Бесплатный фрагмент - Аномалия князя Засекина

Глава 1. Камень на небесах

Вода текла вверх. Это было первое, что увидел князь Матвей Засекин, выйдя из кареты на залитую неоном мостовую Императорской набережной. Фонтан напоминал груду дорогого каррарского мрамора в виде сплетения тритонов и нимф, которая веками извергала воду в гранитную чашу. Теперь же серебристые струи не падали, а тянулись к низкому, свинцовому небу, словно жемчужные щупальца, где на высоте десяти саженей рассыпались в туман, оседая обратно холодной, бессильной росой. Вокруг стояли гвардейцы в шинелях с глянцево-черными, как хитиновый панцирь, лацканами и солдаты ОПЭБ в серых плащах, лица скрывали шлемы с овальными стеклами-окуляриями, мерцавшими тусклым синим — признак активного сканирования эфирного поля.

Матвей моргнул, пытаясь отделаться от навязчивой тошноты, подкатившей к горлу. Его некибернетизированный вестибулярный аппарат был чувствителен к таким вещам. Аномалия. Стабильная, локализованная. Глаз Божий, как уже окрестили это в газетах. Он потянул носом воздух. Пахло озоном, мокрым камнем и сладковатым, химическим ароматом «Спокойствия» — кто-то из солдат недавно кололся стабилизатором.

— Князь, — к нему подошла фигура в таком же сером плаще, но без шлема. Это была Виктория, его заместительница. Её левая скула и висок были аккуратно покрыты чеканным серебряным узором, сходящим к искусственному глазу-камере с красной точкой-лазером. «Благодать» среднего уровня, функционально и без изысков. — Прибыли раньше, чем ожидали. Инверсия длится уже сорок семь минут. Полевые стабилизаторы не работают. Давление в пятне аномалии плюс-минус нормальное, но вектор гравитации… перевёрнут.

— Источник? — спросил Матвей, не отрывая глаз от фонтана. Его собственный имплант, скромный нейро-чип за ухом, тихо жужжал, передавая на сетчатку данные: температура, уровень радиации (в норме), концентрация эфирных частиц (зашкаливает, но фоновый уровень в столице и так всегда был высоким).

— Не обнаружен. Ни подземных генераторов, ни скрытых ЭКС-излучателей. Это словно… само пространство решило забыть закон.

— Пространство ничего не решает, — сухо отрезал Матвей. — Кто-то решает за него. Отчет из дворцовой сети «Всевидящего Ока»?

— Засекины передали данные, — в голосе Виктории мелькнула тень иронии. Она знала, кто его семья. — В момент возникновения аномалии все камеры в радиусе ста шагов дали сбой на ровно три секунды. Чистейший шум.

Идеальная работа. Дорогая работа. Это пахло не подпольем Утробы, а чем-то куда более высоким. Матвей почувствовал знакомый холодок в животе — не от аномалии, а от предчувствия. Это дело попахивало политикой, а политика в Империи пахла озоном, кровью и машинным маслом.

— Осмотрите канализационные стоки, вентиляционные ходы, — приказал он. — И найдите смотрителя фонтанов. Мне нужны все чертежи коммуникаций за последние пятьдесят лет.

Он отвернулся от фонтана, и перед ним открылась панорама Ново-Петерграда, столицы Великой Синтезии. Прямо за гладью реки, высился Небосвод — ярус парящих дворцов и башен, соединенных ажурными аэромостами. Там, в облаках, парили личные аэрошлюпки Орловых с позолоченными роторами, а в садах на искусственной почве цвели розы в разгар ноября. Справа, на уровне его глаз, начинался Стальград — сердце администрации. Монументальные здания в стиле ампир, но с гигантскими экранами на фасадах, где сменялись портреты императора, гербы родов и реклама новых имплантов «от Дома Орловых». Оттуда доносился постоянный, низкий гул — голос машин, реакторов и мозго-счетов, поддерживающих жизнь Империи.

