Бесплатный фрагмент - Аджика

Культура пития

Петр Егорович решил бросить пить. Начисто.

— Все! — говорит, — Больше не капли! Вы, как хотите, граждане, а я — алес! Баста! Лучше, вон, книжку, какую, хорошую почитаю, или телевизор посмотрю. Но сами-то вы, конечно, того, не стесняйтесь — пейте в свое удовольствие!

И сам сидит во главе стола, и на гостей глазом эдак презрительно зыркает, отчего гостям, безусловно, в желудках неуютно и аппетиту не прибавляет.

— А то, знаете, — продолжает вещать Петр Егорович, — До добра это питье не доводит! Сплошные драки и мелкие неприятности, так, что на утро и вспомнить стыдно! А все от того, что нет у нас культуры питья — иной гражданин так мечет, что смотреть больно!

И так — зырк глазом на одного гостя, что тот, не успевши проглотить, обратно все в стопку выплюнул, отчего, конечно сильно засмущался и, извинившись, встал из-за стола и ушел.

— Да-с, — сказал Петр Егорович, проводив взглядом гостя, — Так на чем это я? А! Да! Культура питья! Нету у нас, граждане, такой культуры! Ведь это не только, знаете, мизинец оттопырить и ножкой шаркнуть перед полтишком! Это, ведь, еще и правильно закусить этот полтишок требуется! А мы этого совершенно не умеем! Некоторые, эвон, пьют на рубль, а жрут на двадцать — какая уж тут культура? Ась?

Тут, надо сказать, сразу несколько человек, сильно смутившись, покинули праздничный стол. А одного даже выносить пришлось с синим лицом — бутербродом поперхнулся.

— Вот, — продолжил Петр Егорович, когда шум поутих, — А на других посмотришь: вроде ведут себя прилично, в меру выпивают да закусывают — ну все чин чинарем! Вроде бы… А если внимательней присмотреться, так и сразу видать, что не в меру — они же, подлецы, вообще не остановятся, пока все под чистую не сметут! Ты ж выпей стопку, надкуси бутерброд и сиди себе чинно, беседы умные веди! Так ведь нет — из всех разговоров только «чавк» да «глыть», да «подайте мне вон то блюдо»! Никакой культуры!

Тут один гость в драку, было, полез — насилу успокоили и вывели. А с ним и остальные гости под шумок жилплощадь освободили, так что Петр Егорович остался один.

— Да-с, — сказал сам себе Петр Егорович, задумчиво оглядывая стол, — Никакой культуры питья… Так что, это, безусловно, правильно, что я решил завязать. Лучше действительно какую-нибудь книжку, там… Черт… Пропади оно пропадом! Ну не выбрасывать же все теперь, в самом деле?!

Петр Егорович подвинул себе блюдо с холодцом, щедро обмазал холодец горчицей и, наливши до краев фужер для шампанского водкой, резко выдохнул и выпил.

— Никакой культуры! — пробормотал он, жуя холодец и снова наполняя бокал водкой, — Совершенно! Да и черт с ней — перетопчемся!

Напутали

Однажды Петр Емельянович помер и был захоронен на городском кладбище. И вот лежит, значит, мертвый Петр Емельянович в гробу под землей и скучает. Ни тебе папироску выкурить, ни стопку другую принять, ни с дамочками пообщаться на фривольные темы. Да что говорить — нос и тот почесать проблематично. В общем, скука смертельная.

И вдруг слышит Петр Емельянович, что будто скребется кто. Ну, он без задней мысли-то крышку и пихнул, а та и отлетела в сторону. И видит Петр Емельянович, что над ним склонивши шибко бородатое лицо.

— Вот уж не ожидал, что у вас, святой Петр, такая запущенная борода! — сказал Петр Емельянович, — Прямо как у врача моего лечащего!

— Я и есть, Петр Емельянович, твой врач, — грустно сказало лицо. — Ты уж прости нас грешных — напутали малость с карточками, пока ты от наркоза отходил… Уж не взыщи. Пойдем-ка обратно в лазарет, будем тебя долечивать.

Ничего не сказал на это Петр Емельянович. А собравшись с мыслями, задвинул кулаком в бородатое лицо и припустил наутек с кладбища.

И с тех пор Петр Емельянович к врачам более не ходил, и в больницы уж тем более не ложился.

Такие дела.

Плавленый сырок

Петр Михайлович любил плавленый сырок. Причем настолько, что буквально жизни без него не видел.

Доходило до того, что он тратил последние деньги, покупая это лакомство в блестящей обертке.

— Мне, — говорил Петр Михайлович, разворачивая фольгу, — На любой другой продукт начихать с водонапорной башни. Что ваше мясо с рыбою, что консервы с огурцами. Мне сырок подавай! Ибо нет ничего вкуснее и питательнее этого дивного продукта!

И шасть пол сырка за раз в рот и жует сидит, глаза от удовольствия закативши.

Хороший был человек, Петр Михайлович. Помер, правда, через свою чрезмерную любовь к плавленым сыркам. Ибо сырок, безусловно, закуска хорошая, но если чересчур часто им закусывать, то никакая печень не выдержит.

Такие дела.

Аджика

— Елизавета Михайловна, а вы когда булочки лопаете, вы их аджикой мажете?

— Зачем же, Виталий Евгеньевич? Они же сладкие! Говорите глупостей…

— Ну от чего же глупостей? Вы, Елизавета Михайловна, сначала попробуйте, а уж потом говорите.

— Ах, отвяжитесь Виталий Евгеньевич. Ни чего я пробовать не буду.

— А зря. А вы, Елизавета Михайловна, прежде чем булочку слопать надрез на ней делаете или так?

— Какой надрез? Это еще зачем?

— Ну как же! Булочка ведь круглая, и ежели на нее ложку аджики положить, то аджика непременно свалиться, заляпав вам платье. А ежели аджику в надрез напихать, то она уже никуда не денется.

— Виталий Евгеньевич! Ну что вы несете! Я же сказала вам что не ем аджики! То есть, конечно, я против нее ничего не имею, но с булочками не ем!

— А зря. А вот вы, Елизавета Михайловна, за сколько, так сказать, укусов обычную булочку съедаете?

— Ну, как придется, Виталий Евгеньевич. Обычную — так за два. А что?

— Ну так нельзя, Елизавета Михайловна! Надо маленькими, так сказать, укусами булочку есть. А за два — вы себе, извиняюсь, всю пасть сожжете аджикой-то.

— Да идите вы к черту, Виталий Евгеньевич! Что вы прицепились ко мне с вашей аджикой? Не собираюсь я есть ее! Тем более с булочками!

— А зря. А вот, скажем, откушав булочку — вы ее чем запиваете?

— Ну уж не аджикой, если вы об этом!

— Да что вы, Елизавета Михайловна! Кто ж ее пьет? Ее кушать надо. Так и все-таки? Чем запиваете-то?

— Сладким чаем с малиной. А что?

— И вам не противно во рту?

— Так! Что вы имеете в виду?

— Ну как же, Елизавета Михайловна! Это же невыразимо противно, когда после острой аджики сладкий чай, да еще и с малиной, в рот попадает! Что-то у вас с вкусовыми рецепторами видно не то. Вам бы врачу показаться.

— Это вам, черт побери, врачу показаться надо! Ополоумели тут со своей аджикой! Что вы ко мне пристали? Вы, Виталий Михайлович, меня до белого каления довести удумали? Последний раз вам заявляю — я не ем вашу мерзкую аджику! Не ем, не ела, и есть не собираюсь! Точка!

— А зря. А вот когда вы…

— Так! С меня хватит! Подите к черту! Я ухожу, а вы сидите тут со своей аджикой, дурак несчастный!

Елизавета Михайловна вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Виталий Михайлович некоторое время посидел, прислушиваясь к удаляющимся шагам, засим, потерев руки, достал из тайничка бутылку водки и, плеснувши в себя стопку, с удовольствием закусил булочкой, обмакнув ее в острую аджику…

Утро Затупина

Раннее утро. Кабинет директора Затупина.

Сам директор Затупин сидит за столом и, с глупым выражением лица, смотрит на лист бумаги, который держит перед собой двумя пальцами.

Входит секретарь Света.

— Доброе утро, Петр Захарович!

— Доброе? Хм… Светочка, золотце — это что такое есьм?

— Об чем вы, Петр Захарович?

— Вот об этом, Светочка!

Затупин помахал листком и бросил его на стол.

— Прихожу утром и вижу у себя на столе эту мерзость! Вы мне ничего не хотите сказать, Светочка?

— Помилуйте, Петр Захарович! В душе не чаю, об чем речь!

— Светочка, не делайте рыбье лицо — оно вас старит! Я про эту вот мерзость, вот эту бумажку вас спрашиваю!

— Петр Захарович, да что за бумажка-то?!

Затупин посмотрел на Свету, затем на бумагу, затем опять на Свету, затем, схвативши лист, стал трясти им в воздухе.

— Вот эта, в три креста по закиси, бумажка, Светочка!!! Вот эта, мать ее на бубя, бумаженция!!! Вот она!!! Видите?!

— Да что вы так раскричались-то, Петр Захарович? Вы можете внятно объяснить об чем речь?!

Затупин, открывши рот, посмотрел на листок, затем на Свету, затем по сторонам, затем заглянул себе за спину, затем под стол, затем снова на листок, и опять на Свету.

— Светочка, голубушка, золотце мое ненаглядное, с вами все в порядке? Или ты издеваешься надо мной?!

— Да что с вами такое-то, Петр Захарович? В вас будто бес вселивши! Что вы от меня хотите-то — я не пойму?

— Да я, в твою…

Тут Затупин обнаружил, что у него в руке, вместо злополучного листка бумаги, пальцами зажата чайная ложечка, отчего его лицо приняло глупейшее выражение.

Помычав что-то нечленораздельное и пожевав губами, Затупин положил ложечку на стол и посмотрел на Свету.

— Светлана Семеновна, я просто хотел попросить вас сварить кофе… да видимо еще не совсем проснулся…

— А! Ну это бывает, Петр Захарович! Я и сама с утра, пока кофе не выпью, так ничего не соображаю. Сейчас сделаю!

Света подошла к столу, взяла чайную ложечку и, помахавши ею перед носом Затупина, спросила:

— А что мне с этим заявлением делать? В приказ или… в ведро?

Затупин тупо посмотрел на ложечку, затем на Свету, затем опять на ложечку, обратившуюся в лист бумаги, затем опять на Свету, и, почесавши кончик носа, сказал:

— Вы мне, Светочка, кофе покрепче заварите, а с этим после разберемся. Заберите пока к себе.

— Как скажете, Петр Захарович.

И Света, держа в руке то ли лист бумаги, то ли чайную ложечку, покачивая бедрами, вышла из кабинета.

Редкая болезнь

Один гражданин страдал очень редкой болезнью — внезапное схлопывание обоих полушарий головного мозга.

Ну, то есть, как страдал? Собственно, он-то как раз и не страдал, а вот окружающие, прямо скажем, испытывали различные неудобства.

Тут вот что: болезнь этого гражданина проявлялась только в самые ответственные моменты. А конкретно в те, когда от гражданина требовалось принять какое-либо решение или дать ответ на важные вопросы.

То есть, живет себе этот гражданин, работает, ест, пьет, в туалет ходит — в общем, мало чем отличается от остальных граждан. Но как только возникает ситуация, требующая принятия какого-либо решения, то у гражданина, в тот же момент — БАЦ! и все содержимое черепной коробки скукоживается до размеров горчичного зернышка!

И вот смотришь на этого гражданина и диву даешься: только что был приличный человек, а тут уже стоит окунь, с выпученными глазами, и слюной из открытого рта капает, ажно оторопь берет… Диво!

В общем, жаль, конечно, этого гражданина. Тем паче, доктора говорят, что это схлопывание не излечимо. Мол, если в детстве не переболел, как, к примеру, свинкой, то все, хана — считай, пропал человек.

Но больше, конечно, жальче тех, кому приходится иметь дело с такими вот больными гражданами.

Бюстик

Петр Афанасьевич, раздобывши где-то бронзовый бюстик какого-то африканского диктатора, подвесил его на веревку, и, со свистом раскрутив, приложил к голове Семена Егоровича.

Семен Егорович не был йогом или, там, каким-нибудь шаолиньским монахом, однако такой фортель пережил, и даже отодрав от головы бюстик, без всяких, там, раскручиваний, ответно приложил к голове Петра Афанасьевича.

Видавший виды череп Петра Афанасьевича ответного подвоха не ждал, и пришел в полную негодность, отчего сам Петр Афанасьевич натурально преставился.

А Семен Егорович, заштопавши суровой ниткой дырку в своей голове, спокойно допил чай с малиновым вареньем, и, обтерев бюстик африканского диктатора от запчастей Петра Афанасьевича, сунул его в карман, перешагнул через поскучневшего друга и удалился по своим делам.

Так что, будете в гостях у Семена Егоровича, обратите внимание на рояль — бюстик и ныне там.

Такие дела.

Коммивояжёр

Петр Сергеевич сидел за столом посреди гостиной, и задумчиво рассматривал незнакомого гражданина с квадратной челюстью, отплясывающего на столе то ли чечетку, то ли еще какие коленца. При этом гражданин размахивал руками, на петушиный манер, будто имел намерение взлететь, и натурально кукарекал.

«Как есть петух…» — подумал Петр Сергеевич, и вслух сказал:

— Вы мне стол развалите, любезный!

— Соглашайтесь! — прокукарекал с квадратной челюстью, и припустил еще резвее.

— Вы, вообще, в своем уме? — спросил Петр Сергеевич.

— Вы даже не представляете, от чего отказываетесь! — прокукарекала челюсть, — Вы такого нигде не найдете! Ни за какие деньги!

— Такого — уж точно нигде, — сказал Петр Сергеевич, описав пальцем дугу в направлении незнакомца.

— Вот и соглашайтесь! — незнакомец подпрыгнул под самый потолок, лихо кувыркнулся в воздухе и приземлился на стол, усевшись на шпагат. — Что вам стоит? Вы же ничего не теряете, а наоборот — приобретаете чудеснейшую вещь, абсолютно незаменимую в хозяйстве!

— Я, любезный, уже утомился вам объяснять, что мне от вас ничего не нужно, — Петр Сергеевич встал со стула и скрестил руки на груди.

— Ваши объяснения, по меньшей мере, не убедительны! — прокукарекал с квадратной челюстью, ловко вскочивши из шпагата в стойку цапли, — Подумайте, как следует!

— Я все давно обдумал, и последний раз предлагаю вам уйти подобру-поздорову, — Сказал Петр Сергеевич.

Гражданин с квадратной челюстью замер и внимательно посмотрел на Петра Сергеевича.

— Значит вы отказываетесь? — неожиданно человеческим голосом и без кривляния спросил он.

— Натурально!

— Так что же вы мне голову морочили? — незнакомец подвигал квадратной челюстью и обиженно насупился. — Я столько времени на вас потратил! Столько сил! А вы?..

— Вы сами виноваты, любезный, — сказал Петр Сергеевич, — Я не заставлял вас устраивать мне цирк. Я ведь сразу же, как только открыл дверь, заявил вам, что мне не требуется ваше «величайшее достижение величайших умов планеты за сущие копейки», так как у меня уже есть кофемолка. Хоть и старенькая, но вполне себе рабочая. Но вы же не послушали меня?

— Мда… — с презрением произнес незнакомец, укладывая блестящее хромом устройство в коробку, — И откуда только такие берутся?.. Не скажу вам: «Доброго Дня»!

— Этот же вопрос занимал и меня, все то время, что вы тут распинались, — сказал Петр Сергеевич, — Но я не так обидчив, как вы. Так что: доброго вам дня и удачи в продвижении чудо-техники!

И Петр Сергеевич поддал гражданину с квадратной челюстью легкого пинка под зад и затворил за ним дверь.

Пропавшая бутылка

У одного гражданина из холодильника пропала бутылка водки. Прямо средь бела дня. Только гражданин захотел откушать в обед стопку-другую под, скажем, кислые щи, полез в холодильник, а там кроме еды и нет ничего! Причем, гражданин был абсолютно уверен, что еще с утра, как минимум одна бутылка точно наблюдалась, а теперь шаром покати.

В общем, от такого неприятного факта гражданин немного разволновался, так что кислые щи вылетели в окно вместе с кастрюлей, а сам гражданин лишился приличного клока волос на голове.

Пришедши к вечеру немного в себя, гражданин стал трезво мыслить и сделал вывод, что попереть бутылку водки из холодильника могла только одна знакомая ему гражданка — собственная супруга, отчего, конечно же, между ними приключилась небольшая драка.

Из последних сил гражданка доползла до телефона и вызвала на подмогу свою маму, которая будто бы все это время караулила за входными дверями, так как не успела гражданка выронить трубку из обессиленных рук, как ее мамаша уже во всю волтузила сковородкой нехорошего зятя.

Однако, за пару десятков лет совместной жизни с гражданкой, гражданин имел стойкий иммунитет к совершаемым с завидной периодичностью набегам суровой тещи, так что мало обращая внимание на удары сковородой, он спокойно сидел за столом и курил папиросу, терпеливо дожидаясь, когда мамаша выдохнется.

Что с ней вскоре и случилось.

Тут гражданин воспользовался затишьем и вторично обшарил холодильник, вывалив для удобства все содержимое на пол. Однако, тщетно. Бутылки водки там не было.

За поисками гражданин совершенно не заметил, что мамаша гражданки не только успела набраться новых сил, но и сменила сковородку на утюг, так что страшный удар по темечку оказался для него совершенно неожиданным.

Но не только неожиданным, но и благотворным: помимо пролитой крови, удар пролил свет и на таинственное исчезновение бутылки! За мгновение до того, как отдать богу душу, гражданин со всей ясностью припомнил, что никуда бутылка не девалась — ведь он самолично перепрятал ее в уборную в сливной бачок, где та и покоится в целости и сохранности, и беспокоится, безусловно, больше не о чем.

И с этой благостной мыслью, гражданин удовлетворенно почил.

Ерунда

Егор Степанович сидел на стуле в гостиной, и увлеченно рассматривал через увеличительное стекло искусно выполненную из тончайшей золотой проволоки копию самого себя.

Причем копия была настолько неотличима от оригинала, то есть самого Егора Степановича, что если бы не ее миниатюрный размер, то поставь их рядом — и ни за что не отличишь.

Тут, конечно, особо пристрастный читатель воскликнет, что, мол, копия-то сделана из проволоки, к тому же еще и золотой, что при сравнении с оригиналом сразу бросится в глаза, и материалом, и цветом, на что мы с удовольствием щелкнем такого читателя по носу и предложим повнимательнее взглянуть на самого Егора Степановича: и тогда утеревши нос, этот читатель самолично убедиться, что и Егор Степанович искусно выполнен из тончайшей золотой проволоки!

То есть он и сам точнейшая копия натурального Егора Степановича, сидящего в этот момент в гостиной и увлеченно рассматривающего через лупу свою искусно выполненную миниатюрную копию, рассматривающую, в свою очередь, копию еще меньше!

Тут, конечно, читатель с распухшим носом позволит себе усомниться в подлинности и этого Егора Степановича, на что мы с удовольствием щелкнем его вторично по носу, и обратим его внимание на клеймо, расположенное за левым ухом Егора Степановича, и доказывающее, что этот Егор Степанович подлинный, а не какая-нибудь, там, азиатская подделка.

