевших кубиков — ярко-красный, теплый от солнечного света.

— Давай строить вместе, — сказала она. — И пусть эта башня будет кривой. Пусть она рухнет. Главное, что мы будем держать ее вдвоем.

Лиза улыбнулась. Это была слабая, надтреснутая улыбка, как первый подснежник на заваленной мусором пустыне. И в этой улыбке было больше правды, чем во всех годовых отчетах мира.

За окном шумел город, равнодушный и быстрый. Но в маленькой комнате, посреди пыли и теней, две души заново учились дышать.

сказка №2

В доме на окраине города, где идеальные занавески каждое утро одергивались с хирургической точностью, пахло не уютом, а крахмалом и затаенным ужасом. Здесь жили Варвара и Максим. И еще кто-то, кто раньше назывался их дочерью Полиной.

Полине было четырнадцать, но в последнее время Варваре казалось, что в комнате дочери поселилось нечто иное. Девочка, когда-то пахнувшая молоком и акварелью, теперь источала запах холодного пепла и чужого, колючего одиночества. Ее лицо стало маской из белого воска, а глаза — двумя глубокими колодцами, на дне которых копошилось что-то темное.

Стены ее комнаты, раньше украшенные рисунками солнечных зайчиков, теперь были заклеены лицами мертвых поэтов и тенями существ, у которых не было имен. Варвара входила туда, как в склеп, задерживая дыхание.

— Ужин на столе, — произнесла Варвара, глядя в затылок дочери.

Полина не обернулась. Она сидела, согнувшись над черным зеркалом телефона. Экран изрыгал мертвенно-голубой свет, который жадно впитывался в ее кожу, делая ее прозрачной.

— Полина, я с тобой разговариваю, — голос матери дрогнул, в нем проснулась старая, злая привычка контролировать каждый вдох.

— Ты разговариваешь с мебелью, мам, — не поворачиваясь, ответила Полина. Голос ее был плоским, как лезвие бритвы. — Мебель должна стоять на месте и не мешать интерьеру.

На кухне Максим читал газету, но его пальцы так сильно сжимали бумагу, что она жалобно хрустела. Когда Полина спустилась, она не шла — она скользила, словно тень, едва касаясь пола.

— Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, — выдавил Максим, не поднимая глаз от заголовков о катастрофах.

— Вы хотите, чтобы я была удобной, — Полина вонзила вилку в кусок мяса так, будто убивала его. — Счастье в этом доме — это когда все молчат и улыбаются, как чучела в музее.

Тишина за столом стала густой, как деготь. Она забивала уши, мешала глотать. Варвара смотрела на дочь и вдруг с леденящим ясностью поняла: она не знает, кто это. Перед ней сидел пришелец, занявший тело ее ребенка. А самое страшное было в том, что пришелец был создан ими самими — из их ожиданий, запретов и вечного «что скажут люди».

— Ты невыносима, — прошептала Варвара, и ее слова упали в тишину, как камни в колодец. — Мы дали тебе всё. А ты… ты просто стираешь нас.

Полина медленно подняла взгляд. В ее глазах не было злости. Там была пустота такого масштаба, что у Варвары закружилась голова.

— Нет, мама. Это вы стерли меня давным-давно. Вы назвали меня «Полиной», чтобы я была вашей куклой. Но кукла сломалась. И под ней — никого нет.