А под ним, под мостовой, уходила в кромешную тьму Утроба. Там, в лабиринте древней канализации, перестроенных подвалов и наспех сваренных металлических гетто, кипела другая жизнь. Туда не доходил свет с Небосвода, только мерцание неоновых вывесок, написанных полузабытой церковной вязью: «Баня железная», «Чип-мовь», «Починка совести». Оттуда иногда поднимался пар — то ли от паровых коллекторов, то ли от дистилляторов самогона. Именно оттуда чаще всего и приходили первые сообщения о «Глазе Божьем».

Карета Матвея, угловатая, бронированная «Волга-Медведица» на шести противогравитационных шасси, шипела паром, ожидая его. Но он не сел. Ему нужно было пройтись, чтобы думать. Матвей двинулся вдоль набережной, его сапоги с глухим стуком отбивали шаг по полированному граниту. Навстречу шла процессия: несколько дам в кринолинах, чьи турнюры были не набиты ватой, а являли собой ажурные каркасы со встроенными голографическими проекторами, рисовавшими вокруг них мерцающих райских птиц. Их лица были безупречны — работа дорогих био-косметологов или просто хороших масок-фильтров, проецируемых на сетчатку собеседника. Они шептались, бросая на фонтан испуганные и восхищённые взгляды. Для них это было развлечение, диковинка.

Для Матвея это был симптом. Болезнь мира.

В кармане его серого кафтана жужжал коммуникатор — плоская пластина из черного стекла. Он достал его. На экране возникла эмблема ОПЭБ — двуглавый орёл, держащий в когтях не скипетр и державу, а шестерню и кристалл. И сообщение: «СРОЧНО. Аудиенция у Веры Орловой. Небосвод. Шпиль Прогресса. Через час. Тема: текущие события и безопасность ЭКС-сети. Присутствие начальства обязательно. Суворов-Грат будет».

Михаил. Его прямой начальник, фанатик, подозревающий всегда и всех, включая Матвея. А встреча у Орловых… Это был прямой вызов Суворовым-Гратам. Вера Орлова собирала зрителей на свою территорию.

Матвей вздохнул. Тошнота от аномалии сменилась тяжестью в груди от предстоящей игры. Он собирался было положить коммуникатор обратно, как устройство снова завибрировало. На этот раз — личный вызов. На экране, вместо герба, возникло одно слово: «Отец».

Граф Арсений Засекин. Глава рода. Призрак в нейросетях.

Матвей принял вызов, поднеся пластину к уху. — Отец, — сказал он нейтрально. Голос в трубке был сухим, безжизненным, как скрип старой записи, но Матвей знал — это был живой человек, просто говоривший через сотни фильтров и исказителей. Безопасность превыше всего. Даже в семье. — Матвей. Ты на месте аномалии? — Да. — Очень зрелищно. И очень вовремя. Завтра в «Столичном вестнике» выходит материал о халатности ОПЭБ. Нужен герой, который находит ответы, пока другие теряются в догадках. Или… который их не находит, но умело направляет мнение. Матвей стиснул зубы. Его уже вписывали в нарратив. — У меня пока нет ответов, отец.

— Это поправимо. Твоя сестра… — голос на секунду дрогнул, в нём мелькнуло что-то человеческое, усталое. — Софья. Её последнее расследование перед… инцидентом. Она интересовалась не аномалиями, а тишиной. Зонами, где «Всевидящее Око» давало сбой ещё до появления «Глаза». Архивы её запросов в семейной сети были очищены. Но не полностью. Ключевое слово, Матвей. «Ладога-7». Будь осторожен на встрече у Орловых. И помни, кровь — всё ещё гуще воды. Даже если эта вода течёт в небо.

Связь прервалась.

Матвей опустил руку с коммуникатором. Он смотрел на фонтан, на воду, бросившую вызов самому небу. Ладога-7. Шахта по добыче «Чистого Льда». Сердце могущества Орловых.