К слову, такое клеймо имеется на всех копиях Егора Степановича, увлеченно рассматривающего через увеличительное стекло свою уменьшенную копию, увлеченно рассматривающую сквозь лупу миниатюрного Егора Степановича, увлеченно рассматривающего через увеличительное стекло свою искусно выполненную копию.

Тут, конечно, читатель, приложив к носу лед, попросит не валять дурака, а сразу указать на оригинал Егора Степановича, на что мы ему со всей ответственностью заявим, что он в очередной раз сморозил глупость, но из сострадания к его носу, мы усадим его на стул в гостиной, выдадим увеличительное стекло и предложим самому докопаться до истины.

А нам такой ерундой заниматься некогда — дел по горло.

Адью-с!

Новогодний розыгрыш

Решил Петр Петрович разыграть Марью Сергеевну — как-никак новогодняя ночь и все такое, да и вообще.

И вот, значит, вырядился он дедом Морозом, нацепил роскошную рыжую бороду, медную каску брандмейстера и, взявши в одну руку ржавую алебарду, на манер посоха, а в другую — старенький штопаный сидор, набитый каким-то хламом, поперся к Марье Сергеевне в гости.

Пришел и давай в дверной звонок наяривать, мол, открывайте подобру-поздорову, пока не случилось.

А надо сказать, Марья Сергеевна и сама была не против кого-нибудь разыграть, посему разглядевши в дверной глазок деда Мороза, быстренько вырядилась капитаном дальнего плаванья и, нацепивши козлиную бородку и расписной кокошник, распахнула двери.

Петр Петрович не ожидал такого коленца со стороны Марьи Сергеевны, посему решил, что ошибся адресом и дал деру, побросав алебарду и сидор. А Марья Сергеевна, вполне довольная произведенным эффектом, решила не ограничиваться розыгрышем деда Мороза, и подобравши сидор и алебарду, отправилась разыгрывать Петра Петровича, который за это короткое время уже добежал до дому, и запершись на все замки, активно выпивал.

И вот, значит, Марья Сергеевна приперлась к Петру Петровичу и стоит, звонок накручивает. А Петр Петрович смотрит в дверной глазок и натурально видит капитана дальнего плаванья с его алебардой и сидором, и от этого начинает немножко нервничать: мол, как этот сукин сын смог его выследить? Эдак, подлец, еще и милицию наведет, чего доброго…

Так что, Петр Петрович раздумывать не стал, а выстрелил в глазок из нагана, по-быстрому собрал чемоданчик, высадил окно и дал деру.

Говорят, поймали его в Кологриве — прятался у своей тетки в погребе, в бочке с квашеной капустой.

А Марья Сергеевна же, оправившись от испуга и пулевого ранения в мозг, удачно вышла замуж за своего лечащего врача и уехала с ним в Африку заниматься миссионерской деятельностью среди диких племен.

Такие дела.

Бедный зять

— А что это вы, Михаил Егорович, такой хмурной ходите? Случилось чего?

— Да что-то, Анна Петровна, не очень важно себя чувствую.

— Не иначе, как приболели?

— Да вроде того, Анна Петровна. Что-то желудок мутит.

— С чего бы это, Михаил Егорович?

— Да вот сам не пойму. Не иначе, как сожрал чего не то…

— Помилуйте! Чего же вы могли не того сожрать? Мы все сегодня ели то же, что и вы. Но со мной, и с маменькой все в порядке. Так что вряд ли это от еды, если, конечно, вы еще где-нибудь не умудрились чего-нибудь слопать…

— Да нет, Анна Петровна. Я и из дома-то сегодня не выходил… Черт его знает… Пойду прилягу.

***

— А куда это зять запропастился, Аннушка?

— Прилечь пошел. Жалуется, что живот разболевши.

— Не иначе, как сожрал чего не то…

— И вы туда же маменька! Чего не то-то? То же, что и все ел. И из дому никуда не уходил.

— А он, Аннушка, часом не язвенник у тебя?

— Да вроде как нет, а что?

— Ну, мало ли. Папаша твой, царствие ему небесное, тоже вот животом маялся и помер. А на вскрытии оказалось, что язвенник…

— Страсти какие вы говорите, маменька!

— Ну, почему же страсти? Знали бы, что язвенник, так я не стала бы ему в суп столько острого перцу постоянно класть… И как он, царствие ему небесное, только ел его?..

— Так вы что же, и Мишеньке моему перцу набухали?

— Да господь с тобой, Аннушка! Ты же сама по тарелкам разливала!

— Но варили-то вы! Ох, пугаете вы меня маменька. Пойду его проведаю…

— Сходи-сходи. Может попить захочет…

***

— Не пойму: и чего она так носится со своим Мишенькой? Не зять, а пустое место! Животик у него бедненького прихватило… Видали? Ну да ничего! Скоро иначе заживем! Уж я Аннушке такого видного жениха приглядела — ух! Всем на зависть! И квартира у него пятикомнатная, и дача шикарная, и машин аж три штуки! А денег!.. Что ты! Не чета нынешнему! А эту квартирку мы продадим вместе с барахлом. Или нет — лучше сдадим кому-нибудь. Пусть денежки капают. Ладно. Если сейчас любимый зятек не преставиться, то ужином я его точно добью!

Вещий сон

Дмитрию Олеговичу приснилось, будто бы он крадется по темному дремучему лесу с большим сачком, на вроде того, каким ловят бабочек, только размером побольше и вместо марли холщовый мешок.

И вот, Дмитрий Олегович крадется среди деревьев, и при этом старается издавать как можно меньше шума. Но это у него мало получается, так как ноги каждый раз норовят наступить на лягушек, которые либо начинают истерично квакать, либо взрываются под ногой со звуком ружейного выстрела. И совершенно естественно, что производимый гвалт и грохот никак не могут способствовать удачной охоте Дмитрия Олеговича.

Но Дмитрий Олегович не унывает, а лишь тихонько чертыхаясь, продолжает красться с сачком на перевес, высматривая добычу.

Поскольку это был всего лишь сон, то и добыча, на которую охотился Дмитрий Олегович, была не вполне себе обычная — Дмитрий Олегович охотился на еловые шишки.

Нет, разумеется, он не собирался их есть — хоть это был и сон, но даже во сне Дмитрий Олегович оставался, насколько это возможно, благоразумным человеком. Шишки ему нужны были для самовара. Просто в отличие от реального мира, в мире сна шишки обладали прескверным характером и тремя маленькими кривенькими ножками, с помощью которых они довольно резво удирали от охотника, строя ему на ходу довольно оскорбительные рожи.

Так что, как видите, задача у Дмитрия Олеговича была не из легких. Поэтому в какой-то момент он чертовски устал от взрывающихся лягушек и убегающих шишек, и прилег передохнуть под елку. Во всяком случае ему так показалось, что эта была елка. Но поскольку во сне нельзя быть ни в чем уверенным, то и елка на деле оказалась вовсе не елкой, а хитроумно замаскировавшейся шишкой.

И как только Дмитрий Олегович закимарил, эта шишка как следует опершись на две ноги, скривила умопомрачительную рожу и, что было сил, прихлопнула Дмитрия Олеговича третьей ногой.

Дмитрий Олегович издал невнятное «ква» и лопнув во сне, умер наяву. Но не из-за сна, а от того, что ему на голову упала пудовая гиря, которую он зачем-то хранил на книжной полке, висевшей над изголовьем кровати.

История, конечно, глупая, но один вывод из нее вынести все же можно: быть раздавленным во сне шишкой — это к пудовой гире.

Откройте доктору

— Откройте, это доктор!

— Какой еще доктор?

— Ну вы скорую помощь вызывали?

— Ну, допустим…

— Ну вот! Открывайте — мы приехали!

— Не вижу связи!

— В смысле?

— В прямом!

— Вы вообще в порядке?

— А как вы думаете? Стал бы я вызывать скорую помощь понапрасну?

— Мы этого не узнаем, если вы не откроете!

— А почему я должен открывать?

— Вы что издеваетесь?

— Ничуть!

— Смеетесь?

— Я совершенное серьезен!

— Вы вызывали скорую помощь?

— Вызывал!

— Себе?

— А кому же еще?

— Так почему же вы не открываете?

— А какая связь? Я не вижу связи!

— Да какая, черт возьми, вам нужна связь?! Вы вызвали скорую помощь — мы приехали! Какая еще связь вам нужна?!

— Почему вы кричите? Вы разбудите весь подъезд, а людям утром на работу…

— Идите к черту! Мы уезжаем, а вам вышлем счет за ложный вызов!

— Если вы уедете, то вас обвинят в неоказании помощи!

— Кому?

— Мне! Я же вас вызвал!

— Вы какой-то ненормальный!

— Перестаньте меня оскорблять или я сейчас милицию вызову!

— Что?! Милицию?! Отлично! Вызывайте! Не хотите открывать нам — откроете милиции, сумасшедший!

— Что ж, вы сами напросились…

***

— Откройте — милиция!

— Давай, открывай, психопат!

— Не вижу связи!

— Вот видите! Он — сумасшедший! Он нас вызвал, а когда мы приехали, отказался открывать дверь!

— Гражданин, перестаньте безобразничать! Немедленно открывайте!

— С чего бы это?

— Если вы не откроете сами, то нам придется выламывать дверь! А у вас будут большие неприятности!

— Это у вас будут большие неприятности, если вы вломитесь по среди ночи к ни в чем не повинному человеку, испортив при этом его имущество!

— Вот видите! Он еще и издевается!

— Вы что — издеваетесь?

— Нет, вы посмотрите на них — сами же хотят вломиться посреди ночи в чужую квартиру, и при этом спрашивают не издеваюсь ли я! Куда катится этот мир?

— Гражданин! Вы, вообще, отдаете отчет своим действиям?

— Натурально! А вы?

— Нет, он определенно издевается! Его надо…

— Подождите!.. Гражданин, давайте-ка разберемся в сложившейся ситуации, без взаимных оскорблений и нагнетания и без того взрывоопасной обстановки?

— Надо же, какая вежливая милиция! А вы точно милиция?

— Точно! Откройте и убедитесь в этом сами.

— Так я вам и открыл — нашли дурака!

— Так. Вы, как хотите, а мы поехали — у нас еще других вызовов полно.

— Каких еще вызовов?

— А вы там вообще молчите, сумасшедший! Вызовов к нормальным больным людям, а не ко всяким психам, вроде вас!

— А милиция еще с вами?

— Да. А что?

— Товарищи милиционеры! Прошу быть свидетелями того, что работники медицинской скорой помощи отказались оказывать эту самую скорую медицинскую помощь! А если вы не воспрепятствуете их халатному безответственному поведению, то и сами станете виноватыми в преступном бездействии!

— Ну, это уже что-то запредельное! Теперь вы просто обязаны арестовать этого мерзавца! А лучше сразу его пристрелите! Сквозь дверь! А мы засвидетельствуем, что смерть была естественной! Скажем, больной умер от несварения желудка… или, к примеру, неудачно поскользнулся в уборной и расшиб себе голову о сливной бачок…

— Хм…

— Что значит «хм»?! Не вздумайте идти на поводу у этих изуверов в белых халатах! Слышите, Вы, оборотни в погонах?!

— …

— Почему вы молчите? Эй! Отвечайте немедленно! Чтобы вы там себе не придумали, я все-равно не открою! Эй!

— …

— Я сейчас мили… ах, черт — они же уже… Эй! Там вообще есть кто-нибудь? Чего молчите?

— …

— Эй? Люди? Вы там?.. Странно… Куда же они все делись?.. Не почудилось же мне, в самом деле?.. Уф… Что-то мне не хорошо… Кажется кружится голова… Уф… Нужно прилечь… Нет! Сначала вызову доктора! Где этот чертов телефон… Уф… Алло! Это скорая? Приезжайте скорее — мне плохо! Да! Адрес? Пишите…

***

— Откройте, это доктор!

— Какой еще доктор?..

Ржавый гвоздь

— Смотрите, Елизавета Павловна, какая занятная штука! — сказал Петр Семенович, протягивая на ладони кривой ржавый гвоздь, — Представляете: иду себе по бульвару, а тут — он!

— И что же в этой штуке такого занятного, Петр Семенович? — Елизавета Павловна наклонилась к ладони Петра Семеновича и с интересом рассматривала гвоздь в лорнет. — Обычный ржавый гвоздь, да и только!

— Ну не скажите, Елизавета Павловна! Это не совсем заурядный гвоздь — заурядные гвозди не имеют привычки протыкать гражданам пятки сквозь сапоги.

— Некоторым гражданам, Петр Семенович, и не такое может проткнуть пятки, — Елизавета Павловна осторожно потыкала пальцем гвоздь и перевернула лорнет, — А уж такое и подавно.

— На что это вы намекаете, Елизавета Павловна? — Петр Семенович нахмурился и слегка тряхнул ладонью, так что гвоздь подскочил и перевернулся. — Уж не хотите ли вы сказать, что я такой неудачник, что всякие вещи только и ждут того, чтобы воткнуться мне в пятки?

— Я ничего не хочу сказать, Петр Семенович, кроме того, что не вижу ничего особенного в этом ржавом гвозде. — Елизавета Павловна еще раз перевернула лорнет и склонилась ниже, так что чуть не уперлась носом в гвоздь. — Разве только уж слишком он кривой и ржавый. Так что даже непонятно, как вы его смогли обратно вытащить из своей несчастной пятки и не заработать при этом какой-нибудь столбняк.

— Несчастной? Ну, знаете ли… — Петр Семенович снова тряхнул ладонью, да так, что гвоздь подпрыгнув звякнул о лорнет и Елизавета Павловна в испуге отпрянула.

— Вы меня чуть глаза не лишили, Петр Семенович! — воскликнула она, махнув на Петра Семеновича лорнетом. — С ума сошли?

— Ага! Теперь вы видите, что это не, как вы сказали, «обычный ржавый гвоздь»? — вскричал Петр Семенович и, тыча гвоздем в направлении лица Елизаветы Павловны, истерично захохотал.

— Вы сумасшедший!!! — испуганно закричала Елизавета Павловна, пятясь от медленно наступающего на нее Петра Семеновича. — Спасите!!!

— Ни-ха-ха-ха-кто хо-хо не у-ху-ху придет гы-гы-гы на помощь!!! Ни хр-р-р-хо-хо придет ш-ш-ш хр-р-р-р ф-с-ш-ш-ш-с-с-х-р!!!

Тут Петра Семеновича нехорошо перекорежило, он издал нечленораздельный вопль и упал замертво.

Елизавета Павловна не в силах вымолвить ни слова, с ужасом смотрела, как ржавый кривой гвоздь вывалился из разжатой руки мертвого Петра Семеновича и со стуком укатился под шкап…

Малозаметный гражданин

Петр Михайлович, царствие ему небесное, при жизни был тихим малозаметным человеком, про каких вспоминают только в самых исключительных случаях, как, к примеру, похороны.

Да и то, после первой же стопки за упокой, начинают пить за чье-нибудь здравие, начисто позабыв по какому поводу, собственно, застолье. Но, как говорится, и на том спасибо.

И, собственно, в случае с Петром Михайловичем, царствие ему небесное, та же картина: гостей на поминки собралось прилично, хотя большинство из них даже не совсем было в курсе, по какому поводу собрание. Думали чьи-то именины или еще что. Так что выпивают себе, закусывают, анекдоты неприличные травят и отчаянно флиртуют.

А покойничек, между прочим, всеми позабытый в соседней комнате в гробе присутствует, и со скучным лицом наблюдает всю эту, безусловно, обидную вакханалию. Уж как там его забыли похоронить до застолья — черт его знает. В суматохе, видно. Да и как мы уже говорили, Петр Михайлович, царствие ему небесное, и при жизни-то был малозаметным гражданином, а тут уж и подавно притих.

Так что такая вот картина: в одной комнате живые хулиганят, а в другой покойник от обиды зубами скрежещет и костьми гремит. Хоть фильму снимай.

Да-с.

А Петра Михайловича, царствие ему небесное, все ж таки потом похоронили. Спустя неделю, правда — уж больно неприлично пахнуть начал, подлец — дамы были недовольны.

Такая вот история.

Недурственная закуска

Дмитрий Олегович осушил бутылочку водочки и теперь сидел в раздумьях на предмет осушения ещё одной бутылочки.

— Однако-с, не вижу причин, — произнёс Дмитрий Олегович, — Однако-с, на этот раз стоит, наверное, и закусить?

А надо сказать, что первую бутылочку Дмитрий Олегович выкушал под два стакана холодной воды, да и только.

Не то, чтобы он презирал закуску как таковую, а просто для закуски как-то не сложилось настроение. И если одна бутылочка — это ещё куда не шло, то две без закуски — по меньшей мере неприлично.

Поэтому вытащив из секретера очередную поллитровку, Дмитрий Олегович не поленился сходить на кухню и, не взирая на все своё внутреннее нежелание, отрезать кусок колбасы и хлеба.

— Однако-с, если раньше не было причин не выпить, — сказал Дмитрий Олегович, рассматривая бутерброд с колбасой, — То теперь появилась причина это непременно сделать!

Он налил в один стакан водки, в другой холодной воды из графина, выпил водку, запил водой и понюхав бутерброд… отложил его в сторону.

— Однако-с, недурственно! — подытожил Дмитрий Олегович, удовлетворенно поглаживая себя по животу, — Однако-с, с такой закуской я не удивлюсь, если и за третьей бутылочкой дело не встанет!

И видимо закуска действительно оказалась недурственной, так как выкушав вторую бутылочку, Дмитрий Олегович опустошил и третью, после чего обессиленный, но весьма довольный, упал лицом на занюханный до дыр бутерброд с колбасой и, блаженно улыбаясь, немедленно уснул.

Необычайные способности

Петр Егорович Трикопейкин обладал необычайными способностями — он умел общаться с представителями других измерений. То есть, конечно, не со всеми, а только с такими же, как он, Петрами Егоровичами.

И получалось у него это довольно ловко: обыкновенно Петр Егорович шел на кухню и не спеша выкушивал графинчик водки, после чего открывалась связь с первым измерением, в коем его уже поджидал так же выкушавший бутылочку водочки тамошний Петр Егорович Трикопейкин. Они мило беседовали на предмет социальной и политической обстановки в обоих измерениях, не забывая выкушивать по очередному графинчику водки. И когда те полностью опорожнялись, то открывалось еще сразу два измерения с тамошними Петрами Егоровичами Трикопейкиными, у которых к тому моменту также в свою очередь было открыто по два. Таким образом, Петров Егоровичей теперь становилось восемь человек.

Они сердечно приветствовали друг друга и возобновляли ранее прерванные дискуссии на различные темы, выкушивая при этом, как вы понимаете, по очередному графинчику водки, после которого у каждого из присутствующих открывалось по дополнительному измерению.

Поскольку в далекой молодости автор не имел склонности к точным наукам и впоследствии и вовсе предал их забвению, то, безусловно, более ответственный читатель и сам сможет подсчитать, в какой прогрессии возрастало количество измерений и сколько Петров Егоровичей Трикопейкиных оказывалось вовлеченных в дружеские беседы после пятого графинчика водки.

Нам же остается только добавить, что пятым графинчиком дело не ограничивалось, и к утру на кухне первого Петра Егоровича Трикопейкина стоял гвалт от небольшой армии, что весьма огорчало соседей.

Впрочем, Трикопейкины вели себя прилично, так что до милиции дело не доходило.

Ребус

Дело было на именинах Разгуляева.

Собралось тогда довольно много народу, охочего до того, чтобы выпить-пожрать на халяву. И настроеньице у этого народу тоже было весьма приподнятое, с умыслом после третьей завязать какие-нибудь легкие интрижки, а после двадцатой, возможно, устроить небольшую драку.