Холодок в животе превратился в ледяной ком. Это начиналось. Не просто расследование аномалии. Это была охота. И он, князь Матвей Засекин, «чистокровный» сын двух миров, был одновременно и охотником, и потенциальной добычей.

Он посмотрел вверх, на свинцовые тучи, где угадывались силуэты парящих дворцов Небосвода. Через час ему нужно было быть там. В логове львицы. А по дороге — обдумать, как спросить о «Ладоге-7», не подписав себе смертный приговор.

Вода текла вверх. Мир сходил с ума. И Матвей чувствовал, как почва уходит у него из-под ног в прямом и переносном смысле. Он сделал последний взгляд на фонтан, повернулся и решительной походкой направился к своей «Медведице». Первый камень в игре был брошен. Теперь предстояло понять, в кого целится вся остальная лавина.

Глава 2. Львица в хрустальной паутине

Путь на Небосвод был спроектирован как ритуал унижения для тех, кто не принадлежал ему с рождения. Матвей оставил «Медведицу» на докапитальной платформе — личный транспорт выше третьего класса сюда не допускался. Вошел в лифтовую капсулу из матового стекла и чёрного металла, больше похожую на гроб. Двери закрылись с едва слышным шипением пневматики.

— Уровень: Шпиль Прогресса. Доступ: гость. Сканирование, — проговорил механический голос.

По стенам пробежали лучи синего света. Матвей чувствовал, как по коже головокружительной волной прокатывается слабое эфирное поле — проверка на скрытое оружие, импланты-диверсанты и лояльность. Его скромный чип скривился от чужого вторжения, посылая в висок пульсирующую боль. Он стоял неподвижно, глядя, как за стеклом уплывает вниз, уменьшаясь до игрушечного, ярус Стальграда. Далее проносились туманные прослойки техногенных облаков, а еще ниже, в багровом смоге, угадывалось мерцание Утробы — как отдаленный ад, питающий этот рай.

«Доступ подтверждён. Засекин Матвей Арсениевич. Добро пожаловать в Директорию».

Лифт, не останавливаясь, прошел сквозь площадку, и Матвей увидел Шпиль Прогресса изнутри. Это был не дворец, а воплощённая в стекле и стали идея абсолютного контроля. Весь центральный атриум представлял собой гигантскую вертикальную полость, вокруг которой по спирали вились прозрачные переходы, кабинеты, лаборатории. В самом центре, не касаясь стен, парил главный ЭКС-кристалл Орловых — многометровый, идеально огранённый обелиск мерцающего голубоватого «Чистого Льда». От него исходило мягкое свечение и едва уловимая вибрация, которую Матвей чувствовал костями. Вокруг кристалла, как планеты вокруг солнца, медленно вращались на невидимых антиграв-платформах мозго-счёты — черные граненые блоки, опутанные живыми искрами данных.

Здесь воздух был стерильным, пахло озоном и холодным камнем. Не было слышно гула машин — только тихое, могучее гудение самого поля. Люди в белых и серебряных одеждах скользили по мостам, их лица были сосредоточены, разговоры — краткими, шепотом. Это был храм технократии.

Лифт остановился. Двери открылись прямо в просторный кабинет со стеклянной стеной, открывавшей вид на всю вертикальную бездну атриума. Здесь стояли не книги, а стеллажи с аккуратно разложенными кристаллами-носителями, голографические проекторы и живой, старый рояль из полированного чёрного дерева. Контраст был нарочитым.

За роялем сидела княгиня Вера Орлова. Её нельзя было назвать женщиной в привычном смысле. Её фигура была изящна и облачена в строгий серебристый кафтан мужского покроя, но движение руки, поворачивающей нотный лист, выдавало неприродную, идеальную плавность. Её лицо было прекрасным и неподвижным, как маска из фарфора, с высокими скулами и гладкой кожей. Только глаза были живыми — холодными, серыми, всевидящими. Они не мерцали имплантами. Было известно, что Вера Орлова заменила почти всё тело после катастрофы на «Ладоге-3», но уровень её кибернетизации был государственной тайной. Говорили, что под фарфоровой кожей — сплавы, способные выдержать прямое попадание из импульсной пушки.

Рядом с ней, прислонившись к роялю, стоял Михаил Суворов-Грат. Его форма ОПЭБ была безупречно отглажена, на груди — ряды планок за «усмирение беспорядков в Утробе». Его правая рука от запястья до локтя была открытым каркасом из чёрной стали, в котором двигались шестерни и гидравлические линии. Он смотрел на Матвея взглядом хищной птицы.

— Князь Засекин, — голос Веры Орловой был мелодичным, но лишённым тепла. — Благодарю, что откликнулись на приглашение в столь… аномальный час. Михаил Ильич уже ознакомил меня с первичными данными. Вода, игнорирующая гравитацию. Поэтично, но крайне неудобно.

— Это не поэзия, княгиня. Это угроза системной безопасности, — отчеканил Суворов-Грат, не отводя взгляда от Матвея. — И пока ваш отдел, Засекин, копается у фонтанов, угроза множится. Час назад на Сытном рынке в Утробе зафиксирована новая аномалия. «Фантомная масса». Груз в пятьдесят пудов, висящий на воздухе, стал невесом, как пушинка. А ящик с перьями придавило к земле с силой в тонну. Трое погибших. Кроты из вашей «Утробы» начинают эксперименты.

— Расследование на месте ведёт моя команда, — холодно парировал Матвей. — И первые данные указывают не на кустарные эксперименты, а на высокоточное воздействие на локальное ЭКС-поле. Для этого нужны доступ, знания и энергия. Те, что есть далеко не у «кротов».

Матвей почувствовал, как сжимаются его кулаки. «Кроты» — уничижительное название обитателей нижнего яруса в устах таких, как Суворов.

Вера Орлова тонко улыбнулась, едва заметно дрогнули уголки её губ. — Прямота. Это качество, которое я ценю. Вы намекаете, что источник может быть… ближе? — Вера провела пальцем по клавише рояля, не нажимая. Палец был идеальной формы, но под кожей угадывался слабый синий свет.

— Михаил Ильич подозревает диверсию конкурентов. Я же склоняюсь к… системному сбою. Наши ЭКС-генераторы, особенно старые серии, работают на пределе. «Чистый Лёд» с месторождения «Ладога-7» имеет уникальную, нестабильную кристаллическую решётку. Возможно, мы наблюдаем накопительный эффект.

— Нестабильность должна была фиксироваться датчиками, — сказал Матвей, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Отчётность по эфирному фону с «Ладоги-7» проходит через три независимых комитета, включая ОПЭБ. Резких скачков не было.

— Если датчики не врут, — вставил Суворов. — Или если отчёты… не редактируются.

В кабинете повисла тягучая, опасная тишина. Орлова смотрела на Суворова, и в её взгляде мелькнуло что-то ледяное и оценивающее.

— Вы обвиняете мой Дом в сокрытии данных, генерал? Это серьёзное заявление.

— Я констатирую возможность. Безопасность Империи превыше торговых интересов.

Матвей понимал, что он — мушка на стене, за которой охотятся два титана. Но ему нужно было больше. Он рискнул.

— Княгиня, вы упомянули нестабильную решётку. Моя сестра, Софья Засекина, перед исчезновением интересовалась геодезическими аномалиями вокруг месторождений «Чистого Льда». В частности, «зонами тишины». Были ли на «Ладоге-7» зафиксированы подобные эффекты до появления «Глаза Божьего» здесь, в столице?