Но все, собственно, произошло на десятой: одна дама, отчаянно строя глазки Разгуляеву ненавязчиво поинтересовалась, сколько тому стукнуло. На что уже прилично захмелевший Разгуляев ответил так:

— Мне, любезная Екатерина Матвеевна, стукнуло ровно столько, что теперь я старше вас на пять лет, младше Льва Николаевича на три года, старше Петракова на десять лет, младше Марии Петровны на двадцать, старше Семена Петровича на восемь, младше Валентина Павловича на четвертак и вровень с Ольгой Михайловной в разницу в пару месяцев. Вот и прикиньте эту несложную комбинацию, зная, что совсем недавно мы отмечали ваш юбилей.

Дамы, конечно, оказались в невыгодном положении и не замедлили густо покраснеть, а мужчины прищурились, напрягая участки мозга ответственные за сложные математические вычисления.

И тут Петраков, хлопнувши себя по лбу, глядя недобро в глаза одной даме, хмуро заявил:

— А вы, Мария Петровна, воля ваша, меня, оказывается, за нос водили: вы, как я вижу, аж на тридцать лет меня старше, карга вы потрепанная!

Ну, тут, конечно, приключился скандал с легкими увечьями. И больше всего досталось имениннику.

А и правильно — нечего приличным людям такие ребусы подкидывать.

Ларчик

Валентин Петрович прикупил на базаре маленький резной ларчик красного дерева. Что было в ларчике, Валентин Петрович не знал, так как старушка, продававшая его, сказала, что он остался ей от почившего мужа и что ключик от замка давно утерян. А ломать его, чтобы посмотреть, что внутри, очень жалко.

Ларчик действительно был такой искусной работы, что и сам Валентин Петрович не решился его портить. Тем более что если ларчик потрясти, то внутри не раздавалось совершенно никаких звуков, так что можно было быть вполне уверенным, что он пуст.

Валентин Петрович водрузил ларчик на комод в гостиной, среди прочих безделиц, полюбовался им и отправился куда-то по своим делам. А когда вернулся, то, к своему удивлению, обнаружил, что ларчик стоит посреди стола, а не там, где он его оставил!

— Странно… — подумал Валентин Петрович, — Я совершенно определенно помню, что ставил его на комод… Хм… Старею, видать.

Он покрутил в руках ларчик, еще полюбовался искусной резьбе и опять водрузил его на комод. После чего ушел на кухню готовить ужин. Но спустя пару минут, вернувшись зачем-то в гостиную, обнаружил, что ларчик опять покоится посреди стола!

— Что за притча! — удивленно воскликнул Валентин Петрович и ущипнул себя за щеку, да так сильно, что вскрикнул: — Ах ты! Что за мистика творится?

Он осторожно взял ларчик, осмотрел самым внимательнейшим образом, но не обнаружил чего-либо сверхъестественного: выполнен из красного дерева, резьба изображает каких-то мифических животных и растения, причем видно, что резчик корпел даже над самыми наимельчайшими деталями, что предавало фигуркам некоторую реалистичность. Никаких металлических деталей, таких как ручки или петли от крышки, кроме латунной замочной скважины на ларчике не было. Ножки у ларчика, которыми, если гипотетически предположить, он смог бы передвигаться, также отсутствовали, так что покоился он на днище.

— Странно… — пробормотал Валентин Петрович и снова поставил ларчик на комод.

После чего вышел из гостиной и тут же влетел в нее обратно: ларчик стоял на столе!

— Да как так?! — вскрикнул Валентин Петрович.

Он снова поставил ларчик на комод и придавил его массивной бронзовой статуэткой. Но не успел он выйти из гостиной, как раздался грохот, и статуэтка оказалась на полу, а ларчик на столе. Причем металлическая статуэтка оказалась разломанной на куски, а от ларчика поднимался легкий зеленоватый дым.

— Господи Иисусе! — ошарашено воскликнул Валентин Петрович и перекрестился, — Что за дьявольскую игрушку мне подсунули? А может у нее внутри какой-то хитрый механизм, который помогает ей перепрыгивать с комода на стол? Хм…

Валентин Петрович сходил в кладовку и принес отвертку. Осторожно вставил ее в замочную скважину и попытался с нажимом вращать. Внутри что-то хрустнуло с металлическим звуком, крышка ларчика буквально отлетела в сторону и… из ларчика выскочила давешняя старушка, которая этот ларчик Валентину Петровичу и продала.

— Попался паразит! — крикнула старушка, ухватила Валентина Петровича за нос и ловко затолкав в ларчик, закрыла крышкой.

— Выпусти меня, карга старая!!! — закричал Валентин Петрович в полной темноте. — Выпусти немедленно!!! Вот я тебя по судам затаскаю, за такие шутки!!! Слышишь? Выпусти, говорю!!!

Он попробовал постучать кулаками по стенкам ларчика, но обнаружил, что стенок нет. Ни стенок, ни днища, ни крышки, а одна лишь непроглядная темнота и пустота. И такой ужас сковал Валентина Петровича, что он дико вскрикнул и… проснулся в холодном поту.

Гвоздик

Петр Сергеевич плотно покушал и теперь сидел, развалившись, в кресле и ковырялся в зубах ржавым гвоздиком, весело размышляя о всяких глупостях. И одна такая мыслишка настолько увлекла Петра Сергеевича, что он даже не заметил, как в какой-то момент гвоздик из его руки исчез. То есть он это заметил, когда прикусил себе палец.

— Хм… — удивленно произнес Петр Сергеевич, — Куда бы это он мог деться? Гвоздик, ты где?

Но гвоздик не ответил Петру Сергеевичу, чем, конечно, сильно того расстроил, так как Петр Сергеевич имел необыкновенную привязанность конкретно к этому ржавому гвоздику.

Опечаленный Петр Сергеевич проследовал на кухню, где принял сердечных капель со слабительным, после чего надолго заперся в уборной. Но гвоздик так и не объявился.

Этот факт еще сильнее расстроил Петра Сергеевича и тогда он решился сходить к врачу. Однако проведенные исследования не помогли обнаружить пропажу, отчего Петр Сергеевич впал в глубочайшую депрессию и вскорости преставился.

После похорон Петра Сергеевича, его квартира за какие-то долги ушла с молотка, и в нее вселился новый жилец — Семен Евгеньевич, который также любил после плотного перекуса поковыряться в зубах ржавым гвоздиком, неожиданно обнаруженным прямо на кухонном столе и, казалось, коварно подмигивающим своей шляпкой-глазом…

Бумеранг

— Знаете, Елизавета Павловна, мне тут с оказией чудную вещицу доставили. Прямо из Африки. Мой старый приятель изучает в тамошних местах какие-то дикие племена, и вот прислал мне с оказией этот подарок. Называется — бумеранг.

— И чего же в нем такого чудесного, Павел Игнатьевич? Палка — как палка. Кривая только. Она, поди, и в печку-то не влезет.

— В печку? Скажете тоже, Елизавета Павловна! Это ведь самое что ни на есть настоящее оружие диких африканцев!

— Да ну вас, Павел Игнатьевич! Оружие… Для детей разве: можно ружье изображать или большой пистолет.

— Зря смеетесь, Елизавета Павловна! Это, конечно, не ружье и даже не пистолет, но оружие не менее опасное! И, кроме того, совершенно бесшумное!

— Конечно — какой же тут шум от деревяшки? Разве только по кумполу кому-нибудь приложить. Да и то, шум от хозяина кумпола приключится.

— Вот тут вы правы, Елизавета Павловна! Именно, что приложить! Но приложить находясь на приличном расстоянии: дикарь прячется в засаде и поджидает, когда его жертва покажется на горизонте. И как только она появляется, дикарь кидает в него бумеранг!

— Тю! Чем кривую палку кидать — уж лучше камнем, оно надежнее! Как приложит, так приложит.

— Ну, Елизавета Павловна, во-первых, камень так далеко не добросишь, а во-вторых, в отличие от бумеранга, камней не напасешься.

— А что, у них там эти деревяшки под ногами валяются?

— Под ногами они, конечно, не валяются, но обладают замечательным свойством: если бумеранг не попал в жертву, то он возвращается обратно к хозяину! Представляете?

— Ох, и заливать вы, Павел Игнатьевич! Да где это видано, чтобы палка обратно возвращалась? Разве что в руке того, в кого попала! Брешете вы все, Павел Игнатьевич, как воду пьете! Чего только не насочиняете, чтобы меня соблазнить! Но только уж не надо меня за дуру деревенскую держать! Это оскорбительно, в конце концов! Я уж лучше к Тюлеву пойду — ему тоже с оказией кой чего прислали. Из Парижу. И он обещал эти духи мне сосватать, коли приду. Так что сидите тут со своей палкой и поджидайте дур неученых. Прощайте!

Елизавета Павловна резко встала и вышла в сени, хлопнув дверью.

А Павел Игнатьевич неспешно встал с кресла, подошел к распахнутому окну, заприметил удаляющуюся по тропке Елизавету Павловну, усмехнулся и резко метнул африканскую кривую деревяшку ей вслед.

Так сказать, с оказией.

Сон

Привиделась во сне Павлу Сергеевичу такая картина: будто он, Павел Сергеевич, отправился утром на службу, да заблудился в темном дремучем лесу. И бродил он по лесу, пробираясь сквозь буреломы и болота, пока не вышел на полянку, пестревшую красными мухоморами. А посреди этой полянки торчит черный трухлявый пень. Сел Павел Сергеевич на этот пень этот и горько заплакал.

И вот, значит, сидит себе, плачет, как вдруг сквозь слезы видит, что не на поляне лесной он вовсе, а в какой-то ресторации. Ну, тут, конечно, Павел Сергеевич приободрился, махнул гарсону и заказал тому графинчик водочки, огурчиков солененьких, котлет по-киевски с картофельным пюре, салатиков всякий, борща со сметаною, хлеба и еще кое-чего по мелочи. И закуривши огромную сигару, стал дожидаться заказа.

Но только видит Павел Сергеевич, что бежит к нему швейцар, размахивая помелом, и кричит на Павла Сергеевича: мол, кыш нечистый! Мол, нету такого закона, чтобы вокруг швейцара в ресторацию являться! Дескать, сгинь в преисподнюю и точка!

И, значит, помелом этим — шасть Павлу Сергеевичу прямо в морду.

Заплакал тогда горько Павел Сергеевич, аж сигару на исподнее уронил, да только сквозь слезы видит, что сидит он уже не в ресторации, а натурально лежит в одной постели с Марфой Елизаровной!

Ну, тут, конечно, Павел Сергеевич приободрился, и давай подкатывать к пышным формам с непристойными намеками. То с одной стороны подлезет, то с другой, то вообще черте знает как, и уж вроде даже немного определился в нужном направлении, но тут Марфа Елизаровна громко зевнула, распахнув свою пасть так, что от сияния фикс спальня наполнилась волшебным светом, и говорит, что, мол, что-то вы, любезный Павел Сергеевич как будто возомнили о себе не весть что. Мол, от вас же, любезный Павел Сергеевич, никакого проку: ни материального, ни духовного, ни, тем паче, мужского. Так что, любезный Павел Сергеевич, валите-ка вы вон с моего ложа любви, пока я, мол, вам по шеям не надавала и не сдала в милицию, как злостного насильника!

Снова горько заплакал Павел Сергеевич. Так зарыдал, так закручинился, что аж сердчишко прихватило. И такие слезы у него хлынули, что уж больше он ничего разглядеть и не смог.

Так и проснулся в расстроенных чувствах.

Непруха

Дмитрию Петровичу жгуче захотелось откушать свежего рогалика со стаканчиком молока. Прямо так захотелось, что Дмитрий Петрович аж потом покрылся и задергал левым глазом.

Буквально впрыгнув в штиблеты, накинув пальто и напялив шляпу, Дмитрий Петрович сломя голову помчался в ближайший гастроном, сшибая на пути случайных прохожих.

В гастрономе, при виде Дмитрия Петровича продавщица Лидочка приветливо помахала ему из-за прилавка виноводочного отдела. Но Дмитрий Петрович лишь сухо кивнул ей головой и решительно направился в отдел кондитерских изделий.

И чего только не было в этом отделе: и сдоба всевозможных фасонов, и хлеба, распространяющие приятные ароматы, и торты с пирожными, подмигивающие невообразимой палитрой красок. Но вот рогаликов не было совершенно. Даже надкушенных.

— Вот невезуха! — подумал Дмитрий Петрович, — Ну хоть молочка выпить, что ли…

Однако в молочном отделе его ждало не меньшее разочарование: творог, кефир, сливки — сколько унесете, а молока нет. Даже на пол стакана.

— Да разорви меня в окрест ливера поганого!!! Да что за непруха такая?! Вот захочешь в кой-то веки как приличный гражданин рогалика с молочком, так шиш тебе, дорогая редакция! — в сердцах крикнул Дмитрий Петрович на весь гастроном и направился в вино-водочный отдел: — Лидочка, милая, мне как всегда: одну водочки и две портвешка! Пошло оно всё!..

Соплежуевы

— Я тут давеча, — рассказывал Егор Петрович после энной кружки пива, — Со своим мелким, Захаром Егоровичем, в парке прогуливался. Так представьте себе: этот подлец одного гражданина за ногу укусил, а другому на штиблеты помочился!

— Я ему говорю, — продолжил Егор Петрович, отхлебнув пива, — Что ж ты, мерзавец этакий, делаешь? Ты же нашу благородную фамилию позоришь! Где это видано, чтобы Соплежуевы так со свободными гражданами обращались?

— А он мне, — Егор Петрович еще отхлебнул пива, — Да видал я, дескать, в гробу этих ваших свободных граждан! Представляете? В гробу!

— Хотел я его, — Егор Петрович подозрительно посмотрел на кружку с пивом, пожал плечами и крякнул. — Это самое… Да! Так вот! Хотел я его за такие слова по сусалам извозить, да куда там — он хоть и нашей породы, Соплежуевский, да только ростом по материной линии вышел: я ему на цыпочках еле до пупка достаю. Так что, такой сам кого хочешь по сусалам извозит. Да.

— Ну что делать? — Егор Петрович залпом допил пиво, — Пришлось, конечно, перед гражданами извиниться, да вперед Захара Егоровича бежать — предупреждать встречных, что бы ноги со штиблетами берегли. А то видишь как: хоть и из славного рода Соплежуевых, а ни воспитанности, ни культуры тебе. Прямо сказать дрянь, а не человек!

— Ладно. Пойду я. — Егор Петрович зевнул и спрыгнул со стола, — А то опять будет тапком гонять, что я все его пиво вылакал…

«А и Б сидели на трубе…»

«Гражданин А., находящийся в состоянии сильного алкогольного опьянения, пришел к гражданину Б., так же находящемуся в состоянии сильного алкогольного опьянения.

После совместного распития спиртных напитков, гражданин Б. пригласил в гости свою давнюю знакомую гражданку И., после прихода которой все трое, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, поднялись на крышу многоэтажного дома, и, расположившись на вентиляционной трубе, продолжили распитие спиртных напитков.

В какой-то момент, между гражданином А. и гражданином Б. произошла потасовка, в результате которой гражданин А. упал с крыши здания. Испугавшись уголовной ответственности, гражданин Б. бежал с места происшествия, оставив на трубе труп гражданки И., умершей вследствие сильного алкогольного опьянения.

По данному факту возбуждено уголовное дело. Гражданин Б. объявлен в розыск»

Головная боль

Как-то раз у Олега Евгеньевича с утра пораньше разболелась голова.

— Ну, — болезненно думает Олег Евгеньевич, — Не иначе, как я вчерась лишнего принял.

И так, щасть к холодильнику, выудил из него бутылочку с лекарством «Зверобой», хлоп рюмашку, и чувствует, как лекарство по пищеводу к желудку протекает.

Посидел Олег Евгеньевич малость, болезненно мысленно прислушиваясь к организму, и чувствует, что голове легче не становится.

— Ну, — думает, — Не иначе, как вчерась лишне принятым шампанское было.

И так, хлоп подряд еще две рюмашки «зверобою», и сидит, прислушивается дальше. Но каких-то положительных изменений навроде не замечает.

— Ну, — болезненно думает Олег Евгеньевич, — Не иначе, как вчерась к лишне принятому шампанскому я еще и пивка соизволил.

И так, глыть всю бутылочку лекарства из горла, и дальше сидит, болезненно обмозговывает.

И чувствует, вроде как попускать голову стало, но как-то медленно и неохотно.

— Ну, не иначе, как я вчерась после лишне принятого к Маньке поперши, и, безусловно, опять по голове сковородкой отхватил — она страсть как пьяных не выносит!

Олег Евгеньевич открыл холодильник и выудивши еще одну бутылочку лекарства «Зверобой», откупорил, наполнил рюмашку и подытожил:

— Вечно с этими бабами головная боль!

После чего выпил, и почувствовавши, что головная боль отступает окончательно, почесал на затылке приличную шишку, и замурлыкав какую-то легкомысленную мелодию, стал готовить завтрак.

Ценители

— А не махнуть ли нам по стопочке, Дмитрий Петрович? У меня как раз припасена бутылочка превосходного коньяку.

— Не вижу никаких препятствий, Петр Михайлович! Я бы даже сказал, что с превеликим удовольствием задвинул бы по стопочке, и даже, может быть, и не по одной!

— Право слово чудесно, Дмитрий Петрович! А может тогда уж водочки? У меня имеется прекрасный экземпляр, дожидающийся своего часа во льду.

— Да об чем же речь, Петр Михайлович! Откушать водочки, да с запотевшего графинчика, да под грибок и икорочку — не это ли есть наивысшее удовольствие?

— Прекрасные слова, Дмитрий Петрович! А знаете, у меня припасена бутылочка шикарного бренди — не желаете ли опробовать?

— Ну что вы такое говорите, Петр Михайлович? Как же можно не желать опробовать золотистого нектара? Тем более, что хороший бренди располагает к приятным неспешным беседам.

— Как вы правы, Дмитрий Петрович! Но, было бы совершенно непростительно с моей стороны не предложить вам опробовать так же и превосходного огненного рома — мне на днях прямо из-за морей доставили!

— Огненный ром любые сердца берет на абордаж, Петр Михайлович! И вы правы — было бы ошибкой утаить от меня такой чудесный напиток! Кстати, я предпочитаю пить его исключительно в чистом виде.

— Вы просто настоящий корсар, Дмитрий Петрович! А от настоящего корсара я не могу утаить магического Абсента самой наивысшей крепости, доставленного мне не совсем законным путем. Говорят, что одна только стопка этого полынного напитка, приводит в неистовство разум, заставляя его творить восхитительные и необычные вещи!

— О да! Несколько глотков этого эликсира превращают меня в поэта и художника! Муза, подобная маленькой прекрасной фее, нашептывает мне сюжеты еще ненаписанных романов. И его, кстати, я также предпочитаю пить в чистом виде, безо всяких премудростей и огнепоклонничества.

— Вы необычный человек, Дмитрий Петрович! И мне очень приятно поддерживать с вами дружеские отношения! И я смею надеяться, что и впредь, когда нас выпишут из этого дома скорби, мы с вами продолжим нашу прекрасную дружбу!

— Ничего не имею против, Петр Михайлович! Однако нам пора отправляться на процедуры, так что поговорим после. Всего доброго!