Глаза Веры Орловой сузились на долю секунды. Это была микрореакция, но Матвей её поймал. Суворов насторожился, его стальная рука непроизвольно сжалась в кулак с тихим скрежетом шестерён. — Ваша сестра, — произнесла Орлова медленно, — была блестящим аналитиком. Её интерес к нашим операциям был… частью её работы для вашего отца. Данные с «Ладоги-7» строго засекречены. Но, как человек, ценивший её талант, могу сказать конфиденциально: да. Были случаи временного пропадания связи, сбоя приборов. Мы считали это геомагнитными бурями. Вы предполагаете связь? — Я предполагаю, что аномалии — не случайность и не сбой, — сказал Матвей, чувствуя, как нарастает решимость. — Кто-то учится играть с полем. Как настройщик играет со струнами. Фонтан, рынок — это пробные аккорды. Разминка. Вопрос в том, какая партия будет сыграна главной.

Орлова встала. Её движение было на удивление плавным, по-кошачьи грациозным. Она подошла к стеклянной стене и посмотрела вниз, на вращающийся кристалл.

— Поэтично. И страшно. Михаил Ильич, усильте охрану всех ключевых ЭКС-станций. Я со своей стороны отдаю приказ о профилактическом отключении и диагностике генераторов седьмой серии. Это вызовет перебои в энергоснабжении Стальграда на двенадцать часов. Будут недовольства. Но стабильность дороже. Суворов кивнул, но в его взгляде не было благодарности, только подозрение. Он понимал, что Орлова не просто идёт навстречу, а предвосхищает его приказ, отнимая инициативу.

— Засекин, — обернулся он к Матвею. — Вы ведёте основное расследование. Отчёт — каждые шесть часов. И если ваши «кроты» хоть как-то причастны… очистка Утробы будет тотальной. Без сантиментов. Он резко развернулся и вышел, металлические каблуки гулко стучали по стеклянному полу.

Когда дверь закрылась, Орлова не повернулась. — Вы любите музыку, князь? — спросила она неожиданно. — Не особо, — честно ответил Матвей.

— Жаль. В музыке есть гармония, строгий порядок. Наш мир теряет и то, и другое. Ваша сестра… она была похожа на вас. Чувствовала диссонанс. Искала его источник. — Орлова наконец обернулась. Её лицо было непроницаемо. — «Ладога-7» — это не просто шахта. Это… рана. В месте, где добывают «Лёд», реальность стала тонкой, как плёнка. Что, если кто-то пытается её проколоть с другой стороны? Не из Утробы, Матвей Арсениевич. А из самого поля. Из того, что лежит по ту сторону наших технологий. — Вы верите в это? — тихо спросил Матвей.

— Я верю в данные. А данные говорят, что воздействие идёт не извне системы, а из её ядра. Будьте осторожны, задавая вопросы. Некоторые двери, будучи открытыми, впускают не только свет. Ваш отец… он боится за вас. И за остатки своей семьи.

Она подошла к роялю и одним пальцем, с нечеловеческой точностью, взяла сложный, печальный аккорд. Звук заполнил тишину, чистый и холодный.

— Сегодня ночью на Галерной улице ожидается новая аномалия. Прогноз даёт 89% вероятность. Будет не вода и не масса. Будет свет, который отбрасывает тень. Посмотрите. И… постарайтесь выжить. Равновесие ещё можно сохранить. Но для этого нужно видеть истинную картину, а не ту, что рисуют наши страхи и амбиции.

Её слова повисли в воздухе, странные и пугающие. Это было одновременно предупреждение, напутствие и признание. Матвей понял, что аудиенция окончена. Он кивнул и вышел, его ум переваривал услышанное. Рана в реальности. Воздействие из ядра. Свет, отбрасывающий тень.

Спускаясь в лифте, он достал коммуникатор и отправил Виктории два слова: «Галерная. Ночью. Полная готовность». А затем, прежде чем капсула достигла дна, он вызвал вторую, зашифрованную линию. Та, что вела не в ОПЭБ и не в семейную сеть Засекиных, а в тёмную, забытую ветвь нейросети. Ответил грубый, скрипучий голос, знакомый по редким, опасным сделкам: — Говори.

— Дедал, — сказал Матвей, понизив голос до шёпота. — Мне нужна карта. Не города. Поля. Все «тихие зоны» и аномалии за последный год. И всё, что у вас есть по «Ладоге-7». Цену назовёте вы. В трубке послышался сухой, стариковский смех.

— Цена? Цена — твоя неприкосновенность, князёк. Когда начнётся настоящая гроза, такие, как ты, сгорают первыми. Данные будут. Жди сигнал. И помни — то, что ты ищешь, ищет и тебя. Связь оборвалась. Лифт остановился. Матвей вышел в промозглый, задымлённый воздух Стальграда, где уже зажигались жёлтые газовые фонари, борясь с наступающей тьмой. Он посмотрел наверх, где в облаках сиял Шпиль Прогресса. Затем взглянул под ноги, в сторону рокота и гула Утробы.

Он стоял посередине. Между львицей в хрустальной паутине и генералом, верящим только в сталь. Между отцом-призраком и сестрой-призраком. И где-то в этой тьме, на Галерной улице, готовилось явиться нечто, что бросит вызов самому свету.

Его рука непроизвольно потянулась к гладкому, холодному корпусу личного импульсного револьвера у бедра — старого, некибернетизированного, но надёжного. Ему нужно было увидеть эту аномалию своими глазами. Понять правила нового, безумного мира. И, возможно, найти в нём свою правду, прежде чем его правду за него определят другие.

Глава 3. Свет, что режет душу

Галерная улица в Утробе не была улицей в привычном смысле. Это был каменный каньон между громадами старых зернохранилищ, перестроенных в коммунальные казармы. На уровне пятого этажа между домами были перекинуты мостки из ржавого железа и досок, образуя второй, шаткий ярус жизни. Внизу, в вечном полумраке, стояла вода, смешанная с отходами, и лишь редкие неоновые кресты часовенок да синие огни незаконных «паровых коллекторов» освещали путь.

Матвей стоял под чугунным мостом, затянутым в плащ из грубой, непромокаемой ткани — стандартная экипировка для вылазок в Утробу. Рядом, стараясь не касаться покрытой склизкой плесенью стены, была Анна. Она сменила серебристый кафтан на простой, темный костюм рабочего-инженера, но её движения по-прежнему выдавали вышколенную грацию. Она нервно теребила в пальцах небольшой прибор — портативный эфирный сканнер, похожий на хрустальную стрекозу.

— Вы уверены, что это здесь? — её голос звучал приглушенно в подземном гуле: где-то капала вода, шипел пар, доносился приглушенный грохот шагающих машин с верхних уровней.

— Прогноз Веры Орловой пока не ошибался, — отозвался Матвей, всматриваясь в темноту. Его нейро-чип фиксировал нарастающую, едва уловимую вибрацию. — Ваш прибор что-то видит?

— Фон зашкаливает. Но это как шум толпы. Я не могу выделить источник.

К ним бесшумно ступая по лужам в самодельных прорезиненных ботах, подошли двое из команды Матвея. Виктория и Сергей, крепкий детина с кибернетической рукой, прикрытой кожанной перчаткой. За ними, держась на почтительном расстоянии, маячила худая фигура в рваном плаще с капюшоном — Леший, проводник из местных, один из «физиков» Дедала. Его лицо было скрыто, но из-под капюшона мерцал зеленоватый свет очков-ночников.

— Князь, народ разогнали, как могли, — доложил Сергей хриплым басом. — Но тут как муравейник. Кто-то точно остался в норах. Смотреть будут из-за ставень.

— Не в них дело, — проворчал Леший. Его голос был молод, но звучал устало. — Смотрите. Уже начинается.

Он указал рукой с длинными, тонкими пальцами (на одном блестел имплант-скальпель) в конец тупикового ответвления, где груды металлолома лежали у заколоченной двери. Воздух над грудой начал мерцать. Не как свет, а как жар над раскаленным железом. Искажение.

— Всем назад! — скомандовал Матвей.

Но было поздно. Из точки искажения вырвался свет.