И Михаил Дмитриевич одиноко побрел к серому зданию, на крыльце которого его уже поджидал мужчина в белом халате…

Амбре

— Семен Андреевич, а вам не кажется, что чем-то пахнет?

— Пахнет? Хм… Чем же?

— Ну, принюхайтесь. Неужели не чувствуете?

— Да нет, Мария Витальевна, ничего такого не ощущаю. А что? Чем пахнет-то?

— Да, признаться, Семен Андреевич, я и сама толком не пойму, но пахнет чем-то совершенно исключительным.

— Вот как? Так чем же?

— Если бы я знала, Семен Андреевич, то и не спрашивала бы.

— Резонно. Но все-таки — на что это похоже, Мария Витальевна?

— Да я понятия не имею! Гадость какая-то… Будто стухло что…

— Хм… Стухло? Интересно… Во всяком случае я ничего такого не слышу. А вы уверены в своих ощущениях?

— Не держите меня за дуру, Семен Андреевич! Если я чувствую, что чем-то пахнет, значит действительно чем-то пахнет! И при том довольно омерзительно!

— Странно… А вы, Мария Витальевна, себя вообще как — хорошо чувствуете? Может быть, к примеру, простыли и теперь с вашим обонянием твориться черте что? Такое, знаете ли, бывает при простудах. Особливо если какой-нибудь грипп подцепить.

— Я совершенно здорова, Семен Андреевич! И даже поздоровее вас буду! А то, что вы ничего не чувствуете, то это говорит о том, что проблемы как раз с вашим обонянием! Вы же, небось, запах селедки от запаха котлет не отличите!

— Напрасно вы на меня срываетесь, Мария Витальевна. И если уж говорить об обонянии, то с этим у меня все в порядке. Во всяком случае, тяжеловесное амбре от вашего дешевого парфюма я ощущаю вполне себе явственно. И даже на столько, что, сдается мне, это и есть причина того, что я более ничего не чувствую.

— Если бы, как вы говорите, мой якобы дешевый парфюм перебивал все запахи, то уж я бы и подавно не чувствовала этой мерзости! Ведь парфюм-то на мне!

— Именно, Мария Витальевна! Именно! А свое, простите, то самое, как известно, запахов не распространяет. Так что, пока мы с вами находимся в одном помещении, я, очевидно, так и не смогу узнать, что такое так потревожило ваш чуткий носик.

— Какой же вы хам, Семен Андреевич! Хам и мерзавец! Сравнивая мой парфюм с тем самым, вы наносите мне чудовищное оскорбление, что не дает мне возможности продолжать наше, теперь уже совершенно неприятное, знакомство! И, кроме того, я совершенно не удивлюсь, если источником мерзкого запаха являетесь вы сами! Прощайте!

Мария Витальевна вскочила с софы и бросилась вон из комнаты, громко хлопнув дверью. А Семен Андреевич весело усмехнулся, вытащил из-под софы мертвого кота, вышвырнул его в распахнутое окно и, отворивши шкапчик, выудил из него давно заждавшийся штоф водки.

Анекдот

Одному человеку рассказали анекдот про мужика, который отправился в магазин, надев лыжи. А получилось так, что этому человеку и самому надо было идти в магазин, и, опасаясь насмешек со стороны окружающих, в свете рассказанного анекдота, лыжи он надевать не стал и, как следствие, увяз в сугробе по шею и замерз насмерть.

И надо сказать, что эта история послужила темой для анекдота, который был рассказан другому человеку. И этому другому человеку тоже до зарезу надо были идти в магазин. И помня, к чему привел рассказанный анекдот в случае с первым человеком, он лыжи все-таки надел и… анекдот стал еще длиннее, так как человек в лыжах по среди июля выглядит, по меньшей мере, нелепо.

И, как вы уже, наверное, догадываетесь, обновленная версия анекдота была рассказана третьему лицу, которое, можно сказать, уже стояло на пороге, направляясь в злополучный магазин. И лицо это, выслушав анекдот, сделало для себя соответствующие организационные выводы и прежде, чем выходить из дома все-таки выглянуло в окно, после чего убрало коньки обратно в коробку и оделось согласно погодным условиям.

Так что дальнейшего развития анекдот не получил и это вселяет определенные надежды на будущее человечества.

Искуситель

Ольга Егоровна Эгегеева, в девичестве Зулусская-Бусова, сидела на кухне и, попыхивая папиросой, пила водку граненым стаканом и закусывала селедочным плавником.

Кроме нее на кухне более никого не было, не считая кота Чешуя, и деловитых тараканов, коих Чешуй лениво придавливал лапой, случись тем пробегать слишком близко.

Ольга Егоровна пила водку малюсенькими глотками, будто в стакане у нее не водка, а крепкий кипяток. Пила водку и совершенно ни о чем не думала, так как думать ей особо было не о чем, как человеку, у которого жизнь, что называется, удалась и все желаемые высоты достигнуты. И от осознания сего факта, у Ольги Егоровны на душе было немножечко грустно, но меж тем вполне себе удовлетворительно.

— Позвольте разделить Ваше одиночество? — раздался тихий вкрадчивый голос, и перед Ольгой Егоровной из воздуха материализовался довольно препротивный старикашка с чересчур елейным лицом.

— Опять приперся, старый пень… — устало произнесла Ольга Егоровна. — И какого лешего тебе опять надо?

— Не извольте беспокоиться, любезная Ольга Егоровна! — старичок уселся на табурет, и, сдвинув со стола селедочные плавники и бутылку, выложил из портфеля перед Ольгой Егоровной стопку исписанных листков. — Это — Вам!

— Что это? — поморщившись, спросила Ольга Егоровна, брезгливо взяв двумя пальцами один лист.

— Ну как-же, как-же! — суетливо воскликнул старичок. — То самое, о чем Вы так долго мечтали: теплые моря, песчаные пляжи, пальмы… Танго со смуглым мулатом, брызги шампанского, кабриолет… Словом все, что вам так и не дала эта жизнь.

Ольга Егоровна недоверчиво окинула старичка взглядом, наполнила стакан до краев и залпом выпив, закурила папиросу.

— А тебе почем знать, о чем я мечтала? — спросила она грозно. — А может все, о чем я мечтала — давно уже сбылось? А? Как тебе такое, старый пень?

— Ну, не стоит сердиться, любезная Ольга Егоровна, — примирительно сказал старичок. — Я охотно верю, что Вы, как женщина, скажем так, не ординарная, вполне себе могли мечтать об том, чтобы в расцвете жизни сидеть в одиночестве на кухне и пить водку, разговаривая с Чешуем. Охотно верю, но не понимаю.

— А тебе и не зачем понимать! — угрюмо произнесла Ольга Егоровна. — Это моя жизнь, и она меня вполне устраивает. А всякие «понимальщики» могут катиться к чертовой матери!

— Ну, полно Вам, Ольга Егоровна! Полно… — старичок порылся в портфеле и вытащил чернильный прибор. — Я же все знаю. Вам просто настолько все опротивело, что Вы решили, что вот этот вот, простите за вольность, гадюшник — и есть предел Ваших мечтаний. Но уверяю Вас — это, мягко говоря, не правда. И Вы в этом убедитесь сразу же, как только мы подпишем окончательный договор.

Ольге Егоровне на мгновение представилось, как она мчит на кабриолете навстречу морю, на берегу которого в роскошном бунгало черноокий Аполлон в ожидании ее разливает шампанское по бокалам…

Ольга Егоровна снова наполнила стакан до краев и залпом выпила.

— Ладно, старый пень, давай сюда свои писульки!

Старичок пододвинул стопку листков поближе к Ольге Егоровне и протянул перо.

— Нужно подписать тут, тут и тут, — сказал он, указывая на нужные места на листках.

Ольга Егоровна еще раз смерила его взглядом, и решительно схватив перо, размашистым росчерком поставила все подписи.

— Ну вот и чудненько, любезная Ольга Егоровна, — старик спешно убрал в портфель листки и чернильный прибор, и, улыбнувшись, вытащил из него бутылку коньяку: — Не плохо бы вспрыснуть удачное окончание нашего дела, а?

— Неплохо-то — неплохо, но когда я увижу деньги? — спросила Ольга Егоровна, откупоривая бутылку.

— Не извольте беспокоиться, любезная Ольга Егоровна — как и договаривались: завтра утром вся сумма до копеечки поступит на Ваш счет!

— Лучше бы наличными… — пробормотала Ольга Егоровна, разливая коньяк по стаканам.

— Ну что Вы, любезная Ольга Егоровна! Какие в наши дни наличные? Это же уже прошлый век! И Вы же не станете спорить, что расчеты через банки гораздо надежнее и безопаснее, нежели если бы я к Вам заявился с чемоданом денег?..

— Ладно. Давай, старый пень!..

Ольга Егоровна стукнула стаканам о стакан старичка и залпом выпила.

И тут же по всему ее телу пробежала судорога, она захрипела, схватилась за горло и через мгновение упала замертво.

Старичок осторожно пихнул безжизненное тело носком ботинка, усмехнулся и, достав телефон, набрал номер:

— Алло! Да, это я. Все готово. Да, подписала. Выставляйте квартиру на продажу. И пришли Семена — надо бы прибраться. Да по шустрее!

Старичок спрятал телефон, почесал за ухом безмятежного Чешуя, и, перешагнув труп, удалился.

Анонимная посылка

Сергей Петрович отправил Егору Кузьмичу анонимное письмо. То есть даже не совсем письмо, а целую бандероль. Даже, скорее, посылку. И уж если идти до конца, то не отправил, а подложил под дверь и, позвонивши в звонок, дал дёру.

И вот Егор Кузьмич открывает двери и видит коробку размером с приличный телевизор. А на коробке химическим карандашом довольно коряво и к тому же с ошибками написано: «АНАНИМКА». А чуть ниже, чтобы было ясно кому сие предназначено, таким же корявым почерком выведено: «ЕГОРУ КУЗМИЧУ ЛИЧНА ВРУКИ» и три палки, долженствующие, по всей видимости, означать восклицательные знаки.

— Хм… — произнес Егор Кузьмич, заглянув в лестничный пролет в надежде разглядеть посыльного, не выполнившего условие доставки «ЛИЧНА ВРУКИ», но подъезд был пуст, так как Сергей Петрович знал толк в приличном «дёре».

— Хм… — снова произнес Егор Кузьмич, осторожно пихнув коробку ногой: судя по тому, как коробка легко отъехала в сторону, внутри явно был не телевизор.

— Хм… — в третий раз произнес Егор Кузьмич, решивший все-таки «ЛИЧНА» коробку не открывать, а на всякий случай поручить это дело милиции.

Приехавшие на осмотр подозрительного предмета милиционеры тоже принялись хмыкать на все лады, пока, наконец, самый смекалистый из них не предложил выстрелить в коробку из нагана. И возможно они так бы и поступили, если бы Егор Кузьмич резонно не поинтересовался бы о том, что бывает с бомбой, если в нее, к примеру, стреляют.

Тут милиционеры снова принялись задумчиво хныкать на все лады, и снова самый смекалистый остановил хмыканье свежей идеей:

— Если в бомбу выстрелить из нагана, то она, безусловно, может всех поранить, а вот если ее выбросить в окно, то тогда мы окажемся вне зоны досягаемости ее зловредного действия, — сказал этот смекалистый милиционер, рассчитывая видимо на какое-нибудь поощрение в виде грамоты за смекалку и находчивость, и без лишних слов распахнул окно на лестничной площадке и выбросил в него коробку.

— Вот видите, — радостно сказал смекалистый милиционер, — Мы даже не услышали взрыва!

— Хм… — сказали остальные милиционеры и, похлопав смекалистого по плечу, все вместе уехали ловить какого-то жулика.

— Хм… — произнес Егор Кузьмич и, пожавши плечами, вернулся в квартиру.

А хмыкал ли Сергей Петрович, неизвестно зачем затеявший всю эту канитель — нам неизвестно. Как, в общем-то, и то, что было в той таинственной анонимной посылке.

Аппетит

— Вы, Петр Ильич, напрасно не кушаете! — сказал Лев Николаевич, с чавканьем обгладывающий куриную ногу. — Если не будете кушать, то совсем зачахнете! Это я вам со всей ответственностью заявляю!

— Да уж не беспокойтесь обо мне, Лев Николаевич, — сказал Петр Ильич с некоторой брезгливостью рассматривая Льва Николаевича. — Уж как-нибудь да не зачахну. А вот вы бы, как раз, и не налегали так, а то, как бы с животом потом не маяться…

— Ну чего же мне маяться? — Лев Николаевич оторвал от курицы вторую ногу. — У меня желудок, если хотите знать, ого-го! Все что угодно переварит и еще попросит! Я вот на спор даже медяки глотал, пятикопеечные — и ничего, переварились!

— Что вы говорите! — Петр Ильич усмехнулся и скрестил руки на груди. — А костыль смогли бы?

— Какой костыль? — Лев Николаевич удивленно уставился на Петра Ильича. — О чем это вы?

— Ну обычный костыль такой. Железный. — Петр Ильич немного скривился, увидев, как по небритому подбородку Льва Николаевича потекла жирная слюна. — Железнодорожный костыль, каким рельсы к шпалам прибивают. Смогли бы?

— Что смог бы? — Лев Николаевич, заметив взгляд Петра Ильича, обтер жирной рукой подбородок. — Что-то я не пойму вас. При чем тут костыль вообще?

— Ну вы же говорите, что у вас желудок ого-го, и даже пятки медные переваривает, — Петр Ильич посмотрел на носы своих ботинок, — Вот я и спрашиваю: смогли бы вы костыль переварить или нет.

— Ах вот вы о чем! — Лев Ильич продолжил чавкать куриной ногой. — Иронизируете. И напрасно! Я вот сейчас курочки поем и буду чувствовать себя архипревосходно. А вы голодным останетесь, со своей иронией.

— Ну что вы! Какая уж тут ирония? — Петр Ильич пристально посмотрел на Льва Ильича. — Простой интерес и не более. Я просто никогда еще не видел, чтобы с таким аппетитом ели сырую неощипанную курицу. Вот я и подумал, что вам, в сущности, все равно что есть: что медяки, что костыли, что еще какую-нибудь дрянь. И остается только восхищаться вашим необыкновенным желудком. А сейчас, простите, мне надо в уборную, так как мой рассудок более не может выдерживать этого чудовищного зрелища. Честь имею!

И Петр Ильич выскочил из купе.

Арест

Иннокентия Эрнестовича пришли арестовывать. То есть, он еще не догадывался о трех хмырях в штатском за дверью, так как крепко спал. Но сразу все понял, как только решительный раздался стук в дверь.

Соскочив с кровати, Иннокентий Эрнестович на цыпочках подбежал к двери и затаил дыхание.

— Ну что, товарищи, — раздался хриплый голос за дверью, — Будем ломать?

— Не возражаю, — ответил другой голос, и тут же дверь затрещала от сильнейших ударов, как если бы кто-нибудь пытался высадить ее плечом.

Иннокентий Эрнестович рванул в комнату, сгреб в охапку одежду и сиганул в окно. Удачно приземлившись на газон, он быстро оделся, принял важный вид, и, чинно проследовавши в свой подъезд, поднялся на этаж.

Дверь в квартиру оказалась целой и запертой, а самих хмырей в штатском и след простыл.

— Вот черт! — выругался Иннокентий Эрнестович.

Он отпер входную дверь, вошел в квартиру, разделся, прошел на кухню, отыскал среди груды бутылок из-под водки недопитую, залпом осушил и закурил папиросу.

— Из-за этих дурацких снов, я себе когда-нибудь шею сверну! — сказал Иннокентий Эрнестович. — Арестовывать меня…

Но слов своих он не закончил — в дверь решительно постучали и он тут же опять сиганул в окно.

Бардак

— Экий бардак! — воскликнул Федор Игнатьевич, заглянувши в спальню.

— Немедленно закройте дверь, наглец! — крикнула лежащая на кровати нагая Елизавета Никифоровна, пряча под одеяло какого-то подозрительного типа. — Как вы посмели врываться сюда?!

— Ухожу, ухожу, ухожу, — с заискивающей улыбкой пробормотал Федор Игнатьевич, и, быстро захлопнув дверь, громко добавил: — Но каков бардак, а!

— Подите вон, свинья! — крикнула из спальни Елизавета Никифоровна, и судя по стуку, кинула в дверь туфель.

— Да ушел уже! — крикнул Федор Игнатьевич, скривив зверскую рожу.

Громко топая и бормоча «Ох, бардак», он удалился на кухню, где выудивши из шкапчика бутылку водки, осушил ее из горла в один присест. После чего закурил папиросу и, усевшись на подоконник, стал задумчиво смотреть в окно, что-то тихо бормоча о бардаке, женской неверности и послать все к чертовой матери.

И, видимо, последнее так овладело его мыслями, что он встрепенулся, выбросил окурок в форточку, и спрыгнув с подоконника, решительно направился в кладовку. И вскоре стойкий запах керосина заполнил всю квартиру…

***

— Ну, что там, Семенов?

— Да все выгорело под чистую, Павел Михалыч. Судя по тому, как полыхало — натуральный поджог. Да и дверь в спальню, где нашли обгоревшие трупы мужчины и женщины, оказалась подпертой снаружи. У них не было ни шанса спастись…

— Ну и что думаешь? Муж не вовремя из командировки вернулся?

— Нет, Павел Михалыч, соседи сообщили, что женщина была не замужем. Так что тут другое. Возможно, кто-то из ревнивых ухажеров… Будем устанавливать круг знакомств — может и всплывет кто…

— Н-да… А этот тут откуда?..

— Соседи говорят — здесь жил. Повезло, бродяге — видимо в момент пожара улизнул как-то…

— Иди сюда, болезный! Кис-кис-кис…

— Мр-р-р, — мурлыкнул Федор Игнатьевич, потерся о сапог милиционера, и добавил неопределенно: — Мр-р-бар-р-да-у-у-у…

Беглый покойник

Петр Лукич пришел с утра на работу и обомлел: прямо перед ним на столе лежал нагой труп неизвестного мужчины.

— Ах, ты ж! — воскликнул Петр Лукич. — Мили…

Тут он осекся, так как вспомнил, что уходил давеча с работы последним, и поэтому все подозрения безусловно падут на него.

— Что же делать-то?

Петр Лукич посмотрел на часы и тут же принял решение: он всегда появлялся на работе за час, тогда как его коллеги, как правило, на час опаздывали, так что время было — отыскав в шкафу подходящий мешок, упаковал в него труп, и, погрузивши в багажник авто, вывез за город.

Вернулся он на работу совершенно потерянный и с опозданием на час, из чего коллеги сделали вывод, что Петр Лукич заболел.

Тот не стал их разубеждать, и отпросившись у начальства, поехал домой, посетив по дороге гастроном, где прикупил «лекарств» в изрядных количествах.

Проснулся Петр Лукич утром, в довольно бодром расположении духа. Принял душ, плотно позавтракал и отправился на работу.

— Святые угодники! — вскричал в ужасе Петр Лукич, обнаружив вчерашний труп на столе. — Что за шутки?!

Спешно упаковав труп в мешок, он вывез его за город, и вернулся на работу, с опозданием на час. Там он вновь сказался больным, и, отпросившись, уехал через гастроном домой.

На следующее утро, Петр Лукич ехал на работу с нехорошими предчувствиями, и оказался прав: злосчастный труп безмятежно покоился на столе!

Петр Лукич изможденно простонал, и вытащивши из шкафа бутылку медицинского спирта, осушил подряд три стограммовые мензурки, после чего обессилено упал в кресло и закурил.

— О! Здравствуйте, — весело сказал вошедший милиционер. — Что за чудеса в вашем морге, что покойник от вас который день сбегает? Вы уж, дорогой мой судмедэксперт, будьте добры — вскройте его, наконец, пока опять не сбежал. А то мы так экспертизы и не дождемся.

Милиционер весело козырнул, и, насвистывая, вышел. А Петр Лукич тряхнул головой, посмотрел в зеркало, и, хлопнув себя по лбу, радостно выдохнул.

Козел

Случилась с Егором Акакиевичем странная метаморфоза: он, вдруг, ни с того, ни с сего начал ходить на четвереньках, шевелить ушами и блеять на вроде козла. Собственно, это его, как ни странно, нисколько не обеспокоило, а вот Марфа Тихоновна, его супруга, была, конечно, немного шокирована.

— Я всегда подозревала, что вы — козел, Егор Акакиевич, — сказала она, — Но я имела в виду фигурально. И если с козлом фигуральным я еще готова уживаться — такова уж бабья доля, то с козлом натуральным — увольте!

— Бе-е-е, — проблеял в ответ Егор Акакиевич, отчаянно шевеля ушами.

— Бе-е-е! — передразнила его Марфа Тихоновна, и сказала: — Вы, Егор Акакиевич, воля ваша, можете козлить и блеять сколько угодно, но я этого терпеть не стану! И пока не вернете себе человеческую сущность — меня не увидите!

С этими словами Марфа Тихоновна достала с антресолей чемодан, упаковала вещички, язвительно сказала Егору Тихоновичу «Бе-е-е!», и уехала к маменьке в Кологрив.

Оставшись один, Егор Акакиевич, блея и шевеля ушами, по слонялся на четвереньках по опустевшей квартире, потом, вдруг, встал на ноги, приосанился, усмехнувшись сказал «Бе-е-е!», сделал несколько звонков по телефону, и уже спустя четверть часа, квартира наполнилась гостями, звяканьем бутылок и стаканов, табачным дымом и громким смехом, в коем иногда проскакивало насмешливое «Бе-е-е»

Без обмана

Петра Сергеевича с утра не было дома.

Он сам об этом всем рассказывал. Подходил к первому попавшемуся гражданину, хватал его за плечи и, глядя в глаза с каким-то укором, говорил:

— А ведь меня сегодня с утра не было дома! Представляете?

Поскольку гражданин видел Петра Сергеевича первый раз в жизни, то сразу же терялся и начинал чувствовать некоторое замешательство. А Петр Сергеевич, меж тем, сочувственно хлопал гражданина по плечу и добавлял:

— Ну, ничего, любезнейший — не расстраивайтесь. Зайдете в другой раз!

После чего оставивши гражданина в легком ступоре, быстрым шагом удалялся.

И таким образом за довольно короткий промежуток времени Петр Сергеевич умудрился озадачить с полсотни граждан, прежде чем его, наконец, поймали и вернули обратно в лечебницу.

Так что, как видите, он не лукавил — его действительно с утра не было дома. И не только с утра, и уже довольно давно.

Белиберда

Михаил Петрович с Иваном Фомичом сидели на кухне, выпивали, закусывали и, не шибко досаждая соседям, вели дружественные беседы. При этом Михаил Петрович норовил заехать в ухо Ивану Фомичу, в то время как тот рассчитывал попасть Михаилу Петровичу в глаз или на худой конец в челюсть. Когда кому-нибудь из них удавалось совершить задуманное, они весело крякали и выпивали еще по стопке. А поскольку выпивки было полно, то к концу попойки их лица представляли собой изрядное кровавое месиво.

Но речь, собственно, не о них. А о бескрайнем снежном поле, по которому, весело смеясь, играя в догонялки бегали пушистые зайчики. Когда какой-нибудь зайчик догонял другого, то радостно бил его серебряным копытцем в рыльце и, заливаясь от смеха, убегал. Теперь водил догнанный зайчишка с выбитыми зубками.

Но речь, конечно, не о зайчиках. А о том, как дед Елизар ловил рыбу дырявым валенком. Он набивал его манной кашей и, привязавши к нему свой атласный пояс, забрасывал валенок в бурную горную реку, протекающую через изумрудные альпийские луга. И тотчас вся речная рыба, учуяв запах каши, устремлялась в валенок. А кому не хватало места, усаживались по верх. И тогда дед Елизар тянул за пояс и ловко выбрасывал валенок на изумрудную траву лугов. И вскоре вся рыба в реке кончилась, и дед Елизар отправился рыбачить на море.

В это самое время на вершине самой высокой в мире горы сидел полосатый человек и, глядя с этой умопомрачительной высоты на мир, качал рогатой головой и, сплевывая звенящими звездами, бормотал себе под луновидный нос: «Экая белиберда! Подумать только!»

Бессмысленные твари

Олег Сергеевич лежал на диване, и, лениво почесывая волосатое пузо, внимательно смотрел на муху, сидящую на потолке.

Муха же, лениво почесывая лапками брюхо, внимательно смотрела на Олега Сергеевича, лежащего под нею на диване.

— Вот — муха, — неспешно вслух думал Олег Сергеевич, — Самое бессмысленное животное. И к тому же — антисанитарное. Жрет черти что, и заразу разносит. Надо бы ее тапком придавить…

— Вжу, — неспешно вслух думала муха, — Жу-жу вжу-жужу, быз-быз…

— Смотри-ка, — продолжал думать Олег Сергеевич, — Еще и жужжит что-то там, будто понимает! Как бы не на гадила…

— Жу-жу-вжу, — продолжала думать муха, — Вжу быз-быз жу-жу!

— Вжу-вжу! — передразнил муху Олег Сергеевич, — Дура…

— Вжо? — муха на мгновение перестала почесывать брюшко, расправила крылья и, спикировавши на Олега Сергеевича, причинила тому жирную точку на лоб, после чего вернулась на потолок и продолжила ленивые почесывания: — Вжу жубжа!

От такой наглости Олег Сергеевич потерял дар речи, в бешенстве вскочил с дивана, выхватил из-за пазухи тапок и, подпрыгнув, размазал муху по потолку.

— Я тебе покажу, «вжу жубжа»!!! — крикнул он, обтирая тапок о штанину и снова укладываясь на диван, — Совсем распоясались, бессмысленные твари…

Черти

Бякин выпил стопку водки и сказал:

— Вы, любезный Антон Григорьевич, натурально черт. Вот, ей богу!

Букин выпил стопку водки и сказал:

— Да вы, любезный Прохор Семенович, пожалуй, сам черт. Да еще какой!

Бякин выпил стопку водки и сказал:

— Это все ваши домыслы и грязные инсинуации, Антон Григорьевич. Ибо черт — именно вы!

Букин выпил стопку водки и сказал:

— А я вот, Прохор Семенович, сейчас этими, как вы говорите, грязными инсинуациями вам прямо по рогам накидаю, ибо чертей — по рогам учить нужно!

Бякин выпил стопку водки и сказал:

— Вы свои инсинуации при своих копытах оставьте, Антон Григорьевич. А то не ровен час — запнетесь и своим свинячим рылом об стол уронитесь!

Букин выпил стопку водки и сказал:

— Да вы, Прохор Семенович, никак мне угрозки кидаете?

Бякин выпил стопку водки и сказал:

— Ну что вы, Антон Григорьевич! Какие уж тут угрозки? Разве можно угрожать черту? Ну разве крестом святым, да водицей церковной. А у меня, как видите, ничего такого нету.

Букин выпил стопку водки и сказал:

— Экий вы поганец, Прохор Семенович. Вся ваша бесовская душа наружу! Потому и нету креста у вас и водицы, ибо нет ничего страшнее для черта!

Бякин выпил стопку водки и… ничего не сказал, а лишь почесал лысину промеж рог, сплюнул серой в пепельницу, да и растворился в дыму.

А Букин выпил стопку водки и… тоже ничего не сказал, а лишь почесал копыта о копыта, сплюнул серой в пепельницу, да и растворился в дыму.

А чего, спрашивается, сидеть-то? Водка-то кончилась.

Благочестивая Анна

— Анна Изольдовна — хотите фокус?

— Ах, оставьте, Петр Михайлович! Знаю я ваши фокусы — одурачите бедную девушку, а замуж не возьмете!

— Ну что вы, Анна Изольдовна! Это совершенно безобидный фокус с картами, — Петр Михайлович выудил из кармана колоду и протянул Анне Изольдовне: — Прошу, выберите любую!

— Ах, Петр Михайлович — грешно трогать карты, а уж тем более играть в них! Они от дьявола!

— Побойтесь бога, Анна Изольдовна! Во-первых, это всего лишь картонки с картинками, а во-вторых, я и не предлагаю вам играть. Совершенно безобидный фокус и не более!

— Ах, Петр Михайлович, прошу — не искушайте меня! Я дама благочестивая и глубоко верующая, а вы пытаетесь заманить меня в дьявольские силки!

— Да господь с вами, Анна Изольдовна! Какие силки?! Обыкновенный фокус, совершенно безобидный! Даже детишки балуются ими на потеху взрослым!

— Ах, Петр Михайлович! Потом в этих детишек вселяется дьявол и из них вырастают сущие душегубы! Нет-нет-нет! И не просите! Я не притронусь к этому капкану сатаны!

— Вы, Анна Изольдовна, в высшей степени удивительный человек… Ну, да как угодно. Не хотите — и бог с вами. Чем же мы тогда займемся?

— Ах, Петр Михайлович, ну вы же мужчина — вам и карты в руки, думайте!

— Так вы же против карт, Анна Изольдовна!

— Ах, Петр Михайлович — это я фигурально выразилась. Разве вам не знакомо такое выражение? Зачем же вы воспринимаете буквально?

— Боюсь, Анна Изольдовна, что я вообще уже мало что воспринимаю… То карты — грешно, то карты — фигурально…

— Ах, Петр Михайлович, ну до чего же вы глупый человек! Заладили со своими картами! Могли бы для начала просто предложить даме вина. А уж когда бы у нее вскружило голову, то тогда уж и приставали бы со своими фокусами!

— Так это я мигом, Анна Изольдовна!

— Ах, Петр Михайлович — уж поздно, вся изюминка насмарку. Уходите! И возвращайтесь, когда научитесь действовать без подсказок! А я буду молиться за вас! До свиданья!

Петр Михайлович спрятал колоду в карман, и, имея весьма смущенный вид и чертыханья в голове, покинул гостиную.

— Дурак! — крикнула Анна Изольдовна, когда за ним закрылась дверь, и отчего-то заплакала.

Смешливый гражданин

Проснувшись с утра, Дмитрий Сергеевич, к своему удивлению, обнаружил, что за ночь у него на глазу выскочил исполинский ячмень. Причем настолько исполинский, что со стороны казалось, будто это еще один глаз. Натурально.

К тому же Дмитрий Сергеевич ради хохмы подрисовал на нем фломастером веко и зрачок, отчего рожа получилась — упаси бог! Дмитрий Сергеевич даже подумывал в таком виде отправиться на службу и очень долго смеялся, держась за живот, представляя реакцию окружающих и коллег. А пока держался за живот, обнаружил, что на том за ту же ночь появилась грыжа.

Тут Дмитрий Сергеевич вообще расхохотался не на шутку, так как грыжа по форме напоминала профиль его начальника. А после того, как Дмитрий Сергеевич подрисовал на ней несколько незначительных деталей, то сходство получилось прямо-таки фотографическое.

Предвкушая еще какие-нибудь забавные сюрпризы, Дмитрий Сергеевич разделся донага и осмотрел себя в зеркало. И не напрасно. Он обнаружил такое количество прыщей, фурункулов, чирьев, припухлостей и опухолей, поразительно похожих на различных знакомых и родственников, что после небольшой правки фломастером вышла натуральная картинная галерея.

Разрываясь от небывалого смеха, Дмитрий Сергеевич, нимало не заботясь об одежде, выбежал на улицу, рассчитывая поднять своим необычным видом настроение окружающим. И, надо сказать, поднял. Особенно смешливым санитарам неотложки, вызванной сердобольными прохожими, которые кроме совершенно нагого дико хохочущего размалеванного фломастером безумного гражданина, более ничего не увидели.

«Я подарю тебе звезду…»

— Хочешь, я подарю тебе звезду?

— А ты можешь?

— Конечно! Выбирай!

— Что ж… я хочу вон ту, что сверкает, как изумруд!

— Может быть это и есть изумруд! Изумрудная звезда! Теперь она твоя!

— Правда?

— Конечно!

— Что ж, прекрасно. Когда мы пойдем к нотариусу?

— К нотариусу? Ты ошибаешься, любимая — не к нотариусу, а в ЗАГС!

— Нет, любимый, я не ошибаюсь. В ЗАГС мы пойдем после того, как ты оформишь на меня дарственную. А для этого нужен нотариус.

— Какую дарственную?

— Дарственную на звезду. Кстати, у тебя все в порядке с купчей? Или она досталась тебе по наследству?

— Что-то я тебя не понимаю, любимая…

— Чего же тут непонятного? Ты же сам предложил мне в подарок звезду! А значит, она принадлежит тебе. Ты же не можешь мне подарить, скажем, автомобиль соседа или сонату Шуберта?

— Но это совсем другое, любимая!

— Не вижу разницы! Как можно дарить то, что тебе не принадлежит? Или, как со звездами, принадлежит всем. Впрочем, тут я не совсем уверена — возможно у звезд есть хозяева, и поэтому я и спрашивала про купчую…

— Даже не знаю, что тебе и сказать, любимая…

— Не говори ничего. Просто больше не дари мне того, что не имеешь права дарить. А если дарить больше и нечего, то ничего и не нужно. Мне достаточно только одного подарка — тебя. А звезды пусть принадлежат кому угодно — это, в конце концов, не важно. Мы можем наслаждаться их красотой, не отягощаясь вопросами собственности… А теперь обними меня, любимый — я совсем замерзла…

Эх…

Елизар Лукич сидел за накрытым столом и с блаженной улыбкой вдыхал пар, поднимающийся от стоявшей перед ним тарелки огненного борща.

— Лепота-то какая! — воскликнул Елизар Лукич и понюхал краюху свежего, еще теплого хлеба. — М-м-м… Эх!..

Он намазал на краюху приличный слой масла, поверх которого щедро наложил красной икры и снова понюхал.

— Приятственно-то как! Эх!..

Отложив бутерброд в сторону, Елизар Лукич налил маленькую стопочку водочки из запотевшего графинчика, наколол на вилочку маринованный грибок, так же блаженно улыбаясь, понюхал его и, сказавши очередное «Эх!», поднес стопку к губам. И в этот же самый момент раздался громкий звонок.

— Черт… — выругался Елизар Лукич и, грохнув по звеневшему будильнику кулаком, нехотя поднялся с постели и с грустным вздохом «Эх…» побрел умываться.

Прекрасное утро

Этим прекрасным утром. Дмитрий Петрович сидел за столом и, довольно улыбаясь, смотрел, как по запотевшему графинчику водки стекают прозрачные слезинки.

— Да-а-а… — протянул Дмитрий Петрович и звучно сглотнувши, наколол на вилку малюсенький маринованный грибок и положил на кусочек хлеба филе селедочки с лучком.

После еще полюбовался графинчиком, воскликнул «Эх!», махнул рукой и, плеснувши водочки в граненый стакан, одним глотком выпил, занюхал грибочком, на выдохе вздрогнул и немедленно закусил приготовленным хлебцем с селедочкой.

— Да-а-а… — снова протянул он, откинувшись на спинке стула, с удовольствием жуя закуску, — Божественно!

Некоторое время он посидел, прислушиваясь, как приятная теплота растекается по телу, и удовлетворительно крякнув, плеснул еще водки, выпил и, занюхав грибочком, снова закусил селедочкой с хлебцем.

— Ну вот что ты будешь делать?.. — блаженно улыбаясь сказал Дмитрий Петрович, вновь откинувшись на спинку стула. — Памятник бы поставил!.. Эх!

И плеснувши в третий раз, выпил, закусил и, с сожалением убрав все в холодильник, подмигнул себе в отражение чайника, и, улыбнувшись еще шире, пошел собираться на службу.

Эпизод семейной жизни

— Чем это вы заняты, Зюзин? — громко крикнула Алла Сергеевна, подкравшись сзади на цыпочках к Дмитрию Михайловичу, сидящему за столом, и ковыряющему миниатюрным шильцем недра часового механизма.

От неожиданности Дмитрий Михайлович со вскриком подскочил, опрокинувши стол и воткнувши шильце себе прямехонько в глаз, отчего вторично вскрикнул и подвывая бросился в ванную комнату.

— Дурак! — крикнула ему вслед Алла Сергеевна. — Нервы лечи, психопат!

Дмитрий Михайлович в ответ лишь проревел из ванной что-то нечленораздельное и стал осторожно вытаскивать шильце.

Однако, видимо не рассчитав своих сил, он вытащил шило вместе с глазом, отчего вскричал не своим голосом и упал в обморок.

Очнувшись, он с облегчением припомнил, что этот глаз у него искусственный, а значит особого урона организму не нанесено, чего, безусловно, не скажешь об уроне моральном и духовном. Но тут сам случай пришел ему на помощь: выйдя из ванной комнаты, держа в руках шильце с нанизанным глазом, он нос к носу столкнулся с Аллой Сергеевной…

— А-а-а!!! — возопила Алла Сергеевна, и упала в обморок.

— Дура! — злорадно сказал Дмитрий Михайлович. — Сама нервы лечи!

Он вернулся в комнату, поставил стол, собрал с пола разлетевшиеся механизмы, выдернул из глаза шильце, и вновь углубился в работу.

Экзотический фрукт

Дмитрий Петрович не на шутку обиделся на своего старого друга Михаила Семеновича за то, что от отколол вот какую штуку: Дмитрий Петрович пришел в гости к Михаилу Семеновичу и тот угощал его домашним сладким вином и какой-то дрянью, выдаваемую за весьма экзотический фрукт. По форме это нечто напоминало большой пупырчатый огурец неопределенного цвета с ядовито-красными вкраплениями. На ощупь — что-то среднее между студнем и каучуком. На запах — то ли гнилую рыбу, то ли тухлое яйцо. На вкус — что-то вообще совершенно запредельное.

В общем, при иных обстоятельствах Дмитрий Петрович и в жизни бы не прикоснулся к этой гадости, не говоря уже о том, чтобы пробовать ее на вкус. Но тут, не желая обижать своего друга, он, с совершенно онемевшим лицом, сидел и давился диковинным фруктом, запивая каждый кус целым стаканом сладкого вина, что не очень-то помогало. Причем, Дмитрий Петрович чувствовал во всем этом некий подвох, так как сам Михаил Семенович фрукта не ел, ссылаясь на то, что сам уже от души наелся этой вкуснятины, а вот этот самый экземпляр специально приберег для лучшего друга.

К моменту, когда с мерзким продуктом было, наконец, покончено, Дмитрий Петрович уже чувствовал легкое недомогание, выражающееся в некоторых судорогах, головокружении и активных процессах в желудке и кишечнике. Поэтому он, к удивлению Михаила Семеновича, в этот раз очень быстро откланялся и, сославшись на неотложные дела, бегом направился прямиком в местную поликлинику, где ему немедленно сделали промывание желудка и упекли в стационар для дальнейшего наблюдения.