Это был не луч прожектора и не вспышка. Это была плоскость. Бесцветная, идеально ровная двумерная полоса, словно кто-то провёл гигантским лезвием, излучающим холодный, безжизненный свет. Она материализовалась на высоте человеческого роста и медленно поплыла вперёд, разрезая всё на своём пути.

И она действительно резала.

Каменная стена, которую она пересекла, не взорвалась и не оплавилась. В ней просто появилась идеальная, гладкая как зеркало щель глубиной в фут. Деревянная балка, попавшая «под луч», бесшумно развалилась на две части, срезы были абсолютно ровными. Свет не отбрасывал тени. Он был тенью. Тенью от несуществующего источника. Тенью, которая сама резала реальность.

— Матерь Божия… — прошептал Сергей, крестя́сь механической рукой.

— Это не свет! — крикнула Анна, в ужасе глядя на показания прибора. — Это разрыв! Локальное увеличение энтропии до бесконечности! Оно поглощает структуру!

Плоскость света изменила траекторию, поплыла в их сторону. Расчётливо, неумолимо.

— Бежать! — заорал Матвей.

Они бросились врассыпную. Леший, как ящерица, юркнул в узкую щель между домами. Сергей толкнул Викторию за угол. Матвей схватил за руку Анну — её пальцы были ледяными — и потянул за собой под низкую чугунную арку.

Свет-лезвие проплыл мимо, разрезав пополам старую чугунную водосточную трубу. Верхняя часть с грохотом рухнула, едва не задев их. Плоскость медленно развернулась, как акула, учуявшая новую добычу. Её целью стал старый паровой коллектор — ржавый бак с клапанами, из которого шёл тёплый, влажный воздух. Внутри, судя по огонькам, жили люди.

— Там люди! — Анна вырвала руку. В её глазах был не только страх, но и ярость. — Мы не можем!

— Мы ничего не можем сделать с этим! — сквозь зубы проговорил Матвей, но сам смотрел на бак с тем же ужасом.

И тут из темноты, прямо на пути плывущей аномалии, выскочил мальчишка. Лет десяти, в рваных штанах, с коробкой украденных деталей в руках. Он завороженно смотрел на светящуюся плоскость, не понимая угрозы.

Он не побежал к мальчишке — расстояние было слишком велико. Вместо этого он выхватил импульсный револьвер и выстрелил не в аномалию, а в стену над головой ребёнка. Инстинкт сработал быстрее мысли. Матвей выскочил из укрытия. — Лежи!

Заряд энергии с грохотом выбил кирпичи и клуб пыли. Мальчишка вскрикнул и инстинктивно упал, прикрыв голову. Свет-лезвие, привлечённое, видимо, всплеском энергии, дрогнул и на секунду замедлился.

Этой секунды хватило Лешему. Он выскочил из своей щели, не бежал, а почти летел, странной, скользящей походкой. Он схватил мальчишку за шиворот и откатился с ним в сторону, под прикрытие груды бочек, как раз перед тем, как аномалия проплыла над тем местом, где тот стоял.

Но сам Леший не успел полностью убрать ногу.

Плоскость света прошла через край его ботинка.

Не было крови. Не было крика. Край ботинка и часть пальца просто… исчезли. Осталась идеально ровная, словно отполированная плоскость среза на коже и плоти. Только через секунду выступила кровь. Леший скривился от боли, но быстро наложил на рану жгут из обрывка провода.

Аномалия, достигнув парового коллектора, начала медленно разрезать его корпус. Послышался испуганный визг изнутри.

— Чёрт! — от беспомощности выругался Матвей.

И тут рядом с ним зазвучало пение.

Тихое, монотонное, на странном, гортанном наречии. Это пела Анна. Её глаза были закрыты. Она выпустила из рук сканер, и тот повис в воздухе, продолжая трепетать крыльями. Её пальцы выписывали в воздухе сложные узоры, и с каждым движением от её висков расходились слабые, голубоватые искры статики. Она не просто смотрела на поле. Она чувствовала его.

— Молчи! — отрезала она, и в её голосе была нечеловеческая концентрация. — Я… вижу нити. Я могу… потянуть. — Анна, что ты делаешь? — крикнул Матвей.

Она сделала резкий, разрывающий жест руками.

Свет-лезвие, уже прорезавший бак на треть, вдруг дрогнул, замигал и… сложился. Как лист бумаги, он свернулся в сияющую точку, которая с глухим хлопком испарилась, оставив после себя лишь запах озона и идеально гладкий, оплавленный по краям разрез на железе.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только капаньем воды и сдержанными стонами Лешего.

Анна открыла глаза. Они были полны слёз — от напряжения, от ужаса. Её тело дрожало. Она посмотрела на свои руки, как будто видела их впервые. — Я… я сделала это? — прошептала она. Анна открыла глаза. Они были полны слёз — от напряжения, от ужаса. Её тело дрожало. Она посмотрела на свои руки, как будто видела их впервые. — Я… я сделала это? — прошептала она.

В её вопросе была детская прямота. Матвей невольно усмехнулся — горько и устало.

— Да, — Матвей подошёл к ней, осторожно, как к дикому зверю. — Ты это сделала. Но как? — Я… не знаю. Я всегда чувствовала поле. Тётя Вера говорила, что это моя особенность, моя ценность. Но я никогда… не пробовала его согнуть. — Она подняла на него испуганный взгляд. — Вы меня арестуете?

— За что? За то, что спасли кучу «кротов» и моего проводника? В отчёте напишем, что аномалия самоликвидировалась. Стандартная практика. Из-за боек вылез перемазанный сажей мальчишка. Он подошёл к Лешему и молча сунул ему в руку свою коробку с деталями — всё, что у него было, в качестве благодарности. Леший, стиснув зубы от боли, грустно улыбнулся и оттолкнул коробку обратно.

— Иди, чертенок. И смотри под ноги. Сергей и Виктория выбрались из укрытий, ошеломлённые. — Босс, это что было?

— Победа, — коротко сказал Матвей. — Маленькая. — Он повернулся к Анне. — Вы можете это повторить? Контролировать аномалии? Она отрицательно покачала головой, всё ещё дрожа.

— Нет. Я… я почувствовала только эту. Как больной зуб. Я просто… потянула за ниточку, чтобы вырвать его. Но их много. И они все разные. И некоторые… смотрят в ответ. Её слова заставили Матвея похолодеть. Он кивнул Лешему. — Спасибо. Должен тебе.

— Брешёшь, князь, — хрипло ответил «физик». — Но учтём. Дедал передаст данные. Там, где резало светом… это место теперь «тонкое». Будет ещё. И посильнее. — Он посмотрел на Анну с немым вопросом, но промолчал, скрылся в темноте так же бесшумно, как и появился. Обратный путь наверх был молчаливым. В лифте, поднимавшем их из Утробы в Стальград, Матвей смотрел на Анну. Она стояла, прислонившись к стенке, глаза закрыты, по щеке катилась одинокая слеза, оставляя чистый след на засаленном лице. — Почему вы рискнули? — тихо спросил он. — Для вас эти люди… чужие. Она открыла глаза. В них была бесконечная усталость и что-то ещё.

— Потому что я видела их тепло, — просто сказала она. — Тот бак… он был полон жизни. Тёплой, шумной, несмотря на грязь. А аномалия… она холодная. Мёртвая. Я не могла позволить холодному убить тёплое. Это… неправильно. Даже если тёплое живёт в грязи. Матвей почувствовал неожиданный прилив чего-то тёплого и острого в груди. Он много лет служил Империи, думая категориями порядка, долга, целесообразности. И вдруг эта девушка, «живой инструмент» Орловых, говорит на языке какой-то простой, детской этики, которая оказалась мудрее всех его протоколов. — Ваша тётя не одобрила бы такой сентиментальности, — заметил он, стараясь, чтобы в голосе звучала шутка.