Взятые анализы не смогли помочь в установлении причины сильнейшего отравления, но Дмитрий Петрович, на основании собственных умозаключений, сделал вывод, что Михаил Семенович, мерзавец эдакий, в целях экономии подсунул ему некачественное вино, которое, безусловно, просто-напросто пожалел выбросить. Что, конечно же, вполне себе выглядит правдоподобным.

Выдающийся полярник

— Отправились мы, как-то, на оленьих упряжках охотится на белых медведей. — рассказывал выдающийся полярник Эдуард Орестович Пирожок, — Ну, час едем, два. А медведей все нет и нет. Хоть бы какой захудалый попался! Я уж, было, шашку свою в голенище унта прятать начал, как вдруг видим: сидят трое! Веришь? Пешнями, окаянные, лунку выдолбили, расселись вокруг нее и рыбу на лед выкидывают! И уж рыбы-то прилично натаскали…

— Ну, тут я шашку-то свою выхватил, пришпорил оленей и галопом на них полетел! А они меня узрели и ходу в разные стороны! Да куда там! От пули не уйдешь! Из наградного маузера всех и положил. Так-то. Ну, потом освежевал их шашкой-то, да в лагерь полярников и оттащил. — Эдуард Орестович забил трубку зеленым чаем и важно раскурил, — Ну, конечно, пир у нас на три недели организовался — шутка ли, три туши и воз рыбы? Шкуры бабам на исподнее пошли, а черепа наш зоолог Степан забрал. В коллекцию. У него вообще знатная коллекция была… Да… Странный он был, какой-то…

— А медведей — нет, в тот раз мы так и не выследили. — Эдуард Орестович как-то странно сглотнул и попыхивая трубкой ушел в уборную…

Аномальное явление

— Эге… — пробормотал Петр Евгеньевич, почесывая затылок, и ошарашено осматривая гостиную.

То есть, в некотором роде, это когда-то была гостиная: с огромным круглым столом, красного дерева, резными ореховыми стульями, огромным сервантом ручной работы набитым богемским хрусталем и чешским сервизом, с телевизором в пол стены, изящным баром, фантастической красоты персидским ковром, и всевозможными на стенах картинами известных художников, заморскими по углам статуэтками и диковинами. Сейчас же вся эта роскошь начисто отсутствовала, напоминая о себе лишь теперь нелепо выглядящей огромной золоченой люстрой с витиеватыми хрустальными обвесами.

Но что поразило Петра Евгеньевича более всего, так это пол. То есть, не совсем пол — теперь это был густой покров северного мха с торчащими кустиками карликовых березок и каменными валунами. И посреди всей этой красоты, прямо под люстрой поблескивало маленькое озерцо, из которого с журчанием в сторону окна вытекал довольно бурный ручеек. В общем, как будто кто-то вырезал кусок северной природы и переместил ее в гостиную Петра Евгеньевича.

— А-а-а!!! Нойд!!! Келес нойд!!! Мыннэ кацке!!! — раздался истошный вопль, от которого Петр Евгеньевич подпрыгнул и больно прикусил язык: прямо за озерцом вдруг явился маленький костерок, над которым с криками скакал невообразимый человек в оленьих шкурах. Он махал на Петра Евгеньевича посохом и огромным бубном.

— Ваньц!!! Ваньц нойд!!! — человек яростно застучал посохом в бубен.

И тут что-то с грохотом сверкнуло, гостиную наполнил густой туман, а Петр Евгеньевич потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то ни странного человека, ни северной природы с озером и ручьем более не было. А была привычная гостиная с прежней мебелью, картинами и коврами. Только вот вместо люстры на потолке висели мохнатые оленьи рога.

Петр Евгеньевич почесал затылок, на всякий случай перекрестился и в тот же день спешно уехал на курорт в ведомственный санаторий, подлечить расшатанную нервную систему и постараться выкинуть из головы, как он считал, привидевшееся аномальное явление…

Ы-ы-ы…

— Так, дети: ну-ка — уточка?

— Кря-кря-кря!

— Правильно! Гуси?

— Га-га-га!

— Молодцы! Голуби?

— Курлык-курлык!

— Отлично! Умнички! Рыбки?

— Ы-ы-ы!

— Не поняла… Еще раз — рыбки?

— Ы-ы-ы!

— Вы — дебилы?! Рыбки!!! — Ы-Ы-Ы!!!

— Так. Кажется, у нас некое взаимное недопонимание… Или вы дебилы… Хрюшка?

— Хрю-хрю-хрю!

— Так. А собачка?

— Гав-гав-гав!

— Отлично! А кошечка?

— Мяу-мяу-мяу!

— Ну молодцы же! Ну! А рыбки?

— Ы-Ы-Ы!

— Дебилы! Вы сами — ы-ы-ы! Твари бешеные! Еще раз спрашиваю — Ы? Тьфу!!! Замордовали! Рыбки!!! Рыбки как???

— Ы-Ы-Ы!!!

— Да идите к дьяволу! Будте прокляты, сволочи! Ненавижу! Ы-Ы-Ы!!!

— Рыбки!

— Что? Что рыбки?

— Ы-ы-ы!

Тут вошел строгий доктор, и сделал бывшей учительнице младших классов успокоительный укол.

— Ы-ы-ы… Рыбки… — улыбнувшись, сказала учительница и мирно уснула.

Шпунька

У Петра Сергеевича жила в аквариуме безродная рыбка по имени Шпунька.

Петр Сергеевич Шпуньку очень любил. Он вел с ней по вечерам долгие беседы, угощал ее коньяком и водкой, кормил шкварками, жареной картошкой, солеными огурцами и борщом, пел ей песни и читал книжки. А по выходным, он клал Шпуньку в карман, и отправлялся на прогулку в парк, где выпускал ее порезвиться в городском фонтане.

По праздникам, он украшал Шпуньку разноцветными лентами и вешал на жабры елочные игрушки, после чего они затевали пир и веселые гулянья.

Как и когда у Петра Сергеевича завелась Шпунька — он совершенно не помнил. Иногда ему казалось, что она всегда жила в аквариуме. Впрочем, он и не задавался подобными вопросами, в отличие от Семена Захаровича — его лечащего врача из психиатрической лечебницы…

Отвадили

Шмелёв, посмеиваясь, прохаживается по комнате, искоса поглядывая на Елизавету Матвеевну, которая совершенно безуспешно пытается вынуть ногу из медвежьего капкана.

— Ну что ты кругами ходишь, Шмелёв? Помог бы что ли.

— Я бы с радостью, Елизавета Матвеевна, да боюсь пальцы защемить.

— Какой же ты трус, Шмелёв! Ты же видишь, что мне сил не хватает высвободиться. А нога, между прочим, у меня совсем не железная!

— Я вашу ногу в капкан не пихал, Елизавета Матвеевна. Так что как запихнули, так и вытаскивайте.

— Да что я, нарочно что ли в этот проклятущий капкан залезла?

— А за каким же лешим вы под окнами у Щучкина ошивались? За каким чертом вас вообще туда понесло?

— А вот это как раз не твое дело! Значит надо было!

— Ну, вот раз надо было, Елизавета Матвеевна, то и выкручивайтесь теперь сами. Или вон Щучкина попросите. А то будет капкан искать…

— Какой же ты подлец все-таки Шмелёв! У меня вон уже нога вся вспухла и болит нестерпимо, а ему хоть бы хны!

— Я вас к Щучкину не посылал. И, между прочим, давно вам говорил, что он мужчина нервный и не любит, когда кто-то за его жизнью в окно подглядывает. Ну так вы ж не слушаете. Вот и напросились.

— Я напросилась? Ну, погодите! Вот только высвобожусь и я этому Щучкину устрою! Будет знать, подлец, как на живых людей капканы ставить! Я его по судам затаскаю!

— Я бы вам не советовал, Елизавета Матвеевна. Мне говорили, что он недавно ружье купил. Такое, знаете, с которым на слонов охотятся.

— Это еще зачем?

— Ну я же говорю — человек нервный, а всякие, свои носы через окошки в его личную жизнь суют. А потом еще и жалуются, в капкан угодивши. А тут — бац, и никто уже жаловаться не побежит.

— Он не посмеет!

— Еще как посмеет, Елизавета Матвеевна. Вот увидите! Ну да ладно уж, давайте я вам помогу. Только дайте слово, что вы к этому Щучкину больше ни ногой!

— Да уж какой ногой — я теперь месяц вообще ходить не смогу!

— Так даете слово?

— Черт с тобой — даю!

— Ну, вот и ладно.

Шмелёв разжал стальные челюсти капкана и, высвободив Елизавету Матвеевну из оков, вызвал ей врача, который, осмотрев по прибытии страшную ногу, увез Елизавету Матвеевну в городскую больницу.

***

— А что, брат, не переборщили мы с капканами-то? — спросил Щучкин, разливая по стопкам горькую настойку.

— Да уж, как-то чересчур вышло, — ответил Шмелёв нарезая «краковскую», — Ну, зато теперь и носа не сунет. Я ей еще сказал, что ты ружье купил, так теперь, думаю, и вовсе твой дом за версту обходить будет. А то, в самом деле — не закусить, не выпить спокойно. И спрятаться негде — везде отыщет и всю малину своими криками испоганит. Ну да ладно — теперь уж отвадили… Будем!

И друзья чокнулись и выпили, и более в тот вечер об Елизавете Матвеевне и не вспоминали…

Чертовщина

— Что за притча! — воскликнул Валентин Егорович, когда, открыв шкапчик, не обнаружил там своего заветного графинчика.

Неприятно пораженный таким оборотом, он закрыл шкапчик, почесал лысину и вновь резко распахнул дверцы, но графинчик так и не явился. Разве что какая-то сонная муха, с неприятным жужжанием вылетевши из шкапчика, описала вокруг его лысины хаотичный фортель и улетела восвояси.

— Чудеса…, — пробормотал Валентин Егорович, — Что же это делается?

Он осторожно прикрыл дверцы шкапчика и, почесывая лысину, вышел из комнаты. Однако через мгновение он ворвался обратно и, подскочив к шкапчику, резко раскрыл дверцы — заветный графинчик, поблескивая хрустальными узорами, покоился на своем привычном месте.

— Вот те на! — обрадовано воскликнул Валентин Егорович и, ухвативши графинчик, снова расстроился.

Вместо заветной жидкости, в заветном графинчике, неприятно жужжа, металась давешняя муха. То есть, Валентин Егорович готов был поклясться, что муха давешняя, так как, обладая приличной памятью, он хорошо запомнил ту муху в лицо. Вынув хрустальную пробку, он с омерзением вытряхнул мерзкую муху и та, обретя свободу, вновь описала вокруг лысины Валентина Егоровича хаотичный фортель и улетела прочь.

— Какая-то чертовщина творится…, — пробормотал Валентин Егорович и, аккуратно водрузив графинчик на прежнее место, затворил дверцы и вышел из комнаты.

Вновь произведя эксперимент по внезапному инспектированию шкапчика, к своему глубокому разочарованию и удивлению, заветного графинчика Валентин Егорович не обнаружил. Вместо оного, из шкапчика с неприятным жужжанием вылезли две совершенно одинаковые мухи и, описав хаотичный фортель вокруг лысины, улетели восвояси. Сильно поскучневший Валентин Егорович с грохотом захлопнул дверцы и вышел из комнаты. Не появлялся он довольно долго: прижав ухо к двери, Валентин Егорович прислушивался к происходящему в комнате, силясь понять, что за чертовщина там происходит. Однако из комнаты не доносилось ни звука, кроме жужжания наглых мух. Правда, в какое-то мгновение ему показалось, что скрипнули половицы, но, заглянувши в замочную скважину, Валентин Егорович ничего подозрительного не увидел. Наконец ему надоело караулить у двери, да и Анна Петровна, его супруга, должна уже была появиться с минуты на минуту, поэтому Валентин Егорович решительно распахнул дверь, вошел в комнату и, твердо подойдя к шкапчику, резко его раскрыл. Заветный графинчик, не только поблескивая хрустальными узорами, покоился на своем месте, но и совершенно очевидно содержал в себе заветную жидкость.

— Ну вот, — довольно сказал Валентин Егорович, — Давно бы так, а то черт знает что…

Однако осуществить задуманное он не успел, так как скрипнула входная дверь, оповещая приход супруги. Поэтому, сглотнув слюну и погрозив кулаком в сторону прихожей, Валентин Егорович с превеликим сожалением тихо закрыл шкапчик, оставив заветный графинчик с заветной жидкостью до лучших времен…

Коварство

Павел Евгеньевич прогуливался по лесу, когда на него внезапно напал дикий кабан. Впрочем, может кабан вовсе и не был диким, и даже наоборот, весьма культурным и воспитанным, и напал он на Павла Евгеньевича исключительно следуя каким-нибудь там кабаньим высокоморальным правилам хорошего тона и приличия, но сути это, как вы понимаете, для Павла Евгеньевича не меняло.

И вот, значит, прогуливается Павел Евгеньевич, а тут из кустов вылетает эдакий волосаты верзила, с налитыми кровью глазами, с не двузначным хрюканьем и клыками, напоминающими турецкие ятаганы. Вылетает, и совершенно определенно несется на Павла Евгеньевича с весьма ясным намерением причинить тому непоправимый вред.

Ну тут, конечно, любой бы на месте Павла Евгеньевича растерялся бы, припомнил бы родственников до двенадцатого колена, какую-нибудь Глашу из Кологрива, своих должников и кредиторов, личного стоматолога и другие неприятные вещи и, безусловно, свалился бы от сердечного приступа или, к примеру, побил бы рекорды в забеге на длинные дистанции и прыжках в высоту. Но Павле Евгеньевич был не таков.

Он широко улыбнулся, распростер свои объятья и шагнул на встречу кровожадному зверю. Кабан, конечно, тоже всякого повидал на своем веку, но тут так не на шутку растерялся, что даже остановившись, уселся задом в грязную лужу: такого коленца от двуногого он никак не мог ожидать. И убегали от него, и на деревья запрыгивали, и из сверкающих палок громом и огнем плевали, и стальные клыки в него метали, и дубиной замахивались, но такое…

А Павел Евгеньевич, тем временем, с криками «Как поживаешь старина?», чуть ли не бегом шел на встречу опешившему кабану.

Не зная, что и думать, кабан смущенно хрюкнул и улыбнулся Павлу Евгеньевичу:

«А шут его знает, — пронеслось в кабаньей башке, — Может хороший человек, а я с клыками на него…».

А Павел Евгеньевич, все так же широко улыбаясь, уже подошел вплотную к кабану, почесал его за ухом и… вогнал туда же, на мгновение блеснувший на солнце, стальной финский клык.

«Вот падла», — думал быстро теряющий силы кабан, с грустью смотря в лицо человеческому коварству…

Некролог

Выкушивая чашечку кофею за завтраком, Дмитрий Витальевич Непрухин просматривал свежую газетенку. Как обычно желтая пресса не доставляла радости для ума и предлагала читателю либо скучные банальности, либо лживые сенсации, либо вообще откровенный бред.

Дмитрий Витальевич отчаянно зевнул и собрался, было, уже отбросить паршивую газетенку в сторону, как вдруг его взгляд зацепился за черную рамочку на последней полосе.

Первые же строки на столько поразили Дмитрия Витальевича, что он выплюнул недокушанный бутерброд и уронил чашку с горячим кофеем себе на брюки. И обжегши таким образом себе причинное место, дико взвыл и так подпрыгнул на стуле, что опрокинул стол. При этом он неудачно запнулся об завалившийся стул и упал рукой прямо на вилку, проткнувшую ему ладонь.

Вторично взвыв от боли, он снова вскочил, но, запутавшись в скатерти, поскользнулся на тарелке и грохнулся спиной на разбитый кофейный сервиз, который тут же довольно глубоко рассек ему кожу. Кроме того, столовый нож предательски впился Дмитрию Витальевичу в бок.

И теперь уже захрипев от боли, Дмитрий Витальевич с трудом поднялся на ноги, но тут же поскользнулся на куске масла, и, описав невероятный кульбит, бахнулся всем своим изможденным телом на ножку перевернутого стола, чем начисто переломал себе позвоночник.

В общем, когда по вызову соседей, напуганных криком и грохотом, приехала милиция и скорая помощь, то врачи констатировали смерть Дмитрия Витальевича от множества ран и увечий и увезли его в морг. А дежурный следователь, производя осмотр места происшествия, наткнулся на ту самую паршивую газетенку, в которой на последней полосе в черной рамочке значилось следующее:

«С величайшим прискорбием сообщаем о внезапной кончине нашего дорогого и любимого коллеги Дмитрия Витальевича Непрухина. Весь рабочий коллектив выражает глубочайшее соболезнование его семье и близким. Мир твоему праху, дорогой Дмитрий Витальевич!»

Рассол

Дмитрий Сергеевич сидел за столом и грустно смотрел на трехлитровую банку с рассолом, в котором плавали золотые рыбки.

Дмитрию Сергеевичу было плохо, и он очень хотел попить этого рассолу, но тогда рыбкам станет негде плавать, и они передохнут.

С другой стороны, думал Дмитрий Сергеевич, если он этого рассолу не выпьет, то, скорее всего, сдохнет сам. Так что на одной чаше весов плавали золотые рыбки, а на другой покачивалось его собственное здоровье.

И в то же время рыбок было настолько жалко, что Дмитрий Сергеевич даже немного плюнул на свое здоровье и тяжело вздохнув, пошел на кухню пить воду из-под крана. Однако на кухне его ждало разочарование: воды в кране не было.

Бездумно покрутив вентиля и постучав по трубам, Дмитрий Сергеевич с тяжелым камнем на душе вернулся в комнату, подошел к столу и, схвативши банку, поднес ее к губам. И тут золотые рыбки так печально посмотрели в глаза Дмитрия Сергеевича, что у него сжалось сердце, и он поставил банку обратно, не сделав ни глотка.

Вздохнув еще тяжелее, Дмитрий Сергеевич оделся и пошел в ближайший гастроном, где купил банку томатной пасты, пачку маргарина, бутылочку уксусной эссенции, пакет кефира и трехлитровую банку яблочного сока. Вернувшись домой, Дмитрий Сергеевич вскрыл банку, вылил сок в раковину и вместо него залил в нее уксус с кефиром, бросил маргарин и вывалил томатную пасту. После чего все тщательно перемешал и перенес банку в комнату, где поставил ее рядом с банкой рассола. Затем осторожно выловил поварешкой золотых рыбок и пересадил их в банку с адским месивом, отчего рыбки пришли в восторг, и, кажется, заулыбались.

А Дмитрий Сергеевич наконец-то облегченно припал к банке с рассолом и утолил свою дикую жажду, отчего его здоровье немедленно пришло в норму, и мир заиграл яркими красками.

Такие дела.

Кабан

Петру Олеговичу, пока тот изволил почивать, подложили свинью. Натурально. И даже не свинью, а здорового мало воспитанного грязного кабана под два центнера весом. Прямо под бок Петру Олеговичу и подложили, мерзавцы.

И вот сидит слегка ошалевший Петр Олегович на кровати и пытается сообразить, в какой момент давеча не сошлись звезды, что теперь он делит ложе с этой волосатой похрюкивающей тушей, издающей невыносимое амбре.

Вроде бы давеча все прошло чинно и благородно: немного выпили, слегка подрались, еще выпили помирившись. После, кажется, пошли к кому-то в гости. Где еще выпили, подрались и выпили. А потом, вроде как, Петр Олегович побрел домой спать. Правда, этот момент он совсем смутно помнил. Кажется, что побрел он не один, а с Варварой Сергеевной, или, может быть, с Ларисой Семеновной, или еще с какой-то дамочкой, но явно двуногой и вполне себе человеческого вида. И хотя, на этот счет точной информации не было, но только вот здоровенному кабану в центре города, а уж тем более в кровати Петра Олеговича, уж точно неоткуда было взяться.

И почувствовал Петр Олегович какую-то безграничную тоску. А почувствовавши — заплакал. И слезы ручьями потекли по лицу его, капая на шкуру зверя. И защемило сердчишко предчувствием неотвратимой беды. И…

Ну ладно. Тут уж мы, конечно, лишку дали. Ничего такого с Петром Олеговичем не случивши. Просто привиделся ему кабан спросонья да сильного похмелья. А когда глаза свои, ошалевшие все ж таки продрал, то и разглядел, что и не кабан это вовсе, а Маргарита Ильинична, его разлюбезная соседка по квартире.

Такие дела.

Трехлитровая банка

Проснувшись по утру, Дмитрий Петрович с удивлением обнаружил, что его голова покоиться в трехлитровой банке. То есть покоилась она, конечно, на плечах, но каким-то непостижимым образом находилась в стеклянной банке.

Тут, конечно, читатель назовет автора идиотом и даже покрутит у виска, но, все ж таки, сходит на всякий случай в кладовку и попытается засунуть голову в трехлитровую банку из-под рассолу. Ради, так сказать, явного доказательства невменяемости автора.

Так вот, уважаемый читатель, что бы ты там себе не думал, но мы всячески предостерегаем тебя от такого эксперимента. И уж конечно же не стоит предварительно смазывать голову рыбьим жиром или, скажем, свиным салом. Потому как появляться в обществе с грязной сальной головой, да еще и в трехлитровой банке, совершенно неприлично. Да-с.

А что до Дмитрия Петровича, то он, придя в себя, снял банку, смыл жир и поехал на службу.

Спиритический сеанс

Как-то раз Павла Семеновича одна знакомая дамочка пригласила на спиритический сеанс. И хотя Павел Семенович ни во что такое не верил и относился к подобным вещам без должного уважения и вполне себе насмешливо, но из-за симпатий к этой дамочке отказываться от приглашения не стал и к положенному сроку явился по назначенному адресу.

В полумрачной квартирке, хозяйкой которой оказалась грозного вида старушка с невероятной копной стоящих дыбом волос на голове, помимо Павла Сергеевича и его знакомой дамочки присутствовало еще трое: неопределенного пола субъект в пестром балахоне, одной рукой прикрывающий другую руку, изучающую пальцами внутренности ноздрей; томная девица, ясно дающая всем своим видом понять, что намерена грохнуться в обморок в любую секунду; и рыжебородый мужчина, которому, как казалось, повесь на шею крест и выйдет натуральный батюшка.

Старушка сурово оглядела присутствующих и пригласила проследовать в темную комнату и занять места за круглым столом. Как только все расселись, старушка водрузила на стол козий череп с черной свечкой, прилаженной между рогов, от чего томная девица немедленно отключилась, громко стукнув лицом по столу, а рыжебородый неистово перекрестился.

— Вижу прекрасного медиума! — сказала старушка и, выудив откуда-то из-под мышки маленькую склянку зеленого стекла, подсунула ее прямехонько под нос девицы.

Девицу так сильно передернуло, что она свалилась со стула. Но при этом пришла в себя и, прохрипев «Извините», с трудом поднялась и села обратно.

— Пожалуй, можно начинать, — сказала старушка, пряча флакон обратно. — Возьмитесь за руки и внимательно смотрите на свечу!

В этот момент бесполый субъект убрал руки от лица, и из его носа на стол со звоном выпало несколько стеклянных шариков, шурупчик и две ржавые гайки, отчего рыжебородый опять неистово перекрестился.

— Извините… — писклявым голосом пробормотал субъект, судорожно сгребая со стола свои назальные сокровища и пряча их в карманы балахона.

— Да уж… — сказал Павел Семенович и усмехнулся, — Тут и вызывать никого не надо: все духи в сборе.

— Напрасно язвите, молодой человек, — сказала старушка. — Люди у меня бывают разные, и мало ли у кого какие закидоны. Это их личное дело. Итак, если никто не против, мы все-таки приступим. Возьмитесь за руки и смотрите на свечу!

Как только ее пожелание было исполнено, и все уставились на трепыхающееся пламя, старушка закатила глаза и приступила к действу:

— Дух света и дух тьмы, дух дня и дух ночи, дух мертвый и дух живой, дух духа и духа дух… — проговорила старушка страшным утробным голосом, и вдруг громогласным истеричным на выдохе возопила: — ПРИДИ, ёлки зеленые!!!

От такого неожиданного оборота Павел Семенович вздрогнул, его дамочка взвизгнула, девица, отключившись, стукнула лицо об стол, у бесполого из носа посыпались совсем уже какие-то немыслимые вещи, а рыжебородый…

Рыжебородый вскочил на стол, отпихнул ногой череп, вывесил на грудь огромный золотой крест, чуть меньше того, что можно встретить на могилках, и неистово крестясь одной рукой, другой выхватил револьвер и наставил на старушку.

— Вот вы мне и попались с поличным, кодла бесов! — закричал он, — Давно за вами охочусь! И теперь-то вы предстанете перед суровым христианским судом! Ждет вас костер и виселица! Молитесь, гады, своему сатане!!!

И тут уж совсем неожиданно: рыжебородый, не переставая креститься, вдруг дьявольски захохотал, трижды выстрелил в потолок, спрыгнул со стола и, разбежавшись, сиганул в окно, вышибив раму. И от такого коленца у бесполого отвалился нос, после чего он рассыпался на мелкие части, девица растаяла и стекла под стол, а старушка обернулась вороном и вылетела в окно вслед за рыжебородым.

Павел Семенович, довольно сильно потрясенный произошедшим, взвалил на плечо свою дамочку, которая лишилась чувств еще до фокуса с рыжебородым, и бросился вон.

Больше на спиритические сеансы Павел Семенович, как и его дама, не ходил, но и насмехаться над ними перестал. Впрочем, уважения и веры все равно не прибавилось…

Витиеватое благоразумие

Петр Семенович до смерти любил Марию Витальевну, а та, в свою очередь, была без ума от Константина Львовича, который отвечал ей взаимностью. Так что Петр Семенович от своей безответной любви сильно страдал.

А тут еще Мария Витальевна подлила масла в огонь, как-то мельком сказавши, что если бы Константин Львович не испытывал к ней ответных чувств, то, пожалуй, у Петра Семеновича появился бы некоторый шансец на успех.

Тут, конечно, Петр Семенович слегка ошалел и решил, было, Константина Львовича пристрелить, но благоразумие все ж таки восторжествовало, хотя и несколько витиеватым образом: Петр Семенович переоделся Марией Витальевной и поперся к Константину Львовичу, рассчитывая наговорить тому всяческих мерзких гадостей, как бы от лица Марии Витальевны, после которых Константин Львович, безусловно, изменит свое отношение к этой даме. То есть в начале Петр Семенович планировал вырядиться Константином Львовичем и с той же целью пойти к Марии Витальевне, но врожденная вежливость по отношению к дамам, не позволила бы говорить гадости ей прямо в лицо.

И вот, значит, приперся Петр Семенович под личиной Марии Витальевны к Константину Львовичу, а тот не только не разглядел подвоха, но и не давши даже раскрыть рта, подхватил Петра Семеновича на руки и покрывая его поцелуями утащил в спальню, думая, что это натурально Мария Витальевна.

В итоге Петр Семенович таки добился определенного успеха: Константин Львович больше и слышать ничего не хотел о Марии Витальевне. Не слышать о ней, не, тем более, видеть ее. Правда и сам Петр Семенович о Марии Витальевне более не помышлял и на следующий день перебрался к Константину Львовичу со всеми вещами.

Что же до Марии Витальевны, то она так и прозябает в одиночестве, не веря больше не одному мужчине.

Крайность

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте. Что у вас?

— У меня, доктор, крайность.

— В каком смысле крайность, голубчик?

— В прямом. Крайнее и не бывает. Всем крайностям крайность!

— Что вы говорите! А поконкретнее можно?

— Куда уж конкретнее?

— Ну, как? Крайностью может быть совсем запущенная болезнь, или, там скажем, нервный срыв или психическое расстройство. В чем ваша крайность выражается?

— Ну вы же доктор — вот вы мне и скажите!

— Помилуйте, голубчик! Откуда же мне знать, что у вас за крайность?

— Ну вы же доктор — вам виднее!

— Ну, хорошо. Давайте я вас направлю на всестороннее обследование…

— Не надо мне никаких обследований! Что за блажь? Я же сказал вам — у меня крайность! Вот и лечите!

— Да отчего лечить-то? От какой крайности?

— Ну вы же доктор — кому как не вам знать, как лечить?

— В том-то и дело, что я доктор, а не экстрасенс! И без результатов обследования, я не могу вас лечить от вашей крайности! Понимаете вы это?

— Я не понимаю, что я должен понимать! Вы, конечно, не экстрасенс, но и, по-видимому, не доктор, а шарлатан, раз не можете мне помочь! К вам приходит пациент. Совершенно определенно говорит, что с ним. А вы вместо того, чтобы назначить лечение, разводите демагогию и спихиваете на какие-то мифические обследования! Да как вам только не стыдно? Вас же гнать надо! Вы же представляете опасность для общества, липовый эскулап! Из-за таких как вы больные люди гибнут тысячами, так и не дождавшись квалифицированной врачебной помощи! Вы же сидите тут в своем кресле и только и ждете, как бы обследовать своими лапами какую-нибудь дамочку, грязный извращенец! Да вас же к стенке ставить надо! Без суда и следствия! Вы же вредитель, подрывающий веру человечества в достижения общественной медицины! Что ты моргала свои на меня вылупил, козел в халате? Не нравится, когда правдой-маткой кроют? Не нравится, когда тебя, червя поганого, на белый свет за жабры вытащили? Ничего! И не то еще будет! Мы вашего брата на лобное место поставим! Посмотрим тогда, как вы запоете! А пока сиди себе, гад, дожидайся гнева людского! Скоро уже! Не долго осталось! Бывай!

И пациент, разбежавшись, сиганул в окно, вышибив своим телом оконную раму.

Припомнил

Отправился как-то Дмитрий Евгеньевич в гости к Михаилу Савичу. Ну, там, коньячишко прихватил, конфет всяких, колбаски копченой. Одним словом, все как полагается. Прихватил, значит, и пошел.

И вот идет себе Дмитрий Евгеньевич, попыхивает папироской и рассуждает:

— Вот приду я сейчас с коньячишком, конфетами да колбасой к Михаилу Савичу и уж он, конечно, дюже рад будет меня видеть. Может даже так, что и обнимемся с ним крепко, да и… Ах, черт! Может ведь и лобызаться полезть, подлец! Тфу ты! Ну нет, этого я не допущу. Так и скажу ему: «Знаешь, любезный друг — баб своих слюнявь, а меня лучше на кухню проводи и за стол усади!» Да! Так и скажу ему. А то взяли моду лобзаться… Тьфу!

Дмитрий Евгеньевич аж передернулся. Но быстро взял себя в руки, с шумом высморкался и пошел дальше.

— Мда. Ну вот, значит. Пройдем мы с ним на кухню. Усядемся за стол. Тут, конечно, Михаил Савич быстренько колбаски нарежет, вазу под конфеты выставит, ну и стопочки свои знаменитые дорогого стекла из шкапчика достанет. И вот дзынкнем мы по стопочке сначала за встречу. Шутка ли — столько лет не виделись! Потом накатим за здоровье конечно. Что и говорить — не то у нас здоровье уже… Да… Ну и по третьей — чтобы все былые обиды вон.

Дмитрий Евгеньевич на минуту остановился, задумчиво раскурил новую папироску, хмыкнул и пошел дальше.

— Обиды… Да, уж! Обидел ты меня тогда, Михаил Савич! Ох, обидел! Шибко обидел, прямо скажем! Я уж думал ни за что тебе, подлецу, не прощу этого. Ни в жисть! А оно видишь как — иду к тебе с мировой. Да что уж и скрывать — я и сам хорош. Не сдержался малость, конечно. Но ведь и ты, подлец, можно сказать исподтишка мне такое коленце отколол! И какое коленце! Да за такое коленце вообще убивать надо к чертям собачьим! Скотина!

Тут Дмитрий Евгеньевич подошел к дверям Михаила Савича и решительно надавил кнопку звонка. Через мгновение дверь отворилась и в проеме показалось сонное лицо хозяина.

— Евгенич?! — удивленно сказал Михаил Савич, — Тебе чего?

— Мне чего?! — вскричал Дмитрий Евгеньевич и, что было мочи, зарядил Михаилу Савичу кулаком в глаз, так что Михаил Савич грохнулся на пол. — Да я знать тебя не хочу, падлюка! Вот мне чего! Что б тебе пусто было, скотина! Адью-с!

Дмитрий Петрович плюнул в Михаила Савича и в бешенстве повернул домой.

Старые обиды

— Здравствуйте, Евгений Петрович! Вы меня не помните?

— Здравствуйте… Простите, не припомню…

— Меня зовут Семен Сергеевич. Мы виделись с вами на приемах у Антона Емельяновича.

— А! Ну да! Что-то такое начинаю припоминать! Так что вам угодно?

— А помните, Евгений Петрович, как в прошлом году вы мне на ногу наступили?

— Помилуйте, Семен Сергеевич! Да как же я такое упомню? Мало ли кому случайно на ногу наступал…

— Вот! А я помню. У меня, знаете ли Евгений Петрович, очень хорошая память. Я даже помню, что как-то при встрече на улице вы со мной не поздоровались. И вообще, повели себя так, будто не узнаете.

— Хм… Ну может быть действительно не признал? Задумался о чем-нибудь, да и не приметил вас, Семен Сергеевич?

— Ну, может быть. Спорить не буду. Да. А вот два года назад в гостях у Антона Емельяновича, вы, когда разливали коньяк по бокалам, мне на пол сантиметра не долили, в отличие от остальных. А Антону Емельяновичу наоборот почти полный бокал накапали.

— Ну это же такие пустяки, Семен Сергеевич! Долил-недолил — я же не аптекарь? Уж как получилось.

— Ну да, ну да… А три года назад, вы, Евгений Петрович, изволили нелестно высказаться о моем увлечении охотой.

— Да? Ну я, в сущности, и сейчас могу! Никогда не понимал этого варварства — убивать беззащитных животных в угоду своим утехам. Что это за дикарские обычаи палить в ни в чем не повинных зверей? Разве условия нашей цивилизации заставляют вас добывать пищу таким способом? Отнюдь!

— Ну вот вы опять нелестно высказываетесь, Евгений Петрович…

— И что с того, Семен Сергеевич?

— А то, что я перечислил не все причиненные вами мне обиды. Их и так очень много, а вы, как ни в чем не бывало, продолжаете их множить. Из чего я делаю вывод, что ваше отношение ко мне по меньшей мере оскорбительно! Поэтому, я не вижу причин, чтобы поддерживать с вами какие бы ни было отношения, пока вы не принесете мне глубочайших извинений за каждую причиненную обиду! А до этого момента и видеть вас не желаю! Прощайте!

Куриная нога

У Петра Игнатьевича выпала из руки жаренная куриная нога и закатилась под диван.

— Экая незадача! — пробормотал Петр Игнатьевич и кряхтя полез под диван.

А обнаруживши там Семена Ильича, уже уписывающего ногу за обе щеки, от удивления пребольно тюкнулся головой о днище дивана.

— Что за диво?! — воскликнул Петр Игнатьевич, почесывая шишку. — Вы как тут оказались, любезный?

— Здравствуйте, Петр Игнатьевич, — противно чавкая, сказал Семен Ильич. — Какими судьбами к нам?

— Да я, видишь, курячью ногу обро… То есть, что значит какими судьбами?! — от удивления Петр Игнатьевич вторично тюкнулся головой. — Я, положим, у себя дома! А вот, что вы тут делаете — мне как-то не совсем понятно!

— Ну, это вы хватили, Петр Игнатьевич, — обгрызая ногу, сказал Семен Ильич. — Вы сейчас не дома, а натурально забравши ко мне под диван! Вот я и спрашиваю, какими судьбами…

— Черт знает что! — воскликнул Петр Игнатьевич, тюкаясь в третий раз. — Что вы несете? Это моя квартира, мой диван и, черт возьми, вы едите мою ногу!

— Во-первых, не вашу, а куриную, — сказал Семен Ильич, паскудно отрыгнув, — Во-вторых, квартирка и диван может быть, конечно, и ваши, хотя и тут можно было бы поспорить в свете новых научных открытий, но вот под диваном вашего ничего ровным счетом нет. Однозначно! Так что потрудитесь освободить мое личное пространство!

— Ваше?! — вскричал Петр Игнатьевич и почувствовал, как от четвертого удара в голове что-то щелкнуло, и он потерял сознание.

Пришел в себя Петр Игнатьевич около часу спустя с сильнейшей мигренью и все так же под диваном. Семена Ильича не было, лишь погрызенная куриная косточка валялась в клубке пыли.

— Говорили мне, что в этом магазине несвежими курями торгуют… — пробормотал он, выбираясь из-под дивана, — Так ведь нет же — погнался за дешевизной, черт бы ее побрал…

Утопленники

Петр Семенович прогуливался по берегу реки, предаваясь различным приятным воспоминаниям: вот на этом перекате он вместе с Евгением Львовичем натаскали чудных хариусов. А вон под тем камнем он выудил огромную щуку. А вот под теми ивовыми кустами, стелящимися над водой, с тем же Евгением Львовичем они выловили Валентина Сергеевича, изрядно поеденного рыбами. Странным был этот Валентин Сергеевич. Вечно с ним было что-то не так…

Вот с Семеном Ильичом, которого Петр Семенович вместе с Евгением Львовичем выловили чуть ниже по реке, все обстояло вполне ясно — неудачно женился. А Аркадий Петрович, выловленный по реке выше, так и просто мало любил людей, за что те отплатили ему однажды той же монетой, приложив к голове камнем.

Сергея Сергеевича Петр Семенович с Евгением Львовичем вылавливали по частям — тот неудачно порыбачил динамитом. Ну и супругу его тоже. Ей случилось в тот самый момент нести какой-то вздор ему под руку…

Вообще, конечно, от баб на рыбалке одни неприятности. Хотя, справедливости ради, и не от всех. Вот, к примеру, супруга Виталия Евгеньевича утопла, поскользнувшись на камне, когда пыталась перейти речку вброд. Так что проблем от нее не успело случиться. А Клавдию Михайловну, которую Петр Семенович вместе с Евгением Львовичем вытаскивали из воды пожарным багром, как позже выяснилось, супруг маленько притопил. Как раз, таки, Валентин Сергеевич, который позже сам поплыл рыбам на обед. Ну, а Елизавета Петровна, как и Семен Ильич, тоже не нашла счастья в браке. Правда с ней обстояло не совсем ясно — сама она утопилась или помог кто?..

В общем, многих еще довелось повылавливать Петру Семеновичу вместе с Евгением Львовичем. Ох, многих. А скольких еще предстоит?

— Но, конечно, щук с хариусами вылавливать куда как приятнее. — подумал Петр Семенович и шагнул в воду, вслед проплывающему Евгению Львовичу…

Маски

— Здравствуй, дорогая! Как прошел день?

— Здравствуй, милый! Да ничего особенного: ходила по магазинам, встречалась с подружкой. А ты как? Задержался сегодня…

— Целый день дурацкие совещания. А собрался домой ехать — машина забарахлила. Пока разобрался в чем дело… Пришлось повозиться. Но теперь все в порядке.

— Ну и замечательно! Давай ужинать, милый. Только помойся сначала — вон как весь бензином провонял.

— Хорошо, дорогая…

Она нежно поцеловала его в щеку и пошла на кухню накрывать на стол. Она была уверена в себе: он ни за что не обратил бы внимания на случайный короткий волос на ее одежде, случись ей не заметить его раньше; он никогда не услышал бы запаха другого мужчины, благодаря насыщенному женскому парфюму; и уж, конечно же, неоткуда было бы взяться случайному следу от помады, что не редко бывает с мужчинами…

А что мог противопоставить он? Тщательно осмотреть себя на предмет женских волос и следов женских губ, да как следует измазаться в бензине, плюхнув малую толику на носовой платок («больше нечем было вытереть руки, дорогая»). Ведь чуткий женский носик ни за что не распознал бы в грубом запахе бензина следов другой женщины…

Городской совет

Городской совет работал настолько слаженно, что казалось, будто он представляет собой единую голову: товарищ Языков задвигал с трибуны лозунги, после которых товарищ Зубов скалился, а товарищ Губов, оттопырив нижнюю губу, тщательно записывал. Товарищ Ресницын отчаянно хлопал, товарищ Глазов пучился на трибуну, а товарищи Щекин и Ноздрев важно раздувались и благосклонно кивали оратору. Товарищ Бровьев, хмурясь, что-то говорил товарищу Лобову, а тот, в свою очередь, почесывая морщины, добродушно улыбался. Товарищ Ухов старался прислушаться к оратору, но ни черта не слышал и отчаянно краснел. Вечно недовольный товарищ Скулов поигрывал желваками, ожидая, когда, наконец, товарищ Головин почешет затылок и объявит перерыв.

И даже присутствующий представитель общественности товарищ Задов не портил общего впечатления: рассматривая членов совета, он скептически улыбался, давая понять, что все принимаемые тут решения — общественности мало интересны и совершенно не волнуют.

Удивительная история

Эта, поистине удивительная история, началась так: довольно пакостным хмурым осенним утром, Петр Семенович, пребывая в припротивнейшем расположении духа, решил манкировать своими служебными обязанностями и остаться дома. И даже предупреждать никого не стал по этому поводу — мол, идите к черту и все тут.

Он отключил домашний телефон, сломал дверной звонок и, чтобы уж совсем наверняка никуда не ходить, забил гвоздь в замочную скважину. После чего, с одной стороны довольный собой, а с другой чувствуя себя еще более омерзительнее, Петр Семенович прошествовал в опочивальню и затаился на кровати под кучей одеял и подушек. И вскоре забылся беспокойным сном.

На следующее утро Петр Семенович опять никуда не пошел, так как до вечера прождал слесаря, чтобы тот восстановил дверной замок. И на третий день ему пришлось остаться дома, так как слесарь наотрез отказался вскрывать дверь без присутствия участкового. Поэтому пришлось прождать весь день, когда тот вернется с участковым.

Пришлось прождать их и на четвертый день, так как участковый сам вскрывать двери не стал, а слесарь с самого утра оказался невменяем.

И лишь на пятый день к вечеру замок наконец-то вскрыли, и Петр Семенович получил возможность выйти из дома. А поскольку вечер пятого дня являлся вечером пятницы, и уже никуда не нужно было идти, то и субботу и воскресенье Петр Семенович просидел дома. И лишь только в понедельник он взял себя в руки и вышел на службу.

Вот какая удивительная история.

Ах, да! Мы совсем забыли сказать, что Петр Семенович по службе исполнял обязанности начальника одной мелкой конторы и, что самое главное, ключи от входных дверей были только у него. Так что совершенно очевидно, что остальные сотрудники этой конторы остались весьма довольны таким положением вещей. Особенно учитывая тот факт, что Петр Семенович засчитал им эти дни как рабочие, понимая, что вынужденная неделя прогулов сотрудников всецело его собственная вина.

Мелкая неприязнь

Петр Ильич выглянул из окна своей квартиры, находящейся на девятом этаже, и посмотрел вниз: там, прямо у подъезда разлегшись на скамейке, видимо разморившись на солнышке, спал Аркадий Витальевич, приходившийся Петру Ильичу соседом.

Надо сказать, что Петр Ильич своего соседа недолюбливал, хотя и сам не мог точно сказать отчего. Просто какая-то внутренняя малообъяснимая неприязнь. Может быть оттого, что сосед постоянно что-то сверлил и долбил, или же может быть оттого, что был приличным грубияном и драчуном и воровал газеты из почтового ящика, а может быть и вовсе из-за того, что когда-то увел жену Петра Ильича. В общем, трудно определить природу этой мелочной неприязни.

Но зато эта неприязнь вполне оправдывает то, что Петр Ильич изловчился и смачно плюнул на Аркадия Витальевича и тут же спрятался за шторами. Однако последний, заполучив в лицо гнев Петра Ильича, совершенно никак не отреагировал. Даже, насколько можно было судить с высоты девятого этажа, и бровью не повел.

Тогда Петр Ильич немного осмелел и запустил в Аркадия Витальевича куриным яйцом. Бросок оказался точным, и даже с высоты было видно, как лицо Аркадия Витальевича обтекает желтой массой. Однако тот на удивление даже не пошевелился.

Тогда еще больше осмелевший Петр Ильич плюхнул на соседа целое ведро воды. Но, кроме того, что лицо Аркадия Витальевича отчистилось от желтка, никакого иного эффекта не последовало.

Тут Петр Ильич уже не просто осмелел, а даже несколько вошел в раж: в Аркадия Витальевича последовательно полетели два десятка куриных яиц, четыре горшка с геранью, набитое доверху мусорное ведро, утюг бывшей супруги, гладильная доска, маленький кухонный телевизор, большой телевизор из гостиной, обеденный стол, диван, кровать, холодильник «Лысьва» и, в довершении всего, Петр Ильич прыгнул на Аркадия Витальевича сам.

И уже на подлете Петр Ильич разглядел, что Аркадий Витальевич не на скамейке лежит, которой, к слову, и отродясь у подъезда не было, а в натуральном гробу…

В общем, когда родственники наконец-то вышли из подъезда, дабы отправить усопшего в последний путь, то изрядно поразились увиденному. А безутешную вдову, говорят, увезли в психиатрическую больницу.

Такие дела.

Коварный план

— Знаете, Петр Сергеевич, — сказала Анна Семеновна, ковыряясь одной рукой в редких зубах ржавым гвоздиком, а другой в копне давно не мытых волос, — Я на вас просто удивляюсь: телевизора вы со мной не смотрите, на танцы со мной не ходите, уперлись в свои книжки, как не пойми кто, прости господи. Эвон — вообще на меня никакого внимания не обращаете! А ведь я женщина, мне внимание требуется! А без внимания я быстро увяну и захирею! И вообще — могу даже умереть от тоски!

Ничего не сказал Петр Сергеевич в ответ, а только еле заметно улыбнулся, хитро прищурился и еще сильнее углубился в чтение фолианта…

Кому какое дело?

Захотелось мне тут, грешным делом, накидать злободневную статейку про инженера Синицына, который, пребывая в состоянии, что называется, оторви и выбрось, пришел к директору фабрики по производству лубяных изделий и прямо с порога начал хамить, как у себя дома.

А у директора, надо сказать, тоже все обстояло не благополучно с настроением, так что драка вышла знатная. Благо лубяных изделий было в достатке.

А потом я подумал и решил, что, в сущности, кому какое дело до инженера Синицына и его душевных метаний? Так что не стану я писать никаких статеек, а расскажу вам лучше что-нибудь на женскую тему.

Например, о супруге инженера Синицына — Ефросинье Агафоновне Синициной-Штепсельбах и о ее романе с директором фабрики по производству лубяных изделий.

А впрочем, кому какое дело до душевных метаний какой-то там взбалмошной дамочки? Лучше, конечно, послушать что-нибудь из разряда криминальной хроники.

Например, о гражданке Таракановой, которая, находясь в состоянии, что называется, оторви и выбрось, зверски забила на смерть обручальным кольцом своего мужа — директора фабрики по производству лубяных изделий.

Но, положа руку на сердце, кому какое дело, до каких-то там бытовых разборок неуравновешенных супругов?

Так что, куда ни плюнь — а рассказывать совершенно не о чем.

Так что адью-с вам, и не кашлять!

Клуб двенадцати разгневанных мужчин

Каждую субботу, а иногда и в остальные дни, в заброшенном загородном домике собирались двенадцать разгневанных мужчин и начинали лупить друг друга, изливая свой гнев.

— Я вам, милостивые государи, так скажу: того, кто изобрел дверные косяки, я бы на этом же косяке и вздернул! У меня на ногах ни одного живого пальца не оставши! — шипел Александр Петрович и бил Бориса Витальевича кулаком в морду.

— Косяки — это что! Вот знали бы вы, господа, как обидно прижигать руки утюгом! — отплевываясь кровью кричал Борис Витальевич, досаждая ногой лицу Валентина Прокопьевича.

— Утюги? Косяки? А вам доводилось ли когда защемлять пальцы в дверях? И получать при этом этой самой дверью, простите, в рыло? — возмущался Валентин Прокопьевич, дергая лицом и пиная в живот Геннадия Семеновича.

— Какие-то вы, право, неуклюжие, господа! Видно, вам на голову никогда не падала лепнина с фасадов, кирпичи, сосульки и, что самое возмутительное, птичьи, простите, фекалии! — извиваясь от боли в животе, кричал Геннадий Семенович, прикладывая, при этом, кулачные компрессы к ушам Дмитрия Ивановича.

— Фекалии? Да что вы знаете о фекалиях?! — истошно вскричал Дмитрий Иванович, держась за уши и отчаянно лягая Егора Кузьмича.

От вопля Дмитрия Ивановича драка на мгновение прекратилась и все посмотрели на него с уважением — уж кому-кому, а Дмитрию Ивановичу от фекалий доставалось изрядно.

Затем драка продолжилась.

— Знаете, господа, все, что вытворяет наше правительство, меня изрядно бесит! Ей богу! — меняя тему, крикнул Егор Кузьмич, разминая при этом лицо Евгения Петровича.

— Согласен с вами! Там же ни одного приличного человека нет! Кухарки да коррупционеры! — кричал Евгений Петрович, создавая предпосылки к посещению травматолога Зиновием Алексеевичем.

— А милиция? Вы только посмотрите, что они творят! Это же караул просто! — заходился в исступлении Зиновий Алексеевич, залепляя крученые по глазам Ивана Сергеевича.

— Да что тут говорить! Вон, нашего участкового возьмите — грубиян и алкоголик! — кричал Иван Сергеевич, вслепую валтузя по чему придется Константина Дмитриевича.

— А медицина, господа! Мало того, что эти эскулапы дерут в втридорога, так еще и живого до смерти залечат! И не дай бог заболеть по-настоящему! — визжал Константин Дмитриевич, откручивая нос Леониду Михайловичу.

— А я вот с Александром Петровичем согласен — все беды от «косяков»! Вы же только посмотрите — наркоман на наркомане! — гнусавил Леонид Михайлович, смачно прикладывая в челюсть Михаилу Анатольевичу.

— Да что тут говорить, господа — каков пастух, такова и паства! Уж все мы знаем, что откуда гнить начинает! Хотя все уже в таком состоянии, что, пожалуй, гнить больше и нечему… — злобно шепелявил Михаил Анатольевич, душа Александра Петровича.

И вся эта вакханалия духа продолжалась до тех пор, пока кто-нибудь из двенадцати разгневанных мужчин не терял сознания. После чего драка прекращалась, пострадавшим оказывалась медицинская помощь, и текущее заседание клуба считалось закрытым.

Писатель эротического жанра

Елизар Олегович Звездный, под старость лет, решил не с того, ни с сего, стать писателем. И не просто писателем, а непременно эротического жанра.

Раздевшись донага, Елизар Олегович сел за стол, положил перед собой чистый лист бумаги, поставил чернильницу и оправил гусиное перо — именно так он представлял себе антураж настоящего писателя эротического жанра.

На секунду зажмурился и обмакнув перо в чернильницу, почему-то начал с середины:

«Феофан прижался лобом к ее пышущим исполинским персям, и чуя раскаленный жар печи ниже пояса, немедля вспотел и отчего-то сник…»

Фраза показалась Елизару Олеговичу настолько полной и всеобъемлющей, что он радостно вскочил из-за стола, натянул сиреневые в горошек подштанники, схватил рукопись и помчался в редакцию.

Более Елизара Олеговича Звездного никто и никогда не видел. Видать, сгорел в жаре той печи…

Муха

Михаил Петрович зашел домой, разделся, весело подмигнул себе в зеркало и прошел в гостиную.

— Ах ты ж! — вскричал он и схвативши мухобойку стал гонять по гостиной Елизавету Павловну. — Пшла вон, скотина! Фу!

— Дурак! — кричала Елизавета Павловна искусно уворачиваясь от мухобойки. — Дикарь! Я вам в борщ плюну!

— Пшла вон немедля! — кричал Михаил Петрович, прыгая через стол и стулья. — Я тебе плюну! Я в тебя сейчас сам плюну! Пшла, сказал!

— Только плюнь, скотина! — кричала Елизавета Павловна, прыгая по шкафам и сервантам. — Со свету сживу! Старый козел!

— Ах так?! Ну все! Ты меня достала! — крикнул Михаил Петрович и изловчившись приложился мухобойкой по Елизавете Павловне.

Елизавета Павловна жалобно пискнула и замертво упала на пол, очень трогательно подергивая лапками.

А Михаил Петрович громко высморкался и пошел на кухню пить чай с малиновым вареньем.

Хрен собачий

Жила-была собака. Скажем, Тузик, ну или, там, Шарик — не важно. И вот этот Тузик-Шарик, как и любая пёсья порода, вполне себе был не дурак пожрать какого-нибудь мяса. Но в отличие от других псов, этот Шарик-Тузик к тому же еще был редкостным гурманом. И жрал он спертое у людей мясо исключительно с различными пёсьими травками. И иногда так, что невозможно было понять, чего он сожрал больше — мяса или травы.

И вот однажды, в поисках разнообразия, Тузик-Шарик отрыл где-то необыкновенный корешок, от которого так забавно крутило и корежило, и жгло внутри, что если не заесть его хорошим куском мяса, то хоть ложись и помирай. А вот если его сожрать вместе с мясом, то вкус получался прямо-таки необыкновенный и мясо казалось еще вкуснее, чем с обычной пёсьей травкой.

А надо сказать, что произошли эти события, когда человек еще не подозревал о существовании такого удивительного корня. А когда обратил внимание на то, что собака сперла у него кусок мяса, и теперь жрет его вместе с каким-то белым корешком, то весьма заинтересовался таким случаем. И, отобрав у Шарика-Тузика корешок, попробовал сам, прохрипел «Хрррннн!!!» и остался весьма доволен произошедшим эффектом.

Так что теперь нам совершенно понятно, откуда пошло выражение «Хрен Собачий»

Светлый праздник

— Дмитрий Петрович, голубчик! Я в некотором затруднении и хотела бы с вами посоветоваться.

— Я весь во внимании, Екатерина Матвеевна.

— У вас, Дмитрий Петрович, на сколько я помню, скоро именины…

— Мне приятно, что вы об этом помните, Екатерина Матвеевна.

— Да, конечно, Дмитрий Петрович. Так вот, я хотела бы обсудить с вами, кого из гостей вы намерены пригласить.

— Вот как? Ну что же, здесь нет никакого секрета! Во-первых, Степана Семеновича…

— Ах, нет!

— Что такое, Екатерина Матвеевна?

— Мне кажется это невозможным, Дмитрий Петрович. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, но я бы не хотела видеть на этом празднике Степана Семеновича.

— Но как же? Степан Семенович мой хороший друг и…

— Ах, нет, Дмитрий Петрович! Если я вам хоть чуточку дорога, то прошу вас не приглашать Степана Семеновича.

— Но почему же?

— Видите ли, Дмитрий Петрович, Степан Семенович имеет обыкновение после обильных возлияний вести себя крайне неприлично в женском обществе. А вы ему в этом только потакаете. Мне бы не хотелось краснеть перед остальными гостями за такое непорядочное поведение с его стороны. Давайте уж в этот раз обойдемся без его присутствия. Я вас очень прошу. Или выбирайте, кого вам будет приятнее видеть на вашем светлом празднике — меня или его. Тем более, что со Степаном Семеновичем вы и так можете встретиться в любое время.

— Хм… Что-то я не замечал за ним чего-либо предосудительного в отношении дам…

— Вы не замечаете, а вот другим, как раз, очень даже все заметно.

— Ну хорошо, не будем спорить, извольте. С ним мы встретимся в другой раз. Вы довольны?

— Спасибо, Дмитрий Петрович. Это очень любезно с вашей стороны. А кого еще вы намерены пригласить?

— Так… Ну, супругов Парадуевых — Ольгу Михайловну и Сергея Никитича…

— Ах, Дмитрий Петрович! Только не это!

— Они-то чем вам не угодили, Екатерина Матвеевна?!

— Дмитрий Петрович, ну вы же не хотите скандалов?

— Каких еще скандалов?

— Ну вы же знаете, что после обильных возлияний у них начинается выяснение отношений, заканчивающееся битьем посуды и дракой с остальными гостями! Это же будет форменный скандал!

— Дракой? Почему дракой?

— Ну вы же знаете, что после выяснения отношений с мужем, Ольга Михайловна в отместку начинает вешаться на всех посторонних мужчин! И конечно же, что и Сергей Никитич в отместку ей начинает ударять за посторонними дамами. И в итоге все перерастает в драку!

— Ну тут вы утрируете, Екатерина Матвеевна! То что вы называете вешаться на посторонних — это всего-лишь безобидные танцы, а выяснение отношений — это просто такая манера общения у Парадуевых. Ну, а уж посуду все начинают колотить, после, как вы говорите, обильный возлияний.

— И все же, Дмитрий Петрович, я настаиваю, что бы вы не приглашали Парадуевых на празднование именин. Вы же сможете с ними встретиться и в другое время, если вам так хочется их видеть. Но в это светлый праздник, уж пожалуйста, давайте обойдемся без них. Если, конечно, я вам дорога, и мое душевное спокойствие для вас хоть что-то значит.

— Ну хорошо-хорошо! Бог с вами! Не буду звать Парадуевых! Я сними и со Степаном Семеновичем в другой раз встречусь. Вы довольны?

— Вы только не подумайте, Дмитрий Петрович, что я имею какой-то злой умысел! Вы поймите меня правильно: мне просто очень хочется, чтобы в такой светлый праздник, как ваши именины, ничто не омрачало нашего настроения! Мне хочется, чтобы все были счастливы в такой знаменательный день!

— Ну я же согласился уже, Екатерина Матвеевна. Встречусь с ними позже.

— Вот и прекрасно, Дмитрий Петрович. А кого еще вы хотели пригласить?

— Да, собственно… Хотел Федора Ильича, да он после обильных возлияний начинает петь не совсем приличные песни, так что в другой раз…

— Очень правильно, Дмитрий Петрович!..

— Хотел Семенова, так тот любит громкие дискуссии, тоже после обильных возлияний…

— Правильно, Дмитрий Петрович, зачем нам дискуссии?

— Хотел Валентина Карловича, да он, после обильных возлияний, любит пострелять из нагана…

— Ох